«Ба и Ка: Исповедь Белого Сокола»

***

Дурман раскаленным свинцом растекался по венам, выжигая на своем пути всё: железобетонный самоконтроль, клятвы, многолетнюю выдержку. Вкус лотоса и граната на ее губах был слаще любой победы, слаще крови врагов, слаще самой жизни. Амен целовал ее так, словно хотел выпить до дна, поглотить целиком, растворить в себе без остатка. Он вжимал ее в жесткое дерево двери, ловя каждый ее судорожный, рваный выдох. Его руки, привыкшие сжимать рукоять смертоносного оружия, сейчас блуждали по ее телу с пугающей, жадной одержимостью. Он сминал ткань, скользил по крутым изгибам ее бедер, поднимался к талии, притягивая Эву так близко, что между ними не осталось бы места даже для лезвия кинжала. Эва плавилась в его руках. Хмель, перешедший к ней через этот отчаянный, животный поцелуй, смешался с ее собственным, подавленным, но таким диким желанием. Она дрожала, ее пальцы слепо скользили на его широких плечах, пока он с рычанием сминал ее губы. Амен с трудом оторвался от ее рта. Грудь тяжело вздымалась, втягивая воздух, который казался густым, как сироп. Его глаза — обычно холодные, выцветшие, как старое небо — сейчас потемнели до состояния грозовой тучи. В них плескалось чистое, первобытное безумие. — Ты ведь жаждала этого, — хрипло, прямо в ее влажные, припухшие губы выдохнул он. Голос вибрировал низкими, рокочущими нотами, пробираясь под самую кожу. — Скажи, что жаждала… Он не стал дожидаться ответа. Желание внутри него достигло той критической отметки, когда инстинкты берут абсолютную власть над разумом. Его огромные ладони, грубые и мозолистые, сжали ворот ее закрытой туники. Амен дернул в стороны. Оглушительный треск разрываемого льна разорвал интимную полутьму покоев. Плотная ткань поддалась его нечеловеческой силе с жалобным хрустом, расходясь до самой талии. Ночной, прохладный воздух мазнул по обнаженной коже Эвы, заставив ее судорожно, со свистом втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. Бледный, призрачный свет луны, падающий из узких окон, осветил ее идеальную грудь, тяжело вздымающуюся от сбитого дыхания. Кожа шезму была покрыта легкой, мерцающей испариной. Она стояла перед ним полуобнаженная, распятая на двери, уязвимая до дрожи, и этот вид окончательно добил остатки его рассудка. Пальцы Амена, обжигающе горячие, скользнули вниз, по ее животу, забираясь под остатки ткани. Он действовал быстро, уверенно, ведомый темной жаждой обладания. Он хотел присвоить ее прямо здесь, немедленно, стереть из ее мыслей всех остальных, заклеймить ее своим касанием. Его рука скользнула между ее бедер, и пальцы властно, без предупреждения, проникли внутрь. Вместо стона наслаждения, который он ожидал услышать, тишину разрезал тихий, задушенный вскрик. Эва резко, инстинктивно дернулась назад, вжимаясь затылком в дверь. Все ее тело мгновенно напряглось, превратившись в натянутую до предела струну. Мышцы свело судорогой, пальцы, до этого сжимавшие его плечи, болезненно впились в кожу. Это был вскрик не от страсти. Это была чистая, неожиданная, режущая боль. Амена словно прошибло тысячей молний. Время остановилось. Воздух в комнате мгновенно заледенел. Дурман лотоса, еще секунду назад застилавший глаза густой, сладкой пеленой, выветрился в одно мгновение, выбитый из головы осознанием того, на что он только что наткнулся. Физическая преграда. Сопротивление нетронутой плоти. Его пальцы замерли. Рука дрогнула, как от ожога, и он медленно, словно двигаясь в кошмарном сне, отстранился от нее на шаг. Девственница. Это слово разорвалось в его голове, оглушая. Верховный Эпистат, каратель Египта, человек, читающий людей как раскрытые свитки, стоял и смотрел на нее, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Как это возможно? Она — шезму. Бродяжка. Девчонка, выросшая в грязи, среди воров, убийц и стервятников. Она знала дно этого мира, она жила по его законам. Да, он понял, что она не жрица любви, еще в секунды поцелуя — по тому, как неуверенно и отчаянно она отвечала, по тому, как дрожали ее губы. Но чтобы она была настолько чиста... Настолько нетронута никем до него. В голове проносились тысячи, десятки тысяч черных проклятий в свой адрес. Он только что вел себя как животное. Как самое грязное, опьяненное пойлом животное, набросившееся на ту, кто даже не понимала, что сейчас произойдет. Он поднял на нее глаза. Эва стояла, вжавшись в дверь, и этот вид ножом провернулся в его грудной клетке. Хмель выветрился и из ее головы. В ее расширенных, темных глазах, мерцающих в лунном свете, стояли слезы. Они еще не сорвались с ресниц, но блестели так ярко, что на них было больно смотреть. Ее припухшие от его жесткого поцелуя губы крупно дрожали. Она тяжело, прерывисто дышала, и в каждом ее вдохе сквозил чистый, неконтролируемый страх. Она боялась. Боялась его. Боялась того, что сейчас произойдет. Заметив его ошеломленный, протрезвевший взгляд, Эва словно очнулась. Щеки вспыхнули ярким, болезненным румянцем стыда. Ее пальцы, трясущиеся так сильно, что не слушались, инстинктивно вцепились в разорванные края туники. Она судорожно потянула куски льна на себя, скрещивая руки на груди, отчаянно пытаясь прикрыть наготу, спрятаться от его тяжелого, раздевающего взгляда. Эта попытка защититься, этот инстинктивный жест ударил Амена сильнее любого клинка. Он заставил ее чувствовать себя грязной. Заставил ее сжиматься от ужаса в его собственной спальне. Тишина в покоях стала невыносимой, звенящей. Было слышно лишь их сбитое, тяжелое дыхание. — Почему молчала..? — голос Амена прозвучал до неузнаваемости глухо. В нем не было гнева. Только хриплый, надломленный шок человека, который только что едва не совершил непоправимое. Эва вздрогнула от звука его голоса. Она опустила глаза, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд штормовых глаз. Пальцы еще сильнее впились в рваную ткань, костяшки побелели. — Я... — ее голос сорвался, превратившись в жалкий, дрожащий шепот. Она сглотнула, пытаясь протолкнуть застрявший в горле ком, и выдавила из себя слова, которые резали ее саму: — Я не привыкла говорить об этом... всем подряд... Слова, сказанные ею, повисли в густом, отравленном дурманом воздухе, как капли ледяной воды. «Не привыкла говорить об этом всем подряд…» Она не смотрела на него. Сжимала разорванные края ткани на груди так отчаянно, словно это был ее последний щит перед всем миром, перед ним, перед собственным стыдом. Амен смотрел на ее побелевшие костяшки, на опущенные ресницы, и внутри него, под ребрами, что-то с оглушительным хрустом ломалось. Он тот, кто вершит судьбы, кто одним взглядом заставляет взрослых, закаленных в боях мужчин падать на колени и молить о быстрой смерти. Он всегда гордился своим абсолютным контролем. Своим железным кодексом. Он карал чудовищ, но никогда не опускался до того, чтобы стать одним из них. А сейчас… сейчас он едва не взял силой ту, которая и без того была сломана. Едва не разорвал ее на части, ослепленный животной похотью и ревностью, залитый этим проклятым ягодным пойлом. Ненависть к самому себе вспыхнула в нем так резко, что перед глазами потемнело. Дыхание перехватило от удушливой ярости. Ему нужно было куда-то выплеснуть этот первобытный, черный гнев, иначе он просто разорвал бы собственную грудную клетку. Амен резко замахнулся. Его тяжелый, сжатый кулак с чудовищной силой врезался в толстую древесину двери всего в нескольких дюймах от головы Эвы. Оглушительный грохот удара разорвал тишину покоев. Дерево жалобно треснуло, посыпались мелкие щепки. Эва вскрикнула, инстинктивно вжимаясь в спасительную плоскость двери и резко отворачивая голову в сторону. Она сильно, до боли зажмурилась, ожидая, что следующий удар обрушится на нее. Накопившееся напряжение, ужас от его потерявшего контроль взгляда, боль от грубого вторжения — всё это наконец прорвало плотину. Из-под плотно сжатых век сорвались горячие, обжигающие слезы. Они покатились по ее бледным щекам, оставляя влажные дорожки, падая на разорванную ткань у груди. Но удара не последовало. Вместо этого она услышала тяжелое, сбитое дыхание мужчины. Амен стоял, упершись лбом в предплечье той руки, которой только что едва не проломил дверь. Его колотило. Каждая мышца на его огромном, исполосованном шрамами теле была напряжена до предела. Он видел, как она сжалась. Видел, как она ждала побоев. И это зрелище выжигало его изнутри кислотой. — Не бойся, — его голос прозвучал так тихо и надломленно, что Эва не сразу поверила своим ушам. Это был не приказ. Не властный тон. Это была хриплая, отчаянная мольба. — Я не трону тебя, неферут. Никогда. Слышишь? Эва медленно, с трудом приоткрыла глаза. Сквозь пелену слез она видела его профиль. Он даже не смотрел на нее, словно не смел поднять взгляд, словно считал себя недостойным смотреть на ее слезы, причиной которых стал он сам. Она судорожно сглотнула, пытаясь унять дрожь, бьющую ее тело крупной дрожью. Гордость — единственное, что у нее оставалось, — заставила ее вскинуть подбородок. — Я не боюсь тебя… — выдохнула она, но голос предательски сорвался на всхлип. — Не боюсь… Амен медленно повернул голову. Его штормовые глаза, сейчас полные тяжелой, темной боли, остановились на ее лице. Он окинул взглядом ее трясущиеся плечи, ее руки, побелевшие от напряжения, ее влажные от слез щеки. — Да? — с горькой, режущей усмешкой произнес он. — А чего же ты тогда так дрожишь? Она хотела ответить колкостью. Хотела сказать, что ей просто холодно, что это от шока, от того, что он разорвал на ней одежду, как дикий зверь. Но слова застряли в горле. Под этим его пронзительным, сканирующим взглядом любая ложь рассыпалась в прах. — Я… это не имеет значения, — прошептала она, отводя глаза и кусая дрожащие губы, чтобы не расплакаться снова. Амен нахмурился. Между его светлых бровей залегла глубокая, жесткая складка. Он был охотником. Он сотни раз видел страх смерти, страх боли, страх перед пытками. Но то, что он чувствовал в Эве сейчас, было иным. Это был глубокий, застарелый, въевшийся в саму подкорку ужас. Ужас, который просыпается только тогда, когда кто-то переступает черту. Это был рефлекс жертвы, которой однажды уже причинили невыносимую боль. И его пальцы, его губы, его напор — всё это только что вскрыло этот старый, гниющий нарыв. Она была нетронута физически. Но ее разум, ее доверие были растоптаны. — Кто? — коротко, как удар хлыста, спросил он. В этом единственном слове было столько смертоносного холода, что воздух в комнате заледенел. Эва замерла. Она поняла, о чем он спрашивает. Поняла, что он увидел всё, что она так отчаянно прятала за своей дерзостью и язвительностью все эти годы. Она подняла на него глаза, полные затравленного, детского испуга. Ей хотелось сбежать, провалиться сквозь землю, лишь бы не произносить это вслух. Но бежать было некуда. И, что самое страшное, в глубине души она вдруг поняла, что хочет ему рассказать. Хочет сбросить этот неподъемный камень, который тащила на себе в одиночку. Ее взгляд снова упал в пол. — Мужчина матери… — слова вырвались из ее губ тихим, едва различимым шелестом. Тишина, последовавшая за этим признанием, была оглушительной. Она давила на уши тяжелее каменных плит гробницы. Амен не шевелился. Он стоял так неподвижно, словно превратился в соляной столп. — Когда? — его голос потерял все интонации. Он стал абсолютно плоским, мертвым. И от этого становилось по-настоящему жутко. Эва зажмурилась, словно заново проживая тот день, тот липкий ужас, запах хека и чужого пота, ту боль и отчаянную борьбу за себя. — Мне… мне не было восемнадцати. Лицо Амена исказилось так, словно ему в спину вогнали раскаленный гарпун. Его челюсти сжались с такой чудовищной силой, что послышался отчетливый скрежет зубов, а на скулах заходили желваки. Его колотило изнутри. Это была уже не ярость на себя. Это была черная, слепая, жаждущая крови ненависть к чудовищу, которое посмело прикоснуться к ребенку. К ее матери, которая допустила это. Ко всему этому грязному, сгнившему миру, который порождал таких чудовищ. И желание, которое еще минуту назад жгло его вены, теперь полностью испарилось, выжженное этим ледяным, убийственным пламенем. Он хотел найти этого выродка. Хотел лично, голыми руками сдирать с него кожу дюйм за дюймом, слушать его вопли, смотреть, как он захлебывается собственной кровью. Амен шагнул к ней. Эва инстинктивно вжалась в дверь, но он не сделал ничего грубого. Его огромная рука, которая еще недавно сминала и рвала на ней ткань, теперь медленно, с пугающей, почти болезненной осторожностью поднялась и двумя пальцами коснулась ее подбородка. Он мягко, но непреклонно заставил ее поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Скажи мне его имя, неферут, — прошептал он, и в его глазах горел адский огонь. — Назови мне его имя… и клянусь всеми богами, я выпотрошу его так, что Анубис откажется принимать его душу. В его голосе была такая абсолютная, непоколебимая решимость, что у Эвы перехватило дыхание. Он не шутил. Он действительно пошел бы и убил ради нее. Ради шезму. Ради девчонки, которую должен был казнить. Ее губы дрогнули в горькой, сломанной полуулыбке. — Нет… — она покачала головой, и слеза сорвалась с ее щеки, падая прямо на его пальцы, обжигая его кожу. — Этого человека уже нет в живых. Он мертв. Я… я не помню, как это случилось. Она не лгала. В тот день, когда тот человек зажал ее в углу их убогого жилища, внутри нее что-то сломалось. И впервые вырвалась та самая темная, стихийная сила, которую она не могла контролировать. Она помнила только свой крик, его остекленевшие глаза и запах гниющей плоти, который внезапно наполнил комнату. Амен смотрел на нее долгим, нечитаемым взглядом. Он понял, что она недоговаривает, но сейчас это не имело никакого значения. Важно было лишь то, что ублюдок мертв. Что он не сможет до него добраться, не сможет выместить на нем ту боль, которую увидел в ее глазах. Он медленно убрал руку от ее лица. Отступил на шаг, разрывая эту удушливую, переполненную болью близость. Ему нужно было дистанцироваться, иначе он просто не выдержал бы, прижал бы ее к себе, пряча от всего мира, ломая все свои клятвы. Но как только он начал отстраняться, Эва сделала то, чего он никак не ожидал. Ее маленькая, дрожащая рука внезапно метнулась вперед и перехватила его запястье. Она вцепилась в него так отчаянно, словно он был единственным якорем в бушующем море. Ей был физически необходим этот контакт. После того, как она вывернула перед ним душу, после того, как показала самую уязвимую свою рану, его отстранение казалось ей предательством. Амен замер, опустив взгляд на ее тонкие бледные пальцы, сжимающие его исполосованную шрамами кожу. — Господин… — ее голос сорвался, она заглянула ему в глаза с такой щемящей, детской надеждой. — Злишься? Это обращение, слетевшее с ее губ, ударило его под дых. Он шумно, рвано выдохнул, прикрыв глаза на мгновение, пытаясь совладать с ураганом внутри. — Я в ярости, Эва, — глухо произнес он, не вырывая своей руки, позволяя ей держаться за него. Она испуганно округлила глаза, собираясь отдернуть пальцы, но он не дал ей этого сделать. — Но не на тебя, — жестко отрезал он, открывая глаза и глядя прямо на нее. В его взгляде читалась такая буря, которую было невозможно описать словами. — Я злюсь на то, что позволил себе вести себя с тобой как животное. И на то, что… — он осекся, проглотив окончание фразы. «И на то, что ты принесла сюда этот проклятый дурман» Амен перевел взгляд на глиняный кувшин, сиротливо стоящий на столе. Он сделал шаг, потянув Эву за собой, взял кувшин свободной рукой и поднес к лицу, глубоко вдыхая терпкий аромат. — Что это за вино, ты хотя бы знаешь? — спросил он, и его голос внезапно стал сухим, отстраненным. Тем самым голосом Эпистата, который она так ненавидела. Эва растерянно моргнула, все еще сжимая свободной рукой разорванную ткань на груди. — Что..? Вода с ягодами… гранат… — Лотос, — жестко оборвал ее Амен, со стуком ставя кувшин обратно на стол. — Голубой лотос. Дрянь, которую наемники варят, чтобы снимать боль и… терять голову. Вот почему меня повело. Вот почему я потерял над собой контроль. Эва замерла. Смысл его слов доходил до нее болезненно, медленно, просачиваясь сквозь туман в голове. — Тебе надо одеться, неферут, — не глядя на нее, произнес Амен. Он высвободил свое запястье из ее ослабевшей хватки. — Я не в силах себя сейчас сдерживать. Особенно когда ты стоишь такая… передо мной. Этот дурман еще в крови. Эва стояла, словно громом пораженная. Внутри нее, в той самой грудной клетке, где только что зарождалась робкая, нелепая надежда на то, что он целовал ее, потому что хотел именно ее, что-то сжалось и покрылось ледяной коркой. — Так это… вино, выходит… — ее голос стал бесцветным, плоским. — Именно, — Амен отвернулся к окну, упираясь руками в подоконник, глядя в темноту египетской ночи, тяжело дыша. Он думал, что поступает правильно. Он оправдывал свое скотское поведение действием яда, чтобы она не считала его чудовищем, чтобы не боялась его. Он пытался защитить ее. — Не придумывай себе лишнего. Я не соображал, что делаю. Будь спокойна, более подобного я себе не позволю. Слова, брошенные им в попытке защитить ее честь, стали самыми жестокими ударами хлыста. «Не придумывай себе лишнего». Первое, что почувствовала Эва, — всепоглощающее, жгучее разочарование. Разочарование в нем. Разочарование в себе. Боги, как же она была глупа! Она растаяла под его руками, она едва не отдалась ему прямо здесь, возле этой проклятой двери, она рассказала ему свой самый страшный секрет… а он просто обпился лотоса. Его руки, его стоны, его губы — всё это была лишь реакция на яд. Больно. Как же было больно и стыдно. Она должна была радоваться, что избежала участи быть изнасилованной, что осталась нетронутой. Но вместо радости она чувствовала себя использованной и выброшенной. Слезы высохли, оставив после себя лишь едкую, колючую горечь. Эва резко наклонилась, сгребая с пола его огромную белую накидку, которая слетела с нее во время поцелуя. Она судорожно, почти агрессивно накинула ее на свои дрожащие плечи, наглухо скрывая под тяжелой тканью порванную тунику и обнаженную кожу. Не сказав ни слова, не посмотрев в его широкую, напряженную спину, она развернулась и почти бегом бросилась вглубь покоев, туда, где находилась спальная ниша, скрытая тяжелыми портьерами. Амен даже не обернулся. Он лишь прикрыл глаза, слушая, как шуршит ткань ее одежд, как торопливо стучат ее босые ноги по каменным плитам. А затем тишину покоев разорвал звук резко захлопнувшейся деревянной двери, ведущей во внутренние комнаты. Ушла. Спряталась от него. Эпистат остался один, вдыхая тяжелый, сладкий аромат лотоса, пропитавший воздух его спальни, и понимая с кристальной, пугающей ясностью: он только что солгал ей. Лотос лишь сорвал замки, но жаждал он ее задолго до того, как сделал этот проклятый глоток. И теперь, разрушив все мосты, он понятия не имел, как жить с этой правдой.

***

Ночь стала глубокой, вязкой, как остывающая смола. Амен бесшумной тенью скользнул в собственные покои. В его больших, привыкших к рукояти хопеша руках сейчас лежал аккуратно сложенный сверток ткани. Легкий лен, который он сам, лично, искал половину этой проклятой ночи, подняв на уши кладовщиков лагеря, лишь бы найти для нее одежду взамен той, что он разорвал своими же руками. Он ступал по каменным плитам в мягких кожаных сандалиях так тихо, что даже чуткий сон пустынной кошки не уловил бы его шагов. Эва спала. Она свернулась калачиком на его огромной кровати, укрывшись его же белой накидкой почти целиком, но во сне, видимо, перевернулась на спину. Темные, густые волны ее волос разметались по белоснежной подушке поразительным, гипнотическим контрастом. Одно ее смуглое, теплое плечо обнажилось, выскользнув из-под плотной ткани. Тонкие руки беззащитно покоились по обе стороны от головы. В бледном, призрачном свете луны ее слегка оливковая кожа казалась сотканной из мягкого золота и ночных теней. Лицо, расслабленное во сне, потеряло ту дерзкую, колючую враждебность, с которой она смотрела на него днем. Сейчас она выглядела такой юной, такой отчаянно хрупкой. И такой измученной. Амен замер в изножье кровати. Он медленно, стараясь не издать ни звука, положил стопку новой одежды на самый край матраса. Каждый вдох давался ему с трудом, словно воздух превратился в битое стекло. Он сделал шаг ближе, нависая над ней, вглядываясь в ее черты, словно пытался выучить их наизусть. Одна темная прядь выбилась и упала ей на лицо, щекоча щеку. Эпистат протянул руку. Его огромные, исполосованные белесыми шрамами пальцы, способные одним точным движением переломать взрослому мужчине шею, сейчас двигались с пугающей, неестественной для него осторожностью. Он едва ощутимо, самыми кончиками пальцев подцепил эту прядь и бережно отвел ее за ухо Эвы. Его бледная кожа на долю секунды соприкоснулась с ее горячей щекой. От этого мимолетного, невесомого касания его ударило током до самых костей. «Непокорная…» — горько, обреченно пронеслось в его мыслях. Он смотрел на изгиб ее приоткрытых губ, на длинные тени от ресниц. — «Гордая. Упрямая… Желанная». Последнее слово резануло по оголенным нервам хуже ржавого лезвия. Амен резко зажмурился, сцепив челюсти так, что они заболели. Вся его жизнь, весь его кровавый путь был вымощен телами таких, как она. Шезму. Черномагов, несущих в Египет хаос, скверну и смерть. Он должен смотреть на нее и видеть лишь грязь, угрозу, цель, которую нужно выследить, сломать и уничтожить. Он должен хотеть убить ее. Растоптать, стереть в порошок, избавить этот мир от очередной нечисти. Но вместо этого он стоит над ее кроватью посреди ночи, боясь дышать слишком громко, чтобы не спугнуть ее сон. Так почему же так погано? Почему внутри, там, где у нормальных людей бьется сердце, сейчас зияет черная, кровоточащая дыра? Он ненавидел себя за ту боль, которую увидел сегодня в ее зеленых глазах. Ненавидел тот животный ужас, который сам же спровоцировал своим срывом. Эта девчонка, эта зеленоглазая неферут, вскрыла его собственную грудную клетку и забралась туда, куда ни одной живой душе не было хода. И Амен, мужчина, перед которым трепетал весь Египет, сейчас понятия не имел, как вырвать ее оттуда, не убив при этом самого себя. Он медленно отдернул руку. Не издав ни звука, Эпистат отошел в самый темный угол покоев, где стояло жесткое деревянное кресло. Он не ляжет с ней. Он не имеет на это права. Амен опустился в кресло, устремив тяжелый, немигающий взгляд светлых глаз на спящую девушку, обрекая себя на эту добровольную пытку до самого рассвета.

***

Утро ворвалось в покои нестерпимой, душной фиванской жарой. Эва томно, с неохотой приоткрыла отяжелевшие веки, выныривая из вязкого, тревожного сна. Тело ныло от напряжения прошедшей ночи, а в голове стоял туман. Но первым, что ударило по ее чувствам, был запах. Густой, терпкий аромат граната, смешанный с глубокими, смолистыми нотами мирта. Она сфокусировала взгляд и замерла, боясь даже вздохнуть. Амен стоял у бронзового зеркала в нескольких шагах от кровати. Обнаженный по пояс, он зачерпывал из небольшой глиняной чаши густое, мерцающее масло и медленно, методично втирал его в свою бледную, алебастровую кожу. Эва знала, что альбиносы сгорают под безжалостным Ра за считанные минуты, и это масло было его единственной защитой, но то, как он это делал, завораживало до легкой дрожи. Она лежала совершенно тихо, полуприкрыв глаза, и просто смотрела. Смотрела, как под блестящей от масла кожей перекатываются литые, тяжелые мышцы его широкой спины. Как напрягаются плечи при каждом движении, как свет скользит по старым, белесым шрамам — следам от клинков и чужой магии. В нем была пугающая, первобытная грация хищника, даже в таком простом, обыденном действии. Сердце Эвы предательски дрогнуло, когда память услужливо подкинула фантомное ощущение этих самых рук на ее бедрах, обжигающий вкус его губ и тот низкий, вибрирующий стон. Словно почувствовав на себе ее взгляд, Амен замер. Мышцы на его спине напряглись. Он медленно повернул голову вполоборота. Штормовые глаза встретились с ее зелеными, и Эва почувствовала, как внутри всё заледенело. В его взгляде не было ни капли вчерашнего безумия, ни тени той болезненной нежности, с которой он обещал ее не трогать. Только глухая, непробиваемая стена. Маска Верховного Эпистата сидела на нем намертво. — Проснулась? — его голос прозвучал сухо, ровно, словно треск сухого тростника. — У нас много дел. Дам тебе время привести себя в порядок, но не заставляй меня ждать. Он не стал задерживать на ней взгляд. Отворотился, взял со стола льняную ткань, чтобы вытереть руки, и так же бесшумно вышел из покоев, даже не хлопнув дверью. Эва осталась лежать, чувствуя, как внутренности скручивает тугим, болезненным узлом. Этот холодный, абсолютно чужой тон ударил ее наотмашь. «Чего ты ждала, Эвтида? Что он упадет на колени? Это же Белый Сокол». Она сжала зубы, заставляя себя сесть, отбрасывая прочь остатки его белой накидки, служившей ей одеялом. В ногах кровати лежал аккуратный сверток. Эва развернула его и горько усмехнулась. Это не был бесформенный мешок. Это был наряд, достойный свободной, красивой женщины, но не привлекающий лишнего внимания своей пестротой. Юбка из тончайшего черного льна, плотно сидящая на талии, с высоким разрезом, позволяющим свободно двигаться, и изящный, перекрещивающийся на груди топ, оставляющий открытыми плечи и полоску смуглого живота. Ткань ласкала кожу, сидела идеально. Он искал это для нее. Но от этой мысли становилось только тошнее. Одевшись и наскоро собрав темные волосы, Эва вышла из здания на залитый слепящим солнцем двор. Воздух уже дрожал от зноя. Амен стоял в густой тени навеса, полностью скрытый своим тяжелым белым плащом с глубоким капюшоном. Он отдавал короткие, рубленые приказы Тизиану и еще десятку охотников. Эва остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Она отчаянно, почти жалко пыталась поймать его взгляд. Хоть на секунду. Хоть один намек на то, что между ними вообще что-то было. Но Амен смотрел сквозь нее. Он указал рукой на запряженную повозку, бросил Тизиану еще пару слов, а затем одним слитным, мощным движением взлетел в седло своего вороного жеребца. Он даже не собирался ехать с ней. Эва, сцепив зубы, чтобы не выдать своей обиды, направилась к повозке. Пока она забиралась на жесткие деревянные доски, спиной она чувствовала тяжелые, липкие взгляды. Охотники переглядывались. Кто-то опускал глаза, кто-то едва заметно кривил губы в усмешке. Они все всё прекрасно понимали. Девчонка неизвестного происхождения выходит утром из личных покоев их предводителя. В новой одежде. «Подстилка», — читалось в каждом их брошенном искоса взгляде. «Шлюха Эпистата. Согревает ему постель, пока мы глотаем пыль». Эве хотелось провалиться сквозь землю. Щеки горели от жгучего, токсичного стыда. Она забилась в самый угол повозки, обхватив колени руками и глядя на проносящиеся мимо желтые пески. Как она могла быть такой наивной? Как она могла позволить себе растаять в его руках, поверить в то, что этот мужчина, этот колосс, может испытывать к ней настоящую тягу? «Стыдно, — билась в голове отчаянная, злая мысль. — Ему просто стыдно, что он прикоснулся к такой, как я. И это правильно. Так и должно быть». Она — шезму. Черномаг. Та, чья кровь проклята богами. Она всю жизнь пряталась по теням, убегая от таких, как он. А он — тот, кто должен вспороть ей живот за один только ее дар. Между ними пролегала огромная, залитая кровью пропасть, которую невозможно было перешагнуть. Вчера он просто надышался голубым лотосом. Ему нужна была разрядка, а она оказалась под рукой, слабая, жалкая, сама подставившая губы. «Глупая… какая же ты глупая, Эвтида». Слезы обиды закололи глаза, но она зло сморгнула их, отказываясь плакать. Она смотрела на прямую, как скала, белую спину Амена, покачивающегося в седле впереди процессии, и чувствовала, как ее сердце покрывается толстой коркой льда. Всё кончено, даже не начавшись. Ее мысли становились всё мрачнее и тяжелее с каждой пройденной милей, пока монотонный скрип колес наконец не оборвался. Повозка мягко остановилась. Приехали. Воздух в полуразрушенном святилище был густым, пропитанным многовековой пылью и запахом сухой, мертвой глины. Сквозь провалы в каменной крыше падали косые, раскаленные лучи солнца, но здесь, в глубине забытого богами храма, царил тяжелый полумрак. Эва остановилась у обломков старого алтаря. Охотники рассредоточились по периметру, прочесывая углы, но здесь не было ни засад, ни марионеток. Только звенящая пустота и едва уловимый, липкий след чужой черной магии. Она закрыла глаза, отсекая шум чужих шагов и звон бронзы. Медленно выдохнула, позволяя своему сознанию погрузиться в ту самую ледяную, некомфортную глубину, где обитали отголоски чужих жизней. Кончики ее пальцев коснулись шершавого, потрескавшегося камня. Амен стоял у дальней стены, наполовину скрытый густой тенью. Его белый капюшон был низко надвинут, полностью пряча лицо от посторонних глаз. Для своих людей он был недвижимой, ледяной статуей. Но под этой плотной тканью штормовые глаза неотрывно следили за каждым ее движением. Когда Эва закрыла глаза и ушла в транс, маска Эпистата дала трещину. Он позволил себе смотреть. Жадно. Голодно. Болезненно. Его взгляд скользил по тонким линиям ее плеч, по темным прядям волос, прилипшим к влажной от духоты шее. Он смотрел, как вздымается ее грудь при каждом глубоком вдохе, как черная ткань юбки облегает крутые бедра, когда она чуть наклоняется вперед. Воспоминания минувшей ночи ударили в голову с такой силой, что у него потемнело в глазах. Фантомное ощущение ее податливых губ, ее судорожный выдох в его рот... Амен сжал челюсти так, что они едва не хрустнули. Его огромная рука, опущенная вдоль тела, намертво вцепилась в рукоять клинка на поясе. Пальцы побелели от напряжения. Он держался за это оружие так, словно оно было его единственным якорем, чтобы не сорваться с места, не подойти к ней со спины, не зарыться лицом в ее волосы, наплевав на всех этих людей вокруг. Это была физическая, изматывающая пытка — стоять рядом и не иметь права коснуться. Тем временем Эва ушла глубоко. Она нащупала тонкую, почти истлевшую нить энергии. Это была не душа — скорее, отпечаток чьей-то предсмертной агонии, застрявший в этих камнях. «Красные пески… жрец с лицом шакала… на восток…» — шепот в ее голове был бессвязным, но она ухватила суть. Связь оборвалась резко, вышвырнув ее обратно в душную реальность храма. Эва судорожно вдохнула, распахивая глаза. Голова закружилась с такой силой, что пол ушел из-под ног. Она сильно покачнулась, инстинктивно отступая назад, и тяжело оперлась спиной и ладонью о холодную, неровную стену святилища. Ее грудь тяжело вздымалась. Глаза были затуманены усталостью и откатом от магии. Она не стала язвить. Не стала дерзить, как сделала бы еще вчера. Внутри нее всё выгорело, оставив лишь пепел обиды и горького осознания своего места. Эва медленно повернула голову в сторону тени, где стоял Эпистат. — На восток, — ее голос прозвучал тихо, надломленно и немного хрипло от пересохшего горла. — В сторону красных песков. Там был человек… жрец в маске шакала. Они ушли туда. Больше… больше ничего нет. След растаял. Амен сделал непроизвольный полушаг вперед, увидев, как она пошатнулась. Инстинкт — поймать, удержать, не дать упасть — сработал быстрее разума. Но он тут же одернул себя, вминая каблук сандалии в каменный пол. «Не смей. Ты всё разрушишь». Он заставил себя остаться на месте, пряча сжатые кулаки под полами накидки. — Тизиан, — рявкнул Амен, и его голос под сводами храма прозвучал грубее и резче, чем он планировал. — Принеси ей воды. Живо. Эва опустила ресницы, отворачиваясь. Конечно. Он даже не подойдет. Тизиан, всё это время молча наблюдавший за происходящим, быстро отцепил от пояса кожаный бурдюк. Он подошел к девушке, не задавая лишних вопросов. В глазах правой руки Эпистата не было насмешки — только спокойное, деловое понимание. — Пей, — негромко сказал Тизиан, протягивая бурдюк. Эва приняла воду дрожащими пальцами. Сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как живительная влага смывает сухость в горле. — Спасибо, — еле слышно прошептала она, возвращая бурдюк. Тизиан коротко, уважительно кивнул ей и отошел назад, к своему командиру. — Выдвигаемся на восток. Проверить старые тракты, — скомандовал Амен, чеканя слова. Ему нужно было движение. Ему нужно было уйти отсюда, подальше от ее поникших плеч. — Тизиан, выводи людей. Осмотрите периметр снаружи, подготовьте лошадей. Мы с… — он запнулся на долю секунды, — мы скоро выйдем. Охотники, повинуясь приказу, быстро и бесшумно потянулись к узкому, полузаваленному выходу из святилища. Тизиан вышел последним, растворившись в слепящем солнечном свете снаружи. Они остались вдвоем. Звенящая тишина снова накрыла их с головой. Амен всё еще стоял в тени, не двигаясь. Эва, отняв руку от стены, сделала неуверенный шаг по направлению к выходу, глядя себе под ноги. Она не хотела смотреть на него. Хотела просто выбраться на воздух, забиться в свою повозку и закрыть глаза. Она сделала еще один шаг. Вдруг где-то над их головами раздался глухой, зловещий скрежет. Древний камень, веками державший своды этого забытого храма, не выдержал вибрации от тяжелых шагов целого отряда охотников. Эва замерла, вскинув голову. Треск разорвал тишину, как удар грома. С потолка посыпалась мелкая крошка, а затем всё пространство над выходом пришло в движение. — Назад! — нечеловеческий, сорванный рык Амена заглушил шум падающих камней. Белая тень метнулась к ней с невероятной скоростью. Эва даже не успела испугаться. Исполинская фигура Эпистата врезалась в нее, сбивая с ног, отбрасывая назад, вглубь святилища. Они рухнули на пыльный пол, и в этот же момент массивная каменная арка выхода с оглушительным, содрогающим землю грохотом обрушилась вниз. Тонны древней кладки, песка и щебня рухнули сплошной стеной, поднимая густое, удушливое облако пыли. Когда грохот стих, оставив после себя лишь звон в ушах, мир погрузился в абсолютную, непроглядную тьму. Выход был полностью завален. Эва судорожно закашлялась, глотая пыль. Она попыталась пошевелиться, но тут же замерла. Она лежала на холодном каменном полу, а сверху, накрывая ее собой, как непробиваемым щитом, тяжело, прерывисто дышал Амен. Их тела были прижаты друг к другу так тесно, что она чувствовала бешеный стук его сердца, отдающийся прямо в ее грудную клетку. Они оказались заперты в каменной ловушке. Абсолютно одни. И на этот раз сбежать было некуда.