«Ба и Ка: Исповедь Белого Сокола»

***

Оглушительный, режущий по ушам скрежет камня разорвал вязкую, пропитанную тяжелым дыханием тишину храма. Свет еще не пробился сквозь завал, но звуки снаружи стали отчетливыми. Удары бронзовых кирок, натужные голоса охотников, глухой стук откатываемых валунов. Реальность обрушилась на них вместе с этим шумом, безжалостно сметая липкий, дурманящий морок. — Амен! — голос Тизиана прозвучал совсем близко, приглушенный лишь парой слоев кладки. — Мы уже здесь, постараемся быстро! Амен замер. Его широкая грудь все еще ходила ходуном, втягивая спертый воздух, но в глазах, только что темных от слепой, животной жажды, начало проступать пугающее, ледяное прозрение. Он опустил взгляд. Эва все еще сидела перед ним на коленях в вековой, белесой пыли. Ее губы были припухшими, покрасневшими. По тонкой шее, смешиваясь с испариной и грязью, медленно стекала прозрачная капля. Она тяжело дышала, сжимая дрожащими пальцами края разорванной черной юбки, глядя на него снизу вверх взглядом, в котором еще плескались остатки покорности и сумасшедшего доверия. Прозрение ударило Эпистата под дых хлестче любого бича. Что он наделал? Боги, что он только что сделал? Она девственница. Девчонка, выросшая в грязи, которую едва не изнасиловал ублюдок в собственном доме. Девчонка, чью старую, гниющую рану он сам же вскрыл минувшей ночью. А сейчас... сейчас он заставил ее глотать в пыли на коленях, позволил своему больному, извращенному желанию взять верх над рассудком, взял ее так грубо и бескомпромиссно, словно она была уличной девкой. Его буквально замутило от ненависти к самому себе. Он оказался ничем не лучше того зверя из ее прошлого. Амен резко отвернулся, скрывая искаженное мучительной гримасой лицо. Его рука судорожно поправила льняную ткань на бедрах. — Вставай, — рявкнул он. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто, но убийственно холодно. — Приведи себя в порядок. Живо. Эва вздрогнула, словно от пощечины. Магия момента испарилась, оставив после себя лишь едкий, разъедающий кожу пепел. Она медленно подняла дрожащую ладошку, тыльной стороной вытирая влагу с губ и подбородка. С трудом, опираясь рукой о холодную колонну, она поднялась на затекшие, дрожащие ноги. Она смотрела в его широкую, напряженную спину. Туда, где бугрились литые мышцы. — Амен... — ее голос дрогнул, в нем сквозила отчаянная, болезненная мольба. Ей нужно было услышать хоть одно слово. Хоть что-то, что сказало бы ей: то, что произошло, было не просто грязной животной потребностью. Эпистат закрыл глаза, крепко зажмурившись, и до боли свел светлые брови на переносице. Он не мог сейчас на нее смотреть. Не мог вынести того, что увидит в ее глазах. — Не сейчас, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Эва замерла. В груди что-то сжалось с такой силой, что перехватило дыхание. — Не... сейчас...? — едва слышно, словно пробуя эти горькие слова на вкус, прошептала она себе под нос. Этот сломанный, тихий шепот ударил по его оголенным нервам. Амен не выдержал. Он резко, как бросающаяся кобра, развернулся. Два шага — и его огромные руки рывком вцепились в ее хрупкие плечи, поднимая Эву на носки, заставляя задрать голову. Он хотел сказать ей, что это не то, что она думает. Хотел приказать ей забыть, выбросить из головы. Но слова застряли в горле. Она смотрела ему прямо в глаза. И в этих бездонных зеленых омутах не было ни страха, ни дерзости. Там плескалась такая глубокая, черная обида, от которой хотелось выть. А на ее припухших губах, тех самых губах, которые только что дарили ему неземное наслаждение, застыла кривая, невероятно грустная улыбка. Улыбка человека, который ожидал удара в спину и наконец его получил. — Не надо... — тихо, почти ласково произнесла Эва, хотя в ее глазах стояли невыплаканные слезы. — Я поняла тебя, Господин. Это «Господин» резануло его по животу, как лезвие хопеша. Она возвела между ними ту самую непреодолимую стену статусов, которую он сам же строил все это время. Она не стала ждать, пока он ее отпустит. Резким, сильным движением Эва вырвалась из его стальной хватки. Развернулась и, прихрамывая на разодранную ногу, ушла в самый дальний, темный угол святилища, подальше от него, подальше от того места, где только что потеряла остатки своей гордости. Амен остался стоять посреди храма, с силой сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. Время тянулось невыносимо медленно. Камни скрежетали, пыль столбом стояла в воздухе, но между ними повисла мертвая, звенящая тишина. Эва сидела на обломке алтаря, методично, почти остервенело отряхивая свою одежду. Она даже не смотрела в его сторону. Ни единого взгляда. Внутри нее бушевал настоящий ад. Жгучий, удушливый стыд заливал щеки. Злоба на саму себя — за то, что растаяла, за то, что подалась вперед, за то, что хотела этого так сильно, что забыла, кто он такой. Но хуже всего, страшнее всего было то предательское, теплое чувство, которое все еще пульсировало где-то под ребрами. Чувство, от которого становилось только тошнее. «Не взгляну... — думала она, до боли сжимая пальцами грязную ткань юбки, уставившись невидящим взглядом в каменный пол. — Убивать будешь — глаз не подниму. Никогда. И впредь никогда больше не дам к себе прикоснуться. Никогда и никому не позволяла... Всю жизнь берегла себя, пряталась. И вот, доверилась. Отдалась. И что получила? Презрительный взгляд после. Отвращение к самой себе». Она чувствовала себя грязной. Использованной и выброшенной за ненадобностью, как только палач утолил свою жажду. Амен, не в силах выносить это напряжение, начал методично осматривать разрушенное святилище. Ему нужно было чем-то занять руки, чтобы не подойти к ней, не упасть перед ней в эту проклятую пыль. Его взгляд скользнул по нише в стене, чудом уцелевшей после обвала. Среди обломков глиняных чаш и истлевшего пергамента что-то тускло блеснуло. Эпистат подошел ближе. Нагнувшись, он вытащил из-под обломков тяжелый, почерневший от времени амулет. Сплав бронзы и какого-то темного металла, в центре которого было выбито то самое клеймо, о котором говорили в лагере. Знак, от которого веяло липким, холодным эхом смерти. Он инстинктивно повернул голову в сторону Эвы. Он хотел позвать ее. Хотел спросить, чувствует ли она ту же гнилую энергию, что и он. Но она сидела, сгорбившись, спрятав лицо. И слова умерли, не родившись. Позже, — решил он, сжимая амулет в кулаке и пряча его за широкий пояс. Возможно, позже. В этот момент глухой звук падающего камня разорвал полумрак. В образовавшуюся брешь хлынул ослепительный, режущий глаза солнечный свет. Сквозь клубы потревоженной пыли в проеме показалась фигура Тизиана. Его лицо и доспехи были покрыты толстым слоем белой крошки. — Эпистат! — крикнул он, вглядываясь в темноту храма. — Ты где там? — Здесь, — ровно, без единой эмоции отозвался Амен. Он шагнул в полосу света, направляясь к выходу. Поравнявшись с углом, где сидела Эва, он остановился. Он смотрел на ее опущенную макушку, на напряженные плечи. — Пойдем, — коротко бросил он. Эва поднялась. Она не проронила ни звука. Ступая по каменным обломкам, она прошла мимо него, молча направляясь к выходу, так и не кинув на мужчину ни единого взгляда. Путь до лагеря прошел как в тяжелом, лихорадочном бреду. Солнце безжалостно выжигало землю, но Эва не чувствовала жара — ее колотило от внутреннего, непроходящего озноба. Всю дорогу она смотрела лишь на свои сбитые, покрытые серой пылью пальцы, избегая даже случайного взгляда на едущего впереди Эпистата. Когда повозка наконец остановилась на залитом зноем дворе штаба, Амен спешился первым. Он не подошел к ней. Не подал руки. Лишь бросил через плечо, не оборачиваясь: — Иди в покои. И не выходи. Она не ответила. Молча кивнула его широкой спине, тяжело спрыгнула на горячий песок и, прихрамывая, направилась к его дому. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ней, отсекая шум лагеря. И в ту же секунду ноги Эвы подкосились. Она бросилась к кровати, задыхаясь от слез, которые больше не могла и не хотела сдерживать. Трясущимися, непослушными пальцами она сорвала с себя этот проклятый черный топ, стянула разорванную, грязную юбку. Ткань летела на пол, но ей казалось, что на коже всё еще горят следы его жестких, властных пальцев. Запах мирта и граната въелся в ее волосы, в ее поры, отравляя каждый вдох. Оставшись нагой, Эва бессильно осела на холодные каменные плиты пола. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками, и глухо, надрывно зарыдала, утыкаясь лицом в собственные колени. «Ненавижу... — билась в ее голове отчаянная, кровоточащая мысль, пока плечи сотрясались от всхлипов. — Как же я тебя ненавижу, Белый Сокол... Ненавижу всем своим сердцем, которое ты сейчас разбиваешь на куски. Одним своим презрительным, ледяным взглядом. Ты думаешь, я не знаю, о чем ты думаешь? О, я прекрасно знаю. Знаю, кто я, и знаю, кто ты. Знаю, как ты презираешь меня. Ты просто хотел наказать меня за мою дерзость, втоптать в грязь, показать мое место...» Она задохнулась от нового приступа слез, больно кусая губы. «Но этому проклятому, глупому сердцу не прикажешь. Оно само к тебе тянется, само просит твоих рук. Но больше не будет. Обрежу. Я вырву из себя все эти нити, что тянутся к тебе, с мясом вырву! Разорву эту связь навсегда. Я больше не позволю топтать свою гордость. Пусть мне будет больно, пусть я умру в слезах и муках, но ты, Господин, больше никогда не коснешься меня... если только не решишь перерезать мне горло». Слезы катились по щекам, смывая храмовую пыль, оставляя на коже грязные дорожки. Эва сидела на полу, сжавшись в комок, оплакивая свою самую страшную, самую фатальную ошибку. Тем временем в главном шатре стояла густая, напряженная тишина. Амен был сам не свой. Он стянул с себя тяжелую белую накидку, швырнув ее на стул, и подошел к столу, упираясь в него обеими руками. Его грудь тяжело вздымалась, светлые волосы были спутаны и покрыты известковой крошкой. Тизиан, вошедший следом, молча налил воду в медный таз. Он наблюдал за своим командиром, замечая каждое его резкое, рваное движение. Амен выпрямился. Сунув руку за широкий пояс, он вытащил почерневший от времени бронзовый амулет и с глухим стуком бросил его на деревянную столешницу. — Нашел в святилище. В уцелевшей нише, — глухо произнес Эпистат, глядя на темный металл. Тизиан подошел ближе. Его брови поползли вверх при виде зловещего клейма. Он повертел тяжелую вещь в руках, внимательно изучая сколы. — След Саамона, — констатировал он. Затем Тизиан поднял глаза на командира. — Ты показывал это девчонке? Что она сказала? Чует магию? Амен отвел взгляд, желваки на его скулах дрогнули. — Нет. Я не показывал ей. Не было времени. В шатре повисла пауза. Тизиан медленно опустил амулет обратно на стол. Он был не просто правой рукой Верховного Эпистата. Он был его братом по оружию. Человеком, который знал Амена с тех самых пор, как испуганного, онемевшего от горя мальчишку привели в их дом. Тизиан скептически, тяжело вскинул бровь. — Не было времени? — переспросил он, и в его голосе зазвучали нотки опасного недоумения. — Вы просидели под этим завалом столько, что можно было трижды осмотреть каждый камень. Чем вы там занимались, Амен? Эпистат резко повернул голову. Его штормовые глаза потемнели от вспыхнувшего гнева. — Не твое дело, Тизиан, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. Но друга это не остановило. Он сделал шаг навстречу, нарушая субординацию, вторгаясь в личное пространство командира. — Думаешь, я не вижу, Амен? — голос Тизиана стал тише, но в нем зазвучала жесткая, непреклонная правда. — Или я, по-твоему, слеп? Девушка — она, это не секрет, хороша собой. Очень хороша. Но то, как ты ее взглядом провожаешь... то, как ты с цепи срываешься, если она хотя бы споткнется — это любой в отряде заметит. Ты теряешь голову, брат. — Замолчи, — рыкнул Амен. Он отвернулся, тяжело опираясь кулаками о стол. — Не так всё. Ты ничего не понимаешь. — Будь по-твоему, Эпистат, — вздохнул Тизиан, качая головой. Он смотрел на напряженную спину Амена с тяжелой, горькой тревогой. — Можешь врать мне. Можешь врать самому себе. Только... сам понимаешь: рано или поздно, исход будет один. Амен замер, перестав дышать. — Ты понимаешь, о чем я, — тихо, но безжалостно добил Тизиан. — Если фараон узнает о ней... приказ будет беспрекословный. Ты сам должен будешь перерезать ей горло. А если дрогнешь — это сделают другие охотники. Третьего не дано. Шаги Тизиана стихли, выходной полог шатра шелохнулся, и Амен остался один. Слова друга повисли в душном воздухе, как занесенный над шеей топор. Исход будет один. Амен закрыл глаза. В груди разгорался настоящий пожар. Он понимал правоту Тизиана с пугающей, смертельной ясностью. Закон Египта не знал пощады. Фараон не прощал черномагов. Ему нужно выжечь это. Вытравить из себя каленым железом. Задавить, задушить в зародыше, пока эта слабость не погубила их обоих. Нельзя поддаваться. Она — шезму. Она грязь этого мира. Вся его жизнь, вся его клятва построена на ненависти к таким, как она. На ненависти к тем, кто убил его семью. Он с силой ударил кулаком по столу, так что бронзовый амулет жалобно звякнул. Он должен ее ненавидеть. Обязан! Но... Боги всемогущие. Перед его мысленным взором снова всплыло ее лицо. Ее зеленые глаза, полные слез и обиды. Ее податливые губы, ее жар, ее абсолютная, беззащитная покорность там, в пыли храма. Как бы он ни старался, как бы ни ломал себя через колено — ненависти к ней не было. Ни капли. Впервые в жизни Верховный Эпистат был абсолютно бессилен перед шезму, потому что вместо ненависти в его черной, изувеченной душе расцветало нечто настолько безумное и глубокое, что пугало его до одури. Он не мог ее ненавидеть. Не мог. И это было равносильно смертному приговору для них обоих. Сумерки плотным, удушливым покрывалом опустились на Фивы, когда Амен наконец вернулся в свои покои. Он переступил порог абсолютно бесшумно, как привык делать это годами. Первое, за что зацепился его цепкий, наметанный взгляд, был поднос на низком столике у дверей. Свежие лепешки, вяленое мясо, фрукты — всё лежало точно так же, как оставил слуга. Кувшин с хеком был полон до краев. Она не притронулась к еде. Ни крошки, ни глотка. Амен тяжело, неслышно выдохнул, стягивая с себя элементы одежды. Он остался лишь в свободных льняных штанах, низко сидящих на бедрах. Быстро и методично омыл лицо и грудь от уличной пыли, чувствуя, как холодная вода немного остужает пульсирующие виски. Вытерев кожу куском ткани, он сделал шаг к переходу в спальную нишу. Тихо. Слишком тихо. — Эва? — его низкий голос нарушил вязкую тишину покоев. Кровать, застеленная чистым белым льном, была пуста. Амен нахмурился, его взгляд метнулся по теням комнаты и остановился в самом темном углу, где стояла небольшая плетеная тахта. Она была там. Эва сидела, подтянув колени к груди и плотно обхватив их руками. Ее темные волосы были влажными — видимо, она тоже омывалась, пытаясь смыть с себя храмовую пыль. И ту грязь, что он на ней оставил. На ней была простая, закрытая льняная рубаха, больше похожая на платье — что-то из тех вещей, что он приносил ей в первые дни. Она смотрела прямо перед собой, в одну невидимую точку на каменном полу, абсолютно никак не реагируя на его появление. Словно его здесь не было. Словно она сама была лишь тенью. — Завтра много работы, — сухо произнес Амен, нарушая повисшее напряжение. — Ты ничего не ела, не пила и не спишь. Какая будет от тебя польза, если ты с ног будешь валиться? Эва медленно, словно это стоило ей колоссальных усилий, подняла на него взгляд. В ее зеленых глазах не было ни страха, ни привычной искры. Только пустая, выжженная пустошь. — Никакой, — ее голос прозвучал бесцветно и тихо. Она снова отвела взгляд, уставившись в пол. — Тем лучше. Глубокая складка залегла между светлых бровей Эпистата. — Не вынуждай меня заставлять тебя есть, — процедил он, чувствуя, как внутри снова начинает закручиваться тугая пружина раздражения и бессилия. — Не заставишь, — так же ровно, без интонаций ответила она. — Что? — Амен сделал шаг вперед. Эва медленно повернула голову. И теперь в ее глазах, пробиваясь сквозь пепел, вспыхнула чистая, неразбавленная ненависть. — Не заставишь, Господин, — выплюнула она это слово, как проклятие. — Ты снова забываешься… — его голос упал до угрожающего, рокочущего шепота. Она усмехнулась — горько, болезненно. — Не беспокойся, я помню, кто ты. Ты часто об этом напоминаешь… Амен сжал кулаки так сильно, что ногти впились в мозолистые ладони. Ему хотелось встряхнуть ее, выбить из нее эту разрушительную апатию, заставить ее снова огрызаться, только бы не видеть этой пустоты. — Ложись спать, — жестко, чеканя каждый слог, приказал он. — Не хочу. Пружина лопнула. Амен не подошел — он буквально подлетел к ней в два широких, хищных шага. Его огромная рука грубо схватила ее за плечо. Одним рывком он вздернул Эву с тахты, заставляя встать на ноги перед собой. — Проверяешь на прочность мое терпение? — прорычал он, нависая над ней скалой. Она не отстранилась. Эва вскинула голову, и в этот момент маска равнодушия слетела с ее лица. Он увидел тот самый взгляд — полная, разрывающая грудь обида и глубочайшая, невыносимая грусть. — И что ты сделаешь? — ее голос сорвался, дрогнул на высокой ноте. — Хочешь перерезать горло — режь… Выкинешь из покоев? Выкидывай. Снова возьмешь меня… — Замолчи! — рявкнул Амен. Лицо Эпистата исказилось. Эва увидела, как в его светлых глазах мелькнуло нечто темное, страшное. Презрение. Она прочитала это как отвращение к ее словам, к ней самой, к тому, что между ними было. И это стало последним ударом кинжала по ее и без того изрезанному сердцу. Но вместо того, чтобы сжаться, она сделала шаг вперед. Пододвинулась к нему вплотную, закидывая голову, смело заглядывая прямо в эпицентр его штормового взгляда. По ее смуглой щеке скользнула горячая, предательская слеза. — Ненавижу твои прикосновения, — прошептала она, и каждое слово сочилось ядом ее собственной боли. — И тебя, Амен, ненавижу… — Заткнись! Он больше не мог это слушать. Его руки, живущие собственными инстинктами, грубо обхватили ее за тонкую талию, рывком притягивая к себе, вжимая ее хрупкое тело в свои раскаленные, каменные мышцы. Эва судорожно уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, пытаясь убрать его руки. — Не смей меня трогать… — сквозь слезы, отчаянно выдохнула она, слабо сопротивляясь. Но Амен не собирался ее отпускать. Его большая, жесткая ладонь переместилась выше, властно хватая ее за лицо, заставляя смотреть только на него. Он склонился так низко, что их носы почти соприкоснулись. Его взгляд был тяжелым, злым, но эта злость была направлена не на нее. — Исфет… — хрипло, сорвано выдохнул он, и его дыхание обожгло ее влажные от слез щеки. — А я, Эва… не могу тебя ненавидеть. Как бы ни хотел… Нет ненависти к тебе… Эва замерла. Ее руки, безуспешно толкавшие его в грудь, безвольно ослабли. Она широко распахнула глаза, полные слез, не веря своим ушам. Воздух вокруг них заискрил. Она смотрела в его выцветшие, полные муки глаза, и слушала, как раскалывается броня неприступного Белого Сокола. — Приворожила меня… — шептал он прямо в ее дрожащие, приоткрытые губы, словно в бреду. — Околдовала… С ума сводишь… Против себя и воли фараона иду… Его большой палец судорожно погладил ее скулу, стирая соленую влагу. Он закрыл глаза, окончательно сдаваясь этому безумию, и едва слышно выдохнул: — Моя неферут… Он нежно, почти невесомо касается губами её губ. Осторожно, словно боясь, что она рассыплется в его руках. Затем ещё раз. — Позволишь? — хрипло, на грани срыва шепчет он. Эва смотрит на него, и из ее зеленых, затуманенных болью и нежностью глаз текут горячие слезы. Он спрашивает разрешения. После того, как она только что кричала, что ненавидит его прикосновения, после того, как он силой притянул ее к себе — этот колосс, не знающий отказов, сейчас просит ее согласия. — Хочу, чтобы ты моей стала… — его голос вибрирует, пробираясь под самую кожу. — Хочешь ли ты? После всего… что я сделал..? Она прикрывает глаза, позволяя слезам скатиться по щекам, и робко, но уверенно кивает. — Хочу… Амен глухо стонет. Этот звук, полный отчаяния и абсолютного облегчения, вибрирует в его груди. Он впивается в её губы — жадно, глубоко, словно изнывающий от жажды путник, дорвавшийся до источника. Его руки опускаются на ее талию, и он рывком притягивает её выше к себе. Эва всхлипывает прямо в его губы, податливо открываясь ему навстречу. Ее пальцы судорожно зарываются в его светлые, густые волосы. Амен подхватывает ее под стройные бедра, сжимая их своими огромными ладонями, и вжимает в себя, притягивая к своему пульсирующему, твердому как сталь естеству. «Это точка невозврата, — проносится в его одурманенной голове. — Сейчас она станет моей. Только моей. И я буду нести ответственность за это… не она. Я готов. Готов гореть за неё в пламени Дуата, готов умереть за неё, и если суждено погибнуть ей, то я шагну, не думая, за ней навстречу любому хопешу. А пока… я хочу чувствовать её. Целовать. Вдыхать её аромат… пока есть возможность, пока мы ещё живы. Здесь и сейчас я хочу войти в неё, услышать этот сладкий стон с её губ, очертить ладонями каждый её изгиб. Прильнуть к груди, целовать каждый дюйм её смуглой кожи. Дышать ею». Не разрывая поцелуя, он несет её на руках к кровати. Амен бережно укладывает Эву на белые простыни, накрывая своим огромным, раскаленным телом так, чтобы не придавить её своим весом. Его рука по-хозяйски, но невероятно ласково скользит по ее бедру вверх, пока губы неумолимо и нежно ласкают её рот. Пальцы находят самое сокровенное. Влажное, горячее лоно. Он тихо, судорожно стонет, чувствуя, как она отзывчива к нему. — Моя чувствительная неферут… — шепчет он, обжигая дыханием ее мокрую от слез щеку. — Неужели так желаешь стать моей? — Желаю, Господин… очень… — сбивчиво выдыхает Эва, выгибаясь навстречу его руке. — Не боишься? — Боюсь… но не тебя, — она открывает глаза, глядя в его потемневшие, штормовые омуты. — А последствий… Амен целует её в пульсирующую жилку на шее, вдыхая запах ее страха и желания. Тем временем он быстро избавляется от льняных штанов, оголяя себя полностью, и устраивается между её разведенных бедер. — Я тоже. Но остановиться… — он шумно втягивает воздух, — выше моих сил… Он медленно касается своим напряженным членом ее нежной плоти. Проводит им, собирая горячую влагу с ее припухших губ, дразня, подготавливая, давая почувствовать свой объем. — Расслабься, неферут… боюсь навредить… еле сдерживаю себя. Амен смотрит прямо ей в глаза, ловя каждый оттенок эмоций на ее лице, и медленно, миллиметр за миллиметром толкается вперед. Эва издает испуганный, рваный вздох, но он тут же ловит его своими губами, смягчая напряжение. — Тише, моя хорошая… — шепчет он ей в рот. Он медленно подается бедрами вперед. Глубже… еще глубже… Целует её жадно и успокаивающе одновременно, пока его свободная рука забирается под широкую льняную рубаху, находя ее грудь, большим пальцем лаская затвердевший сосок. — Амен… — с ее губ срывается первый, протяжный стон, полный смеси страха и удовольствия. — Ты такой большой… ты не сможешь полностью… — Не собираюсь… пока не будешь готова… — его голос звучит как низкий, бархатный рокот. Но напряжение берет свое. Он толкается чуть сильнее, плавно, но неумолимо преодолевая естественную преграду. Эва вскрикивает, глуша свой крик в его широком, надежном плече. Ее пальцы до побеления костяшек впиваются в его кожу. Амен мгновенно замирает. Он покрывает лихорадочными поцелуями её влажные щеки, скулы, виски, пока его плоть пульсирует и болит от чудовищного перенапряжения внутри ее тесного, обжигающего лона. — Привыкай… — шепчет он собственнически, целуя ее в висок. — Теперь ты моя… только моя. Никто другой, никогда, Эва… Он ласково гладит ее бедра, живот, успокаивая, давая время осознать и принять его внутри себя. Когда ее сбивчивое дыхание наконец выравнивается, Амен, сквозь свой же глухой стон, начинает двигаться. Плавно. Медленно. — Ах… Это уже стон не боли. Это сладкий, тягучий звук зарождающегося наслаждения, который бьет Эпистата по нервам хлестче кнута. Амен ускоряется. Он приподнимается на руках, берет край ее рубахи и одним ловким движением стягивает через голову, отбрасывая ткань прочь. Его потемневший от похоти взгляд жадно скользит по ее обнаженному, идеальному телу, залитому бледным лунным светом. — Красивая… — выдыхает он, словно пораженный молнией. — Невозможно красивая. Он хватает её за талию, притягивая к себе еще ближе, насаживая на себя. — Говори, Эва… если больно, говори… — Нет… — она мотает головой, ее зеленые глаза затуманены пеленой чистого желания. — Пожалуйста… быстрее. Его большие, грубые руки ложатся на её хрупкие тазовые косточки. Амен опускает взгляд туда, где их тела сливаются воедино, и прикрывает глаза от невыносимого, острого наслаждения. Он гладит её по развороту смуглых бедер, задавая более жесткий, мужской ритм. Эва громко, несдержанно постанывает, ее темные волнистые волосы разметались по белоснежному льну подушек. Амен перехватывает одну её ногу и укладывает Эву полубоком, оставаясь сверху, жестко фиксируя ее за бедро. Так он может проникать под другим углом — быстрее, гораздо глубже. Он был уверен, что в свой первый раз она не сможет достичь пика, что его задачей будет лишь не причинить ей вреда, но… Когда он толкается на всю длину, задевая самую чувствительную точку внутри нее, Эва внезапно начинает крупно дрожать. Все ее тело выгибается, напрягаясь, как струна. Голос срывается на высокий, сладкий вскрик: — Амен… Господин… Ее внутренние мышцы судорожно, ритмично сжимаются, плотно обхватывая его. Амен замирает на долю секунды, осознавая, что она кончает. Это знание, это ощущение ее бьющегося в экстазе тела сносит ему последние остатки самоконтроля. Он не в силах совладать с собой, не желает отдаляться ни на миллиметр. Он резко наклоняется, жадно впиваясь в ее губы, и глухо рычит. Эва стонет прямо ему в рот, содрогаясь от мощных волн оргазма, и в этот же момент Амен срывается. Он изливается в неё глубокими толчками, отдавая ей всего себя, не размыкая их губ, сгорая дотла в этом древнем, разрушительном огне.