«Ба и Ка: Исповедь Белого Сокола»

***

Пыль оседала медленно. Густая, удушливая взвесь древнего известняка и сухой глины забивалась в легкие, скрипела на зубах, застилала глаза белесой пеленой. Тишина, обрушившаяся на них после оглушительного грохота обвала, казалась осязаемой, тяжелой, как сама смерть. Эва судорожно закашлялась, пытаясь вдохнуть воздух, которого внезапно стало катастрофически мало. Она лежала на каменных плитах, распластанная, придавленная к полу исполинским весом мужского тела. Сердце Амена билось прямо о ее грудную клетку — тяжело, гулко, загоняя адреналин в вены. На несколько бесконечных мгновений они замерли в этом кромешном, пугающем мраке, сплетенные воедино инстинктом выживания. — Амен! Глухой, искаженный толщей камня крик Тизиана прорвался сквозь завал. В этом крике не было субординации. Только отчаянный страх за того, кто был для него больше, чем просто командиром. Тело Эпистата над ней напряглось. Наваждение спало. Он оперся огромными ладонями о пол по обе стороны от ее головы и одним резким, сильным движением поднялся на ноги. Тьма святилища была неполной — сквозь щели в обрушившейся породе пробивались тонкие, чахоточные лучи безжалостного фиванского солнца, разрезая пыльный воздух на золотистые полосы. — Жив! — рыкнул Амен в сторону завала. Его низкий, рокочущий голос легко преодолел каменную преграду. — Слава богам! — выдохнул Тизиан по ту сторону. Звук доносился словно из-под воды. — Мы не можем разобрать это быстро, Амен. Слишком крупная кладка, замковый камень рухнул. Если начнем тянуть на себя, обвалится весь свод. Я беру половину отряда и скачу в лагерь за инструментами и тягловыми волами. Ничего не трогай изнутри! Придется ждать! Амен глухо выругался сквозь сцепленные зубы. Ждать. В этой каменной мышеловке. С ней. Он мог бы попытаться сдвинуть плиты сам. Его чудовищной физической силы, возможно, хватило бы, чтобы расшатать верхние блоки, но Тизиан был прав: один неверный расчет, и остатки храмового свода похоронят их заживо, превратив в кровавое месиво. Рисковать он не имел права. Эпистат медленно обернулся. Эва, пошатываясь, с трудом поднималась с пола. Удар был сильным, хоть Амен и принял основную тяжесть на себя. Ее колени дрожали, когда она отряхивала черную льняную юбку от налипшей белой пыли. Только сейчас, когда первая волна адреналина начала спадать, она почувствовала саднящую, пульсирующую боль в правой ноге. Она опустила взгляд. Тонкая ткань на бедре была разодрана, а на смуглой, оливковой коже, чуть выше колена, зияла свежая, кровоточащая ссадина. Острый осколок камня при падении стесал кожу. Рана не была смертельной или глубокой, но кровь уже медленно ползла вниз, смешиваясь с грязью и пылью веков. Морщась от боли, Эва, слегка прихрамывая, доковыляла до ближайшего целого блока, некогда служившего основанием колонны, и тяжело опустилась на него. Нужно было очистить рану, иначе в таком климате заражение сожрет ногу быстрее, чем пустынные стервятники. Она решительно ухватилась за надорванный край своей юбки. Звук рвущейся ткани гулом разнесся по замкнутому пространству храма. Амен вздрогнул. Этот звук ударил его по обнаженным нервам, моментально возвращая в прошлую ночь. Туда, где он собственными руками рвал на ней лен. Эпистат замер в нескольких шагах от нее. Его широкая ладонь инстинктивно легла на рукоять хопеша на поясе. Пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки. Это был его единственный способ удержать себя на месте, заземлиться, не позволить этому замкнутому пространству и ее близости свести его с ума. Он смотрел. Смотрел так, словно его пригвоздили к месту. Эва, не обращая на него внимания, откинула разорванный край черной ткани высоко вверх, полностью обнажая стройное, красивое бедро. Контраст ее смуглой, теплой кожи и грубой черной материи бил по глазам. Она принялась аккуратно, стараясь не морщиться, стирать грязь и кровь оторванным лоскутом. Каждое ее движение, каждое скольжение руки по собственной коже отзывалось в теле Амена глухим, пульсирующим ударом. Воздух в храме стремительно накалялся. Жара становилась невыносимой, но Эпистат прекрасно понимал, что дело не в солнце, палящем над руинами. Жар поднимался изнутри него самого. Липкий, тяжелый, темный. Он сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как внутри ворочается тот самый зверь, которого он так отчаянно пытался посадить на цепь этим утром. Он не мог отвести взгляд. Это была пытка. Изощренная, сводящая с ума пытка. И чтобы не сорваться, он ударил первым. Ударил так, как умел — холодом и властью. — Прикройся, — голос Амена прозвучал хрипло, раскатисто, эхом отражаясь от древних стен. Эва замерла, рука с зажатым лоскутом ткани зависла над раной. — Мы находимся в святилище, — процедил Эпистат, и в его тоне скользнул лед, за которым он прятал свое пылающее нутро. — Имей уважение к этому месту, шезму. Прикрой бедро. Эва медленно подняла голову. Ее зеленые глаза в полумраке вспыхнули недобрым, колким огнем. Уважение к месту? В заброшенном, оскверненном храме, где они заперты под тоннами камней и могут остаться навсегда? И это единственное, что его волнует? Она усмехнулась. Горько, ядовито. Утром он смотрел на нее, как на грязь под сандалиями, а сейчас, в шаге от возможной смерти, он читает ей нотации о приличиях, потому что вид ее колена оскорбляет его праведный взор. Эва снова опустила глаза к ране, продолжая стирать кровь, и тихо, едва шевеля губами, бросила себе под нос: — Надо же… святилище. Пристал к ногам, как пустынная муха. Бедро ему мое помешало, когда дышать нечем… В тишине храма этот шепот прозвучал достаточно отчетливо. Мышцы на лице Амена окаменели. Он сделал глубокий вдох, раздувая широкую грудную клетку. — Что ты сказала? — его голос упал на октаву, превратившись в угрожающее рычание. Эва не стушевалась. Утренняя обида, жгучий стыд и боль в разодранной ноге смешались, вытравливая из нее остатки страха. Гордость шезму, та самая дерзость, которая не раз спасала ей жизнь на улицах, сейчас взяла верх над инстинктом самосохранения. Она резко вскинула подбородок, глядя прямо в его штормовые, потемневшие глаза. — Я сказала, Верховный Эпистат, что если вам так неприятно смотреть на грязь, то можете просто отвернуться, — чеканя каждое слово, произнесла Эва. — Вас никто не заставляет пялиться на мои ноги. «Неприятно смотреть…» Мысль ударила Амена под дых. «Боги. Если бы ты только знала, неферут. Если бы ты знала, что я сейчас готов отдать половину своей жизни, чтобы упасть на колени и самому слизать эту кровь с твоей кожи». Но его уязвленное эго, привыкшее к абсолютному, беспрекословному подчинению, не позволило ему проглотить ее дерзость. Маска дала трещину, пропуская наружу подавляющую, жестокую природу карателя. — Не забывайся, — ледяным тоном, от которого мороз прошелся бы по коже даже в самое жаркое пекло, произнес Амен. — Не забывай, с кем ты сейчас говоришь, и как. Держи свой язык за зубами в худой час, шезму, пока я не решил укоротить его. Эти слова стали последней каплей. Эва вспыхнула, как сухой тростник от случайной искры. Все, что копилось в ней, всё это унижение, прорвалось наружу. — Я всего лишь обработала рану! — выкрикнула она, и ее голос звонким, отчаянным эхом заметался под сводами. — Но тебе всё не так! Эва, не надевай это платье! Эва, сиди в покоях! Эва, не смей ходить по лагерю! Эва, молчи и не дыши! Ты к своим лошадям относишься с большим уважением, чем ко мне! Я для тебя просто вещь, которую можно отбросить, как только надоест! Воздух вокруг Амена словно заискрил. Он не стал кричать в ответ. Он просто шагнул к ней. Два широких, бесшумных, пугающе плавных шага хищника, который сокращает дистанцию для смертельного броска. Инстинкты Эвы, взращенные в постоянном страхе перед охотниками, сработали молниеносно. Вся ее храбрость мгновенно испарилась, столкнувшись с этой подавляющей, колоссальной аурой чистой мужской ярости. Она тут же осеклась, ее плечи сжались. Эва резко отвернула лицо в сторону, опуская глаза в пол, инстинктивно подставляя шею — жест абсолютного подчинения, рефлекс жертвы, понимающей, что загнала себя в угол. Амен остановился вплотную к ней. Он возвышался над ней, как высеченный из белого мрамора монумент, заслоняя собой те крохи света, что еще проникали в храм. — Ты, кажется, забыла, — его голос стал тихим. Убийственно тихим. — Забыла, что твое жалкое существование зависит от одного моего слова. Одно движение моего клинка по твоему горлу прямо сейчас — и твои страдания закончатся. Ты думаешь, ты бессмертна? Думаешь, я буду терпеть твои истерики? Слова прозвучали, как приговор. И именно этот приговор сломал в Эве последний барьер. Если он считает ее грязью. Если он готов убить ее в любой момент. Если всё это — просто игра кота с полумертвой мышью… тогда какой смысл бояться? Какой смысл прятать глаза, если итог один? Она резко, порывисто поднялась с каменного блока. Из-за разницы в росте ей пришлось высоко запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Их разделяли жалкие дюймы. Зеленые глаза Эвы больше не прятались. Они пылали таким отчаянием, такой безумной, сорванной с цепи смелостью, что Амен на долю секунды опешил. — Так возьми и сделай, Господин! — бросила она ему прямо в лицо, не скрывая горьких, злых слез, блеснувших на ресницах. — Чего ты оттягиваешь неизбежное?! Ее грудь тяжело вздымалась, едва не касаясь его обнаженного торса. — Глупцу ясно, что как только я перестану быть тебе полезной в поисках Саамона, ты убьешь меня, не моргнув и глазом! — голос Эвы сорвался на болезненный шепот. — Все в Фивах знают, что творит Белый Сокол с черномагами. Все знают, как они поют свою последнюю песнь в твоих пыточных! Так давай! Режь сейчас! Избавь себя от необходимости смотреть на меня! Челюсти Амена сжались с глухим скрежетом. Буря, бушевавшая внутри него, достигла апогея. Его рука молниеносно взметнулась вверх. Но она не легла на рукоять клинка. Жесткие, мозолистые пальцы Эпистата сомкнулись на ее тонкой шее. Он не душил ее. Хватка была властной, бескомпромиссной, фиксирующей. Его большой палец лег ровно на ту бьющуюся жилку на ее горле, где пульсировала сама жизнь. Под его ладонью ее кожа казалась обжигающе горячей. Эва замерла, широко распахнув глаза. Дыхание перехватило. Амен медленно, угрожающе склонился к ней. Расстояние между их лицами стерлось. Его выцветшие, грозовые глаза гипнотизировали, затягивали в водоворот, из которого не было спасения. — Ищешь смерти, неферут? — прошептал он. Его голос вибрировал от сдерживаемой, невыносимой жажды, оседая на ее коже. Они замерли. Время в разрушенном храме остановилось. Пылинки, танцующие в лучах света, казалось, зависли в воздухе. Взгляд Амена, тяжелый, темный, отягощенный тем самым безумием, от которого он бежал, медленно соскользнул с ее глаз. Он опустился ниже. На ее приоткрытые, дрожащие губы. Кадык на его горле дернулся — он судорожно, тяжело сглотнул, чувствуя, как разрушаются последние стены его контроля. Воздух между ними искрил. Это была уже не ярость. Это было чистое, обнаженное, первобытное желание, пульсирующее в такт их сердцам. Эва смотрела на его губы. Вся ее дерзость рассыпалась в прах. Подчиняясь какому-то древнему, неконтролируемому магнетизму, она, словно в трансе, чуть заметно подалась вперед, едва ощутимо приоткрывая губы, вдыхая терпкий запах мирта, исходящий от его кожи. Ее ресницы дрогнули, когда она выдохнула свой ответ прямо в его рот. — Я уже мертва… — прошептала она, и в ее голосе прозвучала абсолютная, фатальная обреченность. — Как только оказалась в твоих руках… Слова еще не успели истаять в пыльном воздухе, как Амен сделал то, чего жаждал с первой секунды их встречи в трущобах. Его рука, жестко фиксирующая ее горло, не разжалась. Вместо этого его левая ладонь, широкая и обжигающе горячая, с сокрушительной силой обрушилась на ее талию. Он дернул Эву на себя, вминая ее хрупкое тело в литую бронзу своего живота, и бескомпромиссно, жадно впился в ее губы. Это не было похоже на тот дурманный, отравленный лотосом поцелуй минувшей ночи. В этом не было ни капли яда, на который можно было бы списать потерю контроля. Только чистая, первобытная, сокрушающая всё на своем пути жажда. Амен целовал её жестко. Глубоко. На грани исступления. Его зубы столкнулись с ее зубами, он сминал ее приоткрытые в изумлении губы, заставляя Эву судорожно выдохнуть прямо ему в рот. Его светлые, выцветшие брови были сурово сведены к переносице. Лицо исказила гримаса мучительного, почти болезненного наслаждения. Он практически не дышал. Казалось, он вообще забыл, как это делается, полностью сосредоточившись на вкусе ее рта, на терпком, кружащем голову аромате ее кожи. Мышцы на его спине и руках вздулись, напряженные до предела. Одной лишь той рукой, что железным тиском сжимала ее талию, Амен без видимых усилий приподнял Эву над полом. Земля ушла у нее из-под ног, но она даже не успела испугаться — его колоссальная фигура стала для нее единственной опорой во вселенной, которая только что рухнула. Мир вокруг перестал существовать. Не было ни завала, ни удушливой пыли, ни Тизиана по ту сторону камней, ни угрозы разоблачения. Только этот пропитанный миртом, гранатом и мужским потом жар. Эва задыхалась. Ее пульс бился где-то в висках с такой бешеной скоростью, что оглушал. Инстинктивно, в поисках равновесия, она подняла дрожащие руки. Ее пальцы робко, словно боясь обжечься, коснулись его широких, блестящих от масла плеч. Она почувствовала под подушечками пальцев твердость старых шрамов, невероятный жар его бледной кожи, каменный рельеф напряженных мускулов. Стоило только ее ладоням лечь на его плечи, стоило ей ответить на этот поцелуй, неумело, но так отчаянно подавшись навстречу, как контроль Эпистата лопнул с оглушительным, оглушающим треском. Амен глухо, утробно зарычал. Этот звук, зародившийся где-то в самой глубине его широкой грудной клетки, вибрировал, проникая прямо под кожу Эвы, отдаваясь дрожью в позвоночнике. Он мгновенно перехватил ее. Его руки скользнули по черной ткани юбки вниз, подхватывая девушку под обнаженные, стройные бедра. Одним резким, хищным рывком он развернул ее в воздухе, словно она ничего не весила. Глухой удар. Ее спина с силой впечаталась в шершавый, испещренный древними иероглифами камень массивной храмовой колонны. Камень был спасительно холодным, а тело мужчины, придавившего ее к этой колонне — раскаленным добела. Этот невероятный контраст выбил из груди Эвы прерывистый, сладкий вздох, который тут же был проглочен его губами. Ее ноги оказались полностью оторваны от земли, бедра жестко зафиксированы в его огромных, безжалостных ладонях. Он развел их шире, устраиваясь между ними, вжимаясь в нее так плотно, что она кожей, через слои льна, почувствовала всё пульсирующее, стальное напряжение его желания. Амен оторвался от ее истерзанных губ, судорожно, тяжело хватая ртом воздух. Его грудь ходила ходуном, тяжело ударяясь о ее грудь при каждом вдохе. Взгляд штормовых глаз был абсолютно безумен, он потемнел настолько, что радужка слилась со зрачком, превратившись в две черные бездны. Не давая ей опомниться, он опустил голову. Его горячие, влажные губы скользнули по ее скуле, обжигая кожу прерывистым дыханием, спустились к линии челюсти. Он целовал ее шею, жадно втягивая ее запах, сминая губами нежную смуглую кожу там, где бешено билась жилка, оставляя на ней багровые следы своей абсолютной власти. Кощунство происходящего в древнем святилище лишь подливало масла в этот ревущий огонь. Эва томно прикрыла глаза. Голова безвольно откинулась назад, ударяясь затылком о колонну, подставляя ему еще больше открытой, уязвимой кожи. Всё исчезло. Страх смерти, стыд утреннего отчуждения, пропасть между охотником и шезму — всё это сгорело, обратилось в пепел в том адском пламени, которое он разжег в ее крови. — Господин… — сорвалось с ее губ. Это был даже не шепот. Это был выдох, полный абсолютной, звенящей капитуляции. Назвав его так сейчас, она не унижалась. Она признавала его власть над своим телом, отдавая ему ключи от своего безумия, принимая его силу как свою собственную погибель. Повинуясь древнему женскому рефлексу, изнывая от жажды большего, Эва зарылась подрагивающими пальцами в его густые, светлые волосы на затылке. Она не просто коснулась их — она сильно, отчаянно сжала тяжелые пряди, притягивая его лицо еще ближе к своей шее, выгибаясь навстречу, словно натянутая до предела тетива. От этого дерзкого, требовательного жеста Амен содрогнулся. Его дыхание сбилось, превратившись в рваный хрип. Одна из его рук, до этого крепко державшая ее за бедро, отпустила ногу — он намертво пригвоздил ее к колонне весом собственного таза, освобождая ладонь. Жесткие, мозолистые пальцы скользнули вверх по крутому изгибу ее талии, обжигая сквозь тонкий черный лен. Его рука неумолимо поднялась выше, забираясь под перекрещенную ткань топа. Он припал снизу к ее груди, ловя тяжелую, упругую плоть в свою широкую, мозолистую ладонь. Амен сжал ее, грубо, властно, сминая нежную кожу. Его большой палец безжалостно, почти болезненно провел по затвердевшему, невероятно чувствительному соску. Из горла Эвы вырвался тихий, протяжный стон, заметавшийся эхом под сводами разрушенного храма. Внизу живота стянулся тугой, горячий узел, распускаясь по венам густым, жидким огнем. Ноги, обхватившие его узкие бедра, сами собой напряглись. Она инстинктивно, до судороги в мышцах, начала сводить их, пытаясь прижаться к нему еще теснее, пытаясь унять ту сладкую, невыносимую, тянущую пустоту, что сейчас сводила ее с ума. Как же сладко было это ощущение. Оно поглощало ее, стирало личность, превращая в чистый сгусток оголенных, пульсирующих нервов. Ей было совершенно не страшно. Впервые в своей оборванной, проклятой жизни, будучи зажатой у стены самым смертоносным мужчиной Египта, она не испытывала ни единой капли страха. Только животное, застилающее глаза, темное желание. Боги всемогущие, что же будет дальше? Что он с ней сделает? И пусть делает всё, что только пожелает, лишь бы никогда не останавливался. Амен дышал тяжело, с хрипом втягивая воздух, пропитанный пылью и ее дурманящим ароматом. Его колотило от того, насколько она была отзывчивой, горячей, насколько идеально ее податливое тело ложилось в его грубые руки. Власть, которую он имел над ней сейчас, опьяняла не хуже самого крепкого неразбавленного вина. Он снова прижался влажными губами к ее шее, прямо у основания ключицы, оставляя там влажный, обжигающий след. Его дыхание опалило ее ухо, заставляя волоски на затылке встать дыбом. — На колени… — прошептал он. Его голос был низким, вибрирующим, пропитанным темной, неконтролируемой похотью, от которой дрожали древние камни. В этом приказе не было места отказу. Это было повеление хищника, сошедшего с ума в этом разрушенном святилище только ради нее. — Вставай на колени, неферут… Амен тяжело, прерывисто выдохнул. Его пальцы, до побеления сжимавшие ее бедра, дрогнули и начали медленно, неохотно разжиматься. Он ослабил хватку, позволяя Эве соскользнуть вниз по холодному, испещренному вековыми иероглифами камню колонны. Но он не отпустил ее до конца. Его взгляд, потемневший от пульсирующей в венах крови, полный животной похоти и темного огня, прожигал ее насквозь. Когда ее ступни коснулись пола, широкая, мозолистая ладонь Эпистата невесомо легла на ее смуглую щеку, большим пальцем очерчивая линию скулы. Под этим взглядом, подчиняясь невысказанному, но абсолютному приказу его тела, Эва медленно, с широко распахнутыми глазами, опустилась вниз. Прямо в вековую белесую пыль и острую каменную крошку. Она оказалась перед ним на коленях. Амен замер, тяжело вздымая грудь. Он медленно поглаживал ее по щеке, впитывая этот момент. Зверь внутри него ликовал, но разум был поражен. «Стоит предо мной на коленях, — пронеслось в его затуманенной голове, пока он рассматривал ее запрокинутое, невероятно красивое лицо. — В пыли, у моих ног, но эти глаза... строптивые, мятежные. Даже сейчас в них горит непокорное пламя». Его палец плавно соскользнул со скулы и медленно, с нажимом провел по ее припухшей нижней губе. От этого простого, но обжигающего жеста Эва судорожно выдохнула. Она прикрыла глаза, податливо вытягивая шею навстречу его руке, ластясь к его обжигающей ладони. Внутри нее всё дрожало. Она робела, ее сердце билось птицей в силках, но первобытная тяга оказалась сильнее любого страха. Эва приоткрыла свои колдовские зеленые глаза и, не отрывая взгляда от его лица, подалась вперед. Ее маленькая, тонкая рука скользнула по литому, блестящему от масла и пота прессу мужчины. Пальцы чувствовали каждый изгиб, каждый шрам на его коже. Затаив дыхание, она робко, почти благоговейно коснулась губами линии его живота. Амен резко запрокинул голову, упираясь затылком в колонну. Воздух со свистом вырвался из его легких. Ее тонкие пальчики, подрагивая от волнения, скользнули к поясу его светлых льняных штанов. Она потянула за ткань, тихо и медленно спуская ее вниз. Чувствуя его реакцию, слыша, как сбивается ритм его дыхания, Эва становилась смелее. Ее поцелуи обрели уверенность. Она прижималась губами там, где напрягались косые мышцы живота, слизывая соленые капли пота, оставляя на бледной коже влажные, горячие следы. Затем она потянула ткань штанов еще ниже, окончательно освобождая его естество. И тут Эва замерла. Ее обжигающее дыхание коснулось тонкой кожи, но сама она словно окаменела. Зеленые глаза расширились до предела. Размер. Боги всемогущие, его размер... Ее рука, до этого уверенно скользившая по его телу, застыла на его животе. В панике, не веря своим глазам, она мысленно сравнила то, что видела перед собой, со своим собственным тонким запястьем. «Незримый бог... — в ужасе и немом восхищении пронеслось в ее мыслях. — Какой он... огромный. Разве такое вообще возможно?». Она выросла в трущобах, слышала сальные шутки наемников, но никогда, ни разу в жизни она не видела мужское естество. Тем более в первый раз, и настолько пугающе колоссальное. Почувствовав ее ступор и прочитав в ее расширенных глазах абсолютную, невинную панику, Амен с трудом разлепил веки. Вся его ярость растворилась в странной, щемящей нежности. Его огромная рука опустилась на ее темную макушку, пальцы ласково зарылись в густые, спутанные пряди. — Не бойся, неферут... — бархатным, вибрирующим шепотом произнес он. Эва сглотнула вязкий ком в горле. Ее подрагивающая рука робко, едва касаясь, легла на его пульсирующую плоть. — Господин... — ее голос сорвался, превратившись в жалкий, беззащитный выдох. — Я не умею... ты же знаешь, я никогда... Амен прикрыл глаза, до боли сжимая челюсти. Её чистая, неподдельная неопытность не просто не оттолкнула его — она распылила в нем такой пожар, который невозможно было потушить. Осознание того, что он первый, что она будет принадлежать только ему, ломало все барьеры. — Я научу, — хрипло выдохнул Эпистат. — Покажу, как надо... Смелее, Эва. Он опустил свою широкую ладонь поверх ее маленькой руки, моментально замечая, что ее пальцы даже не могут полностью обхватить его. Амен мягко, но настойчиво сжал ее ладонь, заставляя ее плотнее прижаться к горячей коже, и начал показывать движение. Вверх. Вниз. Кожа к коже, жар к жару. Эва робко, затаив дыхание, повторяла за ним, чувствуя колоссальную силу и пульсацию под своими пальцами. Убедившись, что она поняла ритм, он нехотя убрал свою руку, полностью отдавая ей контроль над своим телом. — Да... — со стоном выдохнул Амен. — Вот так, хорошая... Услышав похвалу из уст человека, который еще недавно обещал перерезать ей горло, Эва окончательно потеряла голову. Этот дурман власти над самым страшным мужчиной Египта опьянил ее. Она осмелела и подалась вперед, робко касаясь его губами. Сначала совсем чуть-чуть, невесомо, лишь пробуя на вкус. Эпистат шумно втянул воздух, с силой упираясь свободной рукой в каменную стену прямо над ее головой. Его грудь тяжело вздымалась. Подстегнутая его реакцией, его абсолютной, сбивающей с ног уязвимостью в этот момент, Эва стала пробовать больше. Она взяла глубже. Челюсти сводило от напряжения — ей было невероятно тяжело настолько широко открыть рот, чтобы вместить его. Но она безумно старалась. Старалась не задеть нежную кожу зубами, ласкать неопытным, но горячим языком, втягивать в себя, усердно помогая себе рукой. Она взяла его наполовину, ритм ее движений стал быстрее, отчаяннее. Горячая слюна смешивалась с потом, стекая по ее подбородку, падая на обнаженную грудь. — Боги... Эва... — прохрипел Амен. Она подняла на него глаза, не прекращая своих ласк. Ее затуманенные похотью зеленые омуты смотрели на него снизу вверх, а он не мог свести своих грозовых глаз с нее. Он смотрел, как ее пухлые губы растягиваются, обволакивая его, как отчаянно она старается сделать ему хорошо, как отдается этому процессу, забыв о гордости и страхе. Зверь сорвался с цепи. С глухим, утробным рыком Амен оторвал руку от стены. Его жесткие пальцы впились в ее волосы на затылке, намертво фиксируя голову. Он больше не мог стоять неподвижно. Он начал толкаться бедрами, задавая свой, жесткий, мужской ритм, насаживая ее на себя. Из глаз Эвы покатилось несколько соленых слезинок. Дышать было нечем, горло саднило, но она не отстранялась. — Глубже... — сквозь стиснутые зубы приказал и умолял одновременно Эпистат. — Давай... Она подавилась воздухом, но послушалась. Переступая через собственный рефлекс, Эва взяла его еще глубже. Этот акт абсолютной, безоговорочной покорности сломал Амена. Он зарычал в голос, его тело выгнулось струной, мышцы живота превратились в камень. С несколькими жесткими, сокрушительными толчками он излился прямо ей в горло, отдавая всю свою безумную жажду, всю свою темную одержимость. Вбившись в нее последним, глубоким толчком, он тяжело, рвано выдохнул и резко вытащил естество. Эва инстинктивно подалась назад, судорожно хватая ртом спертый воздух храма, и с трудом сглотнула. Она сидела в пыли, откинувшись на пятки. На глазах блестели слезы, слюна стекала по подбородку и ключицам. Ее грудь ходила ходуном, она тяжело, со свистом дышала, прижав одну руку к колотящемуся сердцу. Ноги, скрытые под разорванной черной тканью, инстинктивно и крепко сжались. «Как внизу влажно и горячо... — билась в ее голове паническая, ошеломляющая мысль, пока пульсация между ног сводила ее с ума. — Незримый... что я наделала...». Она не успела осознать произошедшее. Амен всё еще стоял над ней, пытаясь выровнять дыхание, когда звенящую тишину разрушенного святилища внезапно распорол резкий, оглушительный звук. Скрежет отодвигаемых камней. Голоса. Звон бронзы. Охотники вернулись. Завал начали разбирать.