«Ба и Ка: Исповедь Белого Сокола»

***

«Я сплю в постели человека, чьим именем пугают детей шезму, и жду, когда он прикажет мне умереть. Разве может быть что-то более абсурдное и жалкое?» Эва открыла глаза, глядя в высокий, задрапированный светлой тканью свод потолка. Комната тонула в густых сумерках грядущего вечера. Мышцы все еще ныли тупой, тянущей болью, но слабость, приковывавшая ее к матрасу последние сутки, отступила. Целебные мази Ливия и глубокий сон сделали свое дело — тело шезму, привыкшее к постоянным лишениям и изматывающим переходам по пустыне, восстанавливалось на удивление быстро. Она медленно села на постели, откинув в сторону тяжелое льняное покрывало. Прохладный воздух покоев коснулся разгоряченной кожи. Эва обвела взглядом просторное помещение, и каждый предмет здесь кричал о своем хозяине. Стойки с тяжелым тренировочным оружием, стопки свитков с донесениями от разведчиков, массивный стол из темного дерева. Никаких лишних украшений, никаких излишеств. Клетка из золота и льна, выход из которой охраняла личная стража Белого Сокола. Тяжелые шаги за дверью заставили ее внутренне подобраться. Замок сухо щелкнул, и створка отворилась, впуская в комнату Верховного Эпистата. Амен вошел внутрь, и пространство покоев мгновенно сжалось, подчиняясь его давящей, колоссальной энергетике. Он выглядел уставшим — под светлыми, штормовыми глазами залегли едва заметные тени, а подбородок покрывала жесткая щетина, но от этого его хищный, опасный вид становился лишь острее. Не проронив ни слова, он пересек комнату и бросил на край кровати, прямо к ногам Эвы, сверток грубой ткани. — Одевайся, — сухо скомандовал Эпистат, отворачиваясь к столу и принимаясь перебирать какие-то папирусы. — Мы выступаем через час. У восточной границы Фив новая вспышка. Тизиан и охотники уже стягиваются туда. Ты пойдешь со мной и покажешь, где прячутся марионетки, прежде чем они ударят нам в спину. Эва потянулась к свертку. Развернув его, она скептически изогнула бровь. Это были два женских платья из плотного, некрашеного льна. Глухие вороты, длинные рукава и тяжелые, путающиеся в ногах подолы. Видимо, Тизиан или кто-то из слуг притащил первое, что попалось под руку на городском рынке. Она приложила к себе одно из платьев, оценивая его крой. Одежда была добротной, скрывающей фигуру от чужих глаз, но в ней таилась смертельная опасность. «В этой мешковине я даже шагу не смогу ступить, не наступив на собственный подол. Если на меня бросится восставший мертвец, я просто не успею увернуться», — холодная логика выживания мгновенно вытеснила любые мысли о приличиях. Шезму не носили такие доспехи из ткани. Шезму носили то, что позволяло им исчезать в тенях и двигаться со скоростью пустынной гадюки. Взгляд Эвы скользнул по прикроватному столику, на котором Ливий оставил поднос с кувшином воды и фруктами. Рядом с надкушенным инжиром тускло поблескивал небольшой, но остро заточенный нож с костяной рукоятью. Она без колебаний сгребла нож со стола. Резкий, трескучий звук разрываемой ткани разорвал тишину покоев. Эва безжалостно прошлась лезвием по подолу, вспарывая плотный лен. Она отсекла лишнюю длину, превращая нижнюю часть платья в подобие набедренной повязки с экстремально высокими разрезами по бокам. Ткань больше не сковывала ее стройные, длинные ноги. Затем лезвие скользнуло выше, отсекая тяжелый ворот и рукава. Звук рвущихся нитей заставил Амена замереть. Он медленно повернул голову, отрывая взгляд от свитков. То, что предстало его взору, заставило Эпистата забыть, как дышать. Эва стояла посреди его покоев, отбрасывая в сторону ненужные обрезки ткани. От скромного платья не осталось почти ничего. Теперь на ней была лишь короткая юбка, едва прикрывающая упругие ягодицы и открывающая вид на женственные, крутые бедра при каждом малейшем движении. Верхняя часть превратилась в узкий топ, плотно обтягивающий грудь. Между ними осталась обнаженной изящная линия талии и плоский живот, на бледной коже которого все еще виднелись желтеющие следы его собственных пальцев. Она выглядела дерзко, дико и невыносимо соблазнительно. Словно жрица забытого, темного культа, готовая к кровавому танцу. Кадык Амена дернулся. Он тяжело сглотнул, чувствуя, как внутри стремительно поднимается глухая, обжигающая волна. Его зрачки расширились, поглощая штормовую радужку, когда взгляд, помимо его воли, скользнул по открытой коже девчонки, задерживаясь на изгибе ее талии и длинных ногах. Воздух в комнате внезапно стал слишком плотным, слишком горячим. — Это что такое? — голос Эпистата прозвучал пугающе тихо, с жесткой, почти звериной хрипотцой. Эва подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни капли раскаяния. Она прекрасно понимала, что ходит по острию ножа, провоцируя его в его же собственной спальне, но упрямство и желание вернуть себе хотя бы крошечную часть контроля над своей жизнью брали верх. — Мне так удобно двигаться, — небрежно пожала плечами она, отбрасывая нож обратно на поднос. — Я не смогу уворачиваться от гниющих когтей марионеток Саамона, если запутаюсь в трех метрах грубого льна. Я шезму, Эпистат, а не храмовая девственница. Мне нужна свобода. Амен молчал. Его огромные руки, опущенные вдоль тела, медленно сжались в кулаки. Костяшки побелели от напряжения. Внутри него боролись два абсолютно разрушительных желания: подойти, схватить ее за эти открытые бедра и впечатать в стену, заставив замолчать, или сорвать с нее остатки этого издевательского наряда, разорвав его в клочья. То, как она стояла перед ним — бесстрашная, полуобнаженная и дерзкая, — сводило его с ума, выбивая почву из-под ног. Он шагнул к ней. Всего один тяжелый шаг, но Эва инстинктивно напряглась, чувствуя исходящую от него колоссальную, подавляющую энергию хищника, готового к броску. Но Амен остановился. Сцепив челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки, он резко отвернулся к деревянной стойке, сорвал с крючка объемный плащ из темной шерсти и с силой бросил его в нее. Ткань накрыла Эву с головой. — Накинь это, — глухо, сквозь зубы прорычал он, даже не глядя в ее сторону. — И не смей снимать, пока я не прикажу. Иначе ты не доживешь даже до переулка — мои же люди перережут тебе глотку, приняв за портовую девку, решившую поиграть со смертью. Эва стянула плащ с лица и плотно закуталась в него, пряча свою дерзость под слоями темной ткани. Но даже сквозь грубую шерсть она чувствовала на себе отголоски его тяжелого, потемневшего взгляда. Они покинули покои, двигаясь по глухим, безлюдным коридорам лагеря. Амен шел впереди — бесшумно, стремительно, словно надвигающаяся песчаная буря. На заднем дворе, освещенном лишь бледным, призрачным светом луны, их уже ждал оседланный боевой конь. Огромный вороной жеребец недовольно всхрапнул, переступая тяжелыми копытами по утоптанной земле. Одно его присутствие внушало трепет. Эва замерла на полпути. Шезму привыкли стирать ноги в кровь, скрытно пересекая пустыню, или трястись на жестких досках в повозках торговцев. Но забираться на спину такого чудовища? У нее не было ни малейшего понятия, как удержаться в седле. — Я не поеду на нем, — категорично заявила она, делая шаг назад в спасительную тень стены. Амен даже не удостоил ее взглядом. Он подошел вплотную, и прежде чем Эва успела издать хотя бы звук протеста, его огромные, горячие ладони бесцеремонно нырнули под полы шерстяного плаща. Жесткие пальцы безошибочно легли прямо на ее обнаженную талию, обжигая кожу. Короткий рывок — и Эва взмыла в воздух, словно ничего не весила. В следующее мгновение она с глухим стуком приземлилась в кожаное седло, чудом успев перекинуть ногу. Не дав ей опомниться, Эпистат одним слитным, мощным движением запрыгнул следом. Пространство мгновенно исчезло. Амен оказался непозволительно близко, вжимаясь широкой, литой грудью прямо в ее лопатки. Его длинные, мускулистые руки протянулись по обе стороны от ее тела, перехватывая жесткие кожаные поводья. Эва оказалась намертво заперта в живой, пульсирующей жаром мужской клетке. — Держись за луку, — сухо скомандовал он где-то над ее макушкой. Конь взял с места в галоп. От резкого, мощного рывка Эва потеряла равновесие. Ее пальцы соскользнули с гладкого дерева седла, и она по инерции откинулась назад. Ее округлые, женственные бедра, скрытые сейчас лишь тонкой тканью перешитой юбки, скользнули по коже и с силой впечатались прямо в пах Эпистата. Эва судорожно вдохнула, широко распахнув глаза. Сквозь слои ткани она отчетливо, до пугающих мурашек вдоль позвоночника, почувствовала то, что не должна была. Мужское тело позади нее отреагировало на это случайное, жесткое трение мгновенно и предельно физиологично. Он был твердым, как камень. От этого шокирующего осознания краска залила ее лицо, а внизу живота стянулся тугой, горячий узел. Каждое движение скачущего галопом коня заставляло ее снова и снова скользить, непреднамеренно прижимаясь к нему, превращая эту ночную вылазку в изощренную, сводящую с ума пытку. Она отчаянно попыталась податься вперед, чтобы разорвать этот невыносимый, постыдный контакт, но сильные руки Амена, натянутые как стальные канаты, не давали ей сдвинуться ни на дюйм. — Перестань елозить, — хрипло, на грани глухого рычания выдохнул Эпистат прямо в ее ухо. Его дыхание обожгло чувствительную кожу на шее, заставив Эву крупно вздрогнуть. В его голосе звенело такое колоссальное напряжение, словно он держался на одних только инстинктах, готовых сорваться в любую секунду и разорвать остатки самоконтроля в клочья. Страх смешался с незнакомым, тягучим и темным возбуждением, но гордость шезму не позволила ей промолчать. Эва крепче вцепилась в луку седла побелевшими пальцами, отчаянно пытаясь скрыть предательскую дрожь во всем теле, и чуть повернула голову. — Какое исключительное гостеприимство, Эпистат, — процедила она тихим, язвительным шепотом, который сквозь шум ветра предназначался только для него. — А я думала, Верховный судья умеет держать себя в руках. Пальцы Амена на поводьях сжались с такой силой, что кожа угрожающе скрипнула. Его бедро жестко, абсолютно собственнически прижалось к ее ноге, блокируя любые попытки отодвинуться. — Еще одно слово, — его голос был похож на скольжение тяжелой стали по камню, — и я сброшу тебя с коня прямо на полном ходу. А потом подберу то, что от тебя останется. Эва упрямо стиснула зубы и отвернулась, глядя в кромешную темноту проносящихся мимо пустынных улиц Фив. Она чувствовала, как тяжело и неровно бьется его сердце за ее спиной, и как раскаленная мужская плоть реагирует на каждое движение скакуна. Поездка в квартал зараженных стремительно превращалась в балансирование на грани безумия, где каждый пройденный метр только сильнее разжигал искрящее напряжение, готовое вот-вот взорваться. Бешеный галоп оборвался так же резко, как и начался. Вороной жеребец с хриплым храпом замер на узкой, кривой улице окраинных трущоб, взметая копытами тучи сухой, въедливой пыли. Гнетущая реальность зараженного квартала мгновенно вытеснила дурман искрящего напряжения, заменяя его тяжелым, осязаемым предчувствием надвигающейся резни. Амен спрыгнул на землю первым, даже не дожидаясь, пока конь полностью остановится. В его движениях не было ни капли прежней тяжеловесности — лишь сухая, хищная стремительность. Он обернулся и, не дав Эве шанса спуститься самостоятельно, снова перехватил ее за открытую талию, грубо сдергивая из седла. Она не удержалась на ногах. От резкого рывка тяжелый шерстяной плащ, никак не закрепленный на плечах, соскользнул вниз и бесформенной грудой рухнул в пыль. Ночной, остывший воздух пустыни ударил по разгоряченной коже шезму. Эва осталась стоять посреди улицы в своем перекроенном, провокационном наряде, выгодно подчеркивающем каждый изгиб ее фигуры. Тизиан, вышедший из тени полуразрушенного глинобитного дома, на секунду замер. Его взгляд невольно скользнул по обнаженным бедрам девчонки и ее плоскому животу. Но эта заминка длилась ровно мгновение. Амен сделал неуловимый шаг в сторону, почти полностью заслоняя Эву своей исполинской фигурой, и бросил на друга такой темный, предупреждающий взгляд, что правая рука Эпистата поспешно перевел глаза на рукоять своего меча. — Мы прочесали два переулка, — тихо, по-военному четко доложил Тизиан, делая вид, что ничего не заметил. В десяти шагах позади него замерли еще четверо охотников с обнаженными клинками. — Пусто. Ни живых, ни мертвых. Но дозорные клялись, что видели здесь целую стаю зараженных полчаса назад. — Они не могли уйти далеко, — ровным тоном ответил Амен. Холодная сталь хопеша с тихим шелестом покинула ножны. Он чуть повернул голову, глядя на Эву через плечо. — Ищи. Эва глубоко вдохнула спертый воздух трущоб. Никакой обсидиановой маски. Никаких трансов и погружений. Сейчас ей нужно было опираться лишь на свои первобытные инстинкты некроманта, на ту самую темную кровь, что текла в ее венах. Она закрыла глаза, отсекая звуки шагов охотников, скрип кожаных доспехов и шелест ветра. Внутри нее образовалась та самая звенящая, идеальная пустота, о которой говорил Сет. И на фоне этой пустоты реальность начала искажаться. Мир живых пульсировал теплом, но Эва искала другое. Она искала мертвый холод. Липкие, тягучие сгустки чужой, гниющей энергии, которые оставляли после себя марионетки Саамона. И она их нашла. Они не ушли. Они были повсюду. Сгустки холода облепляли их со всех сторон, словно невидимая, сжимающаяся петля. «Они не прячутся. Они ждут в засаде». Эва резко распахнула глаза, и в этот момент ночную тишину разорвал оглушительный треск проламывающейся глины. — Наверху! Слепые зоны! — во весь голос закричала она, отскакивая назад. С ветхих, плоских крыш окружающих домов прямо на головы охотников посыпался жуткий, смертоносный дождь. Десятки тел, изломанных, покрытых черными язвами и ведомых чужой волей, обрушились в узкий переулок. Началась настоящая мясорубка. Тизиан едва успел поднять щит, отбрасывая от себя первого восставшего. Охотники сомкнули строй, рубя наотмашь, но марионетки не чувствовали боли, не боялись ран и лезли вперед с пугающим, звериным упорством. Амен превратился в воплощение первобытного хаоса. Его колоссальная физическая сила, помноженная на идеальную боевую выучку, делала его несокрушимым. Он не просто отбивался — он прорубал сквозь толпу мертвецов кровавую просеку. Тяжелый изогнутый хопеш в его руках порхал с легкостью тростниковой трости. Один точный, сокрушительный удар — и голова восставшего слетает с плеч. Удар ногой в грудь — и тварь отлетает на несколько метров, сминая собой других. Эва стояла у стены, сжимая в руке короткий кинжал, который дал ей Эпистат. Она уворачивалась от брызг черной, зараженной крови, с ужасом и невольным, больным восхищением наблюдая за тем, как сражается Белый Сокол. Он был страшен. Смертоносен. Идеален в своей жестокости. Его белые волосы разметались, обнаженный торс блестел от пота, а в глазах горела ледяная ярость палача. Но марионеток было слишком много. Саамон явно решил преподать им урок. Строй охотников дрогнул, когда двое мертвецов прорвались сквозь защиту Тизиана. Один из них, с наполовину снесенной челюстью, дико зарычал и, оттолкнувшись от каменной кладки, прыгнул прямо на Эву. Его гниющие пальцы с обломанными ногтями потянулись к ее открытому горлу. Времени на размышления не осталось. Смерть в образе марионетки Саамона летела прямо в лицо, и единственной защитой Эвы была её собственная ловкость. Она не стала пятиться — мертвец был быстрее. Вместо этого Эва резко рухнула вниз, используя ту самую свободу движений, ради которой порезала платье. Её красивые, стройные ноги, теперь полностью открытые, сработали как пружины. Она сделала резкий, низкий перекат по грязной, утоптанной земле, проскальзывая под летящей на неё тварью. Гниющие когти пронеслись в миллиметре от её плеча, лишь вспоров воздух там, где мгновение назад было её горло. Мертвец с глухим стуком врезался в стену дома, но мгновенно развернулся, ориентируясь не на зрение, а на тепло живого тела. Эва едва успела вскочить на ноги, тяжело дыша, пыль запорошила её лицо и обнажённый живот. У неё не было ни кинжала, ни магии, способной остановить эту тварь. Восставший снова бросился в атаку. Теперь он действовал хитрее — не прыгал, а надвигался, широко расставив руки, загоняя её в угол между стеной и сломанной телегой. Эва сделала ложное движение влево, заставив труп метнуться туда, и резко рванула вправо, пытаясь прорваться к центру переулка. Но она недооценила скорость марионетки. Тварь перехватила её. Гниющие пальцы мертвой хваткой сомкнулись на её бледном предплечье. Холод гниения мгновенно проник под кожу, вызывая тошнотворный спазм во всем теле. Эва вскрикнула, не от боли, а от дикого отвращения. Она со всей силы ударила восставшего голой ногой в колено, надеясь сломать сустав, но труп даже не дрогнул. Он просто дернул её на себя, и Эва, не удержавшись, рухнула спиной на жесткую, покрытую грязью землю. Мертвец навалился сверху. Его зловонное дыхание ударило ей в лицо. Тварь широко раскрыла пасть, в которой виднелись обломки чёрных зубов, и потянулась к её шее. Эва, задыхаясь от ужаса, упёрлась обеими руками в грудь мертвеца, чувствуя под пальцами склизкую, гниющую плоть. Её обнажённые ноги отчаянно скребли по земле, пытаясь сбросить с себя чудовищную тяжесть, но силы были не равны. Гниющие когти впились в плечи, раздирая бледную кожу до крови. «Это конец. Я умру здесь, в этой грязи, разорванная трупом...» — мысль пронеслась в голове ледяной вспышкой отчаяния. В этот момент воздух в переулке словно взорвался. Краем глаза, сквозь пелену слёз и пыли, Эва заметила мелькнувшую белую тень. Это был не человек. Это был разъярённый демон в облике Верховного Эпистата. Амен заметил, что Эва в беде, когда она упала. Глухой, звериный рык вырвался из его груди, перекрывая шум битвы. Он бросил своего противника на Тизиана и с нечеловеческой скоростью преодолел разделявшее их расстояние. Он не стал использовать хопеш — боялся задеть девчонку. Амен на полном скаку, словно таран, врезался плечом в навалившегося на Эву мертвеца. Чудовищная сила удара выбила из марионетки дух, которого там и так не было. Труп с хрустом оторвался от Эвы и отлетел на несколько метров, с глухим стуком впечатавшись в стену дома. Но Эпистат на этом не остановился. Он был в ярости. Первобытной, дикой боевой ярости. Он одним прыжком настиг отлетевшую тварь. Тяжелый кованый сапог Амена с хрустом опустился на грудную клетку мертвеца, вминая её внутрь. А в следующее мгновение хопеш, описав сверкающую дугу, снёс голову марионетки с плеч, ставя жирную, кровавую точку в этом коротком, но смертельном столкновении. Амен тяжело дышал. Его обнажённый торс был покрыт потом и брызгами чёрной крови. Он резко развернулся, и его глаза, горящие ледяным, убийственным огнём палача, отыскали на земле фигуру Эвы. В этом взгляде сейчас не было ни капли сочувствия — только первобытный, мужской инстинкт защитника, готового разорвать любого, кто посмеет коснуться его собственности. Амен в два широких шага преодолел разделявшее их расстояние. Он не стал подавать ей руку. Вместо этого его огромные ладони, перепачканные чужой черной кровью и пылью, безжалостно сгребли Эву за обнаженную талию. Одним резким, мощным рывком он оторвал ее от земли и с силой впечатал спиной в шершавую стену глинобитного дома. — Ты ранена? — голос Эпистата прозвучал хрипло, сорвавшись на глухой рык. В нем не было ни капли прежнего ледяного спокойствия. Эва судорожно мотнула головой, пытаясь восстановить дыхание. Ее грудная клетка тяжело вздымалась, едва не касаясь его обнаженного, разгоряченного боем торса. — Нет... Он не успел, — выдохнула она, но Амен ей не поверил. Его инстинкты, взвинченные до предела, требовали доказательств. Жесткие, мозолистые пальцы скользнули по ее открытому животу, проверяя ребра, спустились на крутые, обнаженные бедра, оставляя на бледной коже темные следы от грязи и чужой крови. Прикосновения были быстрыми, грубыми, но в них таилось нечто куда более глубокое, чем просто быстрый осмотр. Это была дикая, неконтролируемая вспышка собственничества. Он касался ее так, словно хотел физически убедиться, что она материальна, что она жива и все еще принадлежит ему. Эва замерла, вжавшись лопатками в стену. Ее пульс бился где-то в горле с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет вены. Она смотрела прямо в глаза Верховного Эпистата и впервые не видела там судьи или палача. Из-под ледяной маски Белого Сокола на нее смотрел мужчина, только что разорвавший угрозу голыми руками и теперь нависающий над своей добычей. Их дыхание смешалось. Воздух между ними искрил от невысказанного, темного желания, рожденного на грани жизни и смерти. Амен медленно подался вперед. Его огромная рука переместилась с ее талии вверх, пальцы жестко зарылись в спутанные темные волосы Эвы у самого затылка, намертво фиксируя ее лицо. Расстояние между ними сократилось до ничтожных миллиметров. Эва инстинктивно приоткрыла губы, чувствуя исходящий от него удушающий жар. Грань, разделяющая ненависть, страх и дикое притяжение, истончилась до состояния старого папируса. Еще один вдох, еще одно мимолетное движение — и она рухнет. Амен склонил голову, его взгляд тяжело и голодно скользнул по ее губам. — Эпистат! Голос Тизиана, раздавшийся с другого конца переулка, разорвал наэлектризованную тишину, как удар хлыста. — Амен! Мы зачистили периметр! Потерь нет! Амен замер. Его челюсти сжались так сильно, что послышался тихий скрип. Он закрыл глаза на долю секунды, словно возвращая себе контроль над собственным разумом, силой выдергивая себя из этого липкого, гипнотического наваждения. Эпистат резко разжал пальцы, отпуская волосы Эвы, и сделал шаг назад, восстанавливая между ними спасительную дистанцию. Его лицо вновь превратилось в непроницаемую, вырубленную из белого камня маску, но грудь все еще слишком тяжело вздымалась. — Иди к остальным, — бросил он глухо, не глядя на нее. — И найди свой плащ. На сегодня игра окончена. Он развернулся и зашагал прочь, оставляя Эву прислоненной к стене, с бешено колотящимся сердцем и полным осознанием того, что они оба только что заглянули в бездну, и эта бездна ответила им взаимностью.