Ферзь

Выручила Смолина колодезная вода. Не только чистейшая и вкуснейшая, но еще и ледяная — настолько, что пить ее сразу никак нельзя: зубы так ломит, что, кажется, сейчас отвалятся. — Проснулась, — перевел дух Смолин, осторожно выплеснув ей в лицо кружку только-только вытащенной из колодца воды, что заставило ее с тоненьким вскриком открыть глаза и даже на какую-то долю секунды приподнять с земли голову и плечи. — Вот так и надо. Не спать, пока не разрешу. Хотя сейчас не уснешь, если даже сильно захочешь. В подтверждение этим словам он принялся усердно — обходя, впрочем, раны и свежие синяки — вытирать полотенцем всё ее тело. — Терпи, — шептал он, изо всех сил стараясь не вздрагивать от ее полных нечеловеческой боли стонов. — Терпи, моя девочка… Ну-ка, скажи, как тебя зовут. На какой-то миг она замерла, забыв даже стонать от прикосновений немилосердного полотенца к лишенному живого места телу. Иссиня-белые губы дрогнули. По ввалившимся бледным — где не было синяков — щекам снова полились слезы… И вдруг она… вздохнула. Обыкновенно, по-человечески — как нормальный ребенок от восхищения каким-нибудь чудом из чудес! — вздохнула. — Смотри, смотри, — одобрительно кивнул Смолин, осторожно вытирая полотенцем тщательно вымытые в Ручье иссиня-черные — а совсем недавно были грязно-серые — кудри. — Солнце встает. Ух, огромное какое… Хорошо здесь, в Лесу, жить. Трудно, но хорошо. Поживем еще с тобой… Ну что — скажешь, как тебя зовут? — Си-ма, — выдавила она из себя не то хрип, не то шепот. — Сима… — Серафима, значит, — снова с одобрением кивнул он. — А я Лёша. Ну-ка, повтори. — Лёша… — одними губами прошептала Сима. — Молодец, — тихо сказал он, откладывая мокрое полотенце и беря сухую футболку. — Ну-ка, подними руки… Знаю, что трудно. Но постарайся… Умница, Сима. Вот и одели мы тебя… А теперь держи меня за шею — пойдем в Хижину. Солнце — это хорошо, да сыт им не будешь…

* * *

Только лишь завидев в руках Смолина хлеб и масло, Сима издала дикий, нечеловеческий звук — не то крик, не то судорожное всхлипывание — и повалилась перед ним на колени. Начала лихорадочно расстегивать ему ремень… — Перестань… — беспомощно прошептал Смолин, неловко опуская драгоценную еду на стол. — Сима, перестань… Но всё бесполезно — она просто не слышала его. Не могла слышать… Пришлось брать ее за худющие мертвенно-белые руки — повыше стертых чуть ли не до живого мяса запястий — и буквально отдирать от ремня намертво вцепившиеся в него тонюсенькие пальцы. И откуда в них взялась вдруг такая сила? От-ку-да? От мысли, что ей, может быть, достанется кусочек хлеба, если она сделает то, что… «…было в буквальном смысле вбито ей в голову, — мелькнул в голове беспощадный обрывок мысли. — Условный рефлекс. Ещё один…» — Сима… — с огромным усилием подавил всхлипывание Смолин, опускаясь рядом с ней на колени и освобождая хрупкие, словно бумажные трубочки, руки. — Сима, не надо. Не на-до. Я тебя покормлю. Просто так. Поняла? Из огромных, до предела измученных карих глаз снова полились слезы. Чтобы не видеть их — чтобы только не видеть этого страшного взгляда! — он подхватил Симу под мышки и, поднявшись вместе с нею с колен, усадил ее на стул, после чего торопливо поправил ремень. — Держи, — негромко сказал он, вкладывая в дрожащие белые пальчики крошечный кусочек белого хлеба. — Не глотай сразу. Сначала разжуй… Понимаю, что пытка. Но делай так, как я говорю. Иначе умрешь — я тебя не спасу. Поняла? Сима часто закивала и, судорожно сглотнув, положила в рот бесценный — не черствый еще — кусочек. — Постарайся почувствовать вкус, — мягко велел Смолин. — Вот так… Умница, Сима. Теперь потерпи. Не смотри на еду — лучше в окно. Хлеба оставалось каких-то несчастных два ломтя. Один сейчас, другой позже — когда, дай то Боже, поспит. И масла побольше… И порезать на маленькие кусочки… вот так. А ему крошки достанутся. Ничего, не впервой голод терпеть… Такого, правда, он не знал никогда. И не видел доведенных до такого людей. Разве что в юности по телевизору. В каком-то жутком документальном фильме про гитлеровские концлагеря… — Держи, Сима, — сказал он, вложив ей в руку еще один кусочек хлеба — на этот раз щедро намазанный сливочным маслом. — Жуй так же медленно. А я налью тебе воды. Хотя тебе бы чаю горячего… Но не получится — я и сам одну воду пью. Походные условия — что поделаешь. «А еще лень-матушка», — мелькнула вредная — не прогонишь куда подальше! — мысль. Возиться с разжиганием костра, потом кипятить воду, потом еще что-то заваривать… А уж о том, чтобы кашу или суп сварить… Да ну эту мороку всю к чертям собачьим, думал Смолин всякий раз, чувствуя страстное желание поесть и попить чего-нибудь горячего. И обходился колодезной водой с бутербродами. А вот с Симой придется лень на помойку выбросить. Смотаться, как стемнеет, за покупками в город. А на следующий день костер во дворе организовать и начать по-человечески кормить прошедшего через ад на земле ребенка. Ну, и самому достанется чай да каша. Хорошо-то как будет…

* * *

Когда Сима, лишившись всяких сил после завтрака, провалилась в крепчайший сон на видавшем всяческие виды диванчике, Смолин с минуту постоял недвижно, — словно хмурая всклокоченная статуя. А затем, тяжело вздохнув, решил совершить достойный великих героев подвиг: привести в человеческий вид вторую комнатушку Хижины — там же есть какая-никакая, но кровать. На ней будет спать Сима. А он — где прежде, на диване. Управившись с изнурительной уборкой, Смолин тихонько подошел к дивану и поправил сползшее с истощенного детского тельца одеяло. Не проснулась… Вот и пусть пока спит. Через пару часов он ее разбудит. А пока надо бы в Лес — за земляникой. И, может, еще малина попадется. И Симе, и ему будет чем полакомиться…

* * *

Когда Смолин принес в Хижину трофеи — несколько горстей земляники и одну большую ягоду малины, — Сима проснулась от звука его шагов. Застонала, попыталась приподняться… Торопливо поставив корзинку с ягодами на стол, Смолин присел на краешек дивана. — Всё хорошо, Сима, — тихо, но четко произнес он, помогая ей сесть. — Это я, Лёша. Ты в полной безопасности. Здесь, в Хижине и в Лесу, никакой угрозы не встретишь — три года прожил, знаю тут всё… Ну что? В туалет хочешь? Сима молча кивнула. Спутанные иссиня-черные кудри обвили изможденное лицо… — Это у нас проблема решаемая, — кивнул он, откидывая одеяло и невольно морщась от вида худющих, со стертыми коленями ног. — Хватайся за шею, пойдем. А потом пообедаем… Тонюсенькие белые руки обняли его за шею. Огромные карие глаза — а боли-то в них уже меньше! — на какой-то неуловимый миг заглянули ему прямо в душу. Опустив голову, Сима доверчиво прижалась ею к груди Смолина. — Сердце… — пробормотала она, прижимаясь к нему еще теснее. — Что? — оторопело переспросил он, остановившись на полпути к входной двери. — У тебя… сердце, — почти неслышно прошептала Сима. — Ты так думаешь? — одними уголками губ улыбнулся он. И, прижавшись на мгновение лбом к иссиня-черным волосам, понес ее на улицу…