Ферзь

— А теперь послушай меня, Сима, — негромко заговорил Смолин, когда она покончила со вторым куском хлеба с маслом. — Сейчас уже будет темнеть, и я съезжу ненадолго в город. Нужно еды купить. И в аптеку зайти — раздобыть для тебя бинты и какую-нибудь штуковину вроде прополиса. Только чтобы не щипала — а то ведь открытые раны. Понятно? Сима, поперхнувшись водой, затряслась в коротком приступе кашля. А потом затихла. Уставилась на него огромными от ужаса глазами. — Думаешь, мне хочется тебя одну даже на пару часов оставлять? — сокрушенно покачал головой Смолин. — Но иначе никак. Днем я светиться в городе не могу — слишком опасно. Только в ночное время. Так что придется тебе потерпеть. Вода есть, и ягод я вон сколько при… Снова этот бьющий прямо по нервам звук — не то стон раненого животного, не то судорожное всхлипывание. И… негромкий, но жуткий стук колен о деревянный пол. И без того уже стертых, изувеченных колен… — Не на-до… — прохрипела Сима, подползая к нему на четвереньках. — Не… уходи… Только не… одна… когда темно… И опять этот страшный, полный первобытного ужаса взгляд недетских карих глаз. Взгляд, впивающийся ему, словно кривой нож, одновременно в мозг и в сердце. — Я… всё сделаю… — продолжала хрипло молить она. — Всё… Только… не уходи… Неловким, суетливым движением Сима сбросила футболку. И, еще раз всхлипнув-застонав, скорчилась на полу. Прижалась лбом к его ботинку… Только мысль о том, что она будет делать, если ее не остановить, вывела Смолина из жуткого, липкого оцепенения. Правда, голос послушался не сразу, и поэтому он молча поднял Симу с пола. Поднял трясущимися от бессилия, от выворачивающего наизнанку желудок и душу отчаяния руками. Посадил, словно маленького ребенка, к себе на колени. — Девочка моя… — выдавил из себя Смолин, с трудом подавив приступ тошноты. — Я никуда не ухожу. Я буду тут, с тобой. Понимаешь? Сима, всё еще всхлипывая, обхватила его хрупкими изувеченными руками. Не содрогнуться он не смог. Как же быть? Как можно оставаться в Хижине, если для измученного пытками и голодом ребенка не осталось еды, а бинтов и лекарств тут нет и не было? А как оставить ее? Что с ней будет? Зажигать свечи слишком рискованно: одно неверное движение неловких от истощения рук — и всё, пожар. А фонарик… Ну пусть он оставит с ней фонарик… Но она же всё равно будет бояться! Да и батарейки может не хватить. Если бы она заснула — вот тогда… Но… Стоп! Заснула… Кажется, на кухне завалялось снотворное. В таблетках. Которые он три года в руки не брал, потому что вскоре по прибытии сюда понял: они ему ни на какой черт не нужны. Только бы их найти… — Перестань, Сима, — прошептал Смолин, не прекращая осторожно-осторожно поглаживать костлявую обнаженную спину. — Хватит плакать. Сейчас я помогу тебе одеться и пойду на кухню — помыть ягоды. Земляника-то вкусная какая… И одна ягода малины нашлась. Остальные все зеленые были — а эта красная. Тебе будет.

* * *

— А ты откуда тут взялся… взялась… взялось? — пробурчал Смолин, захлопывая багажник и снова оборачиваясь на непрекращающийся тоненький звук, который разве что с трудом можно было бы назвать мяуканьем. Крошечный котенок тем временем уже приблизился к нему вплотную, и теперь героически пытался вскарабкаться на жуткую верхотуру, цепляясь всеми коготками за потертую, но еще плотную джинсовую ткань. — Эдак ты всю ночь пролазишь, — чуть было не рассмеялся, словно десятилетний мальчишка, Смолин. — Иди сюда, чучело-мяучело. Взяв совершенно черного котенка в руки, он выпрямился и внимательно огляделся: нет ли где поблизости мамы-кошки? Нет. Тишина. Ни шороха, ни мяуканья. И котенок сидит тихо — только обнюхивает осторожно его руки. Беспомощное такое существо… Совсем как Сима. — Ну что ж… — медленно выдохнул Смолин. — Судьба, видать, у тебя такая. Поедешь со мной в Лес. Будешь девочку радовать — подружитесь, надеюсь. И легче будет ей… Ну-ка, посмотрим, кто ты есть… Ага, тоже девочка. Значит, будешь Никой… Хорошо, что я молока в магазине взял. Ника, потершись крошечной мордочкой о его ладонь, оглушительно замурлыкала. — Самой не видно — а шуму, как от моторной лодки, — тихонько фыркнул он. — А ну, давай-ка сюда… В просторном нагрудном кармане его футболки Нике несомненно понравилось: ни сопротивления, ни даже мяуканья. — Вот и славно, — одобрительно кивнул Смолин. — Поехали. А то еще Сима проснется.

* * *

Единственная ягода малины, оказалось, подвернулась ему на удивление кстати. Всего-то и дел: вложить в глубокое отверстие таблетку снотворного — вообще-то слегка просроченного, но что уж поделаешь! — и велеть Симе проглотить ягоду не жуя. Заснула она раньше, чем успела вдоволь полакомиться земляникой. И Смолин отнес ее в довольно чисто прибранную комнату с аккуратно расстеленной постелью. А сейчас, крутя баранку и внимательно смотря на дорогу, он изо всех сил надеется, что действие снотворного не закончится до его приезда. Скорее бы уже показалась впереди Липа-пограничница…

* * *

Такого крика Смолин никогда еще не слышал, хотя прожил уже больше трех десятков лет. Он не мог представить, что человек может так кричать. Как животное. Как неспособное соображать от нестерпимой боли существо… — Ника, тихо, — легонько прикоснулся он ладонью к отвисшему от живой тяжести нагрудному карману. — Спокойно… Ника, впрочем, и так сидела тихо. Наверное, слишком перепугалась, чтобы мяукать и царапаться. Смолин наконец-то сумел найти и включить фонарик. Не слишком яркий луч электрического света выхватил из кромешной тьмы искаженное ужасом лицо, обрамленное темными кудрями. — Сима, — громко, но без единой нотки угрозы произнес он. — Сима, это я, Лёша. Иди ко мне. Иди, хватайся за руку. Опасности нет. Понимаешь? От звука его голоса обессмыслившиеся от приступа беспредельного страха глаза наполнились слезами облегчения. Бросившись вперед, она вцепилась в его вытянутую вперед руку, словно утопающий в обломок корабля. — Всё, — уже тише заговорил Смолин. — Я приехал. Купил еды и всего остального. Теперь можно будет жить… Конечно же, он умолчал о том, как раздобыл деньги. А именно — подкараулил, как обычно, в темном переулке хорошо одетого мужичка, неслышной тенью подкрался сзади и сильно ударил по затылку ребром ладони. А дальше совсем просто: обыскал бесчувственное тело — забрал деньги — был таков. Об этом, конечно же, надо будет рассказать Симе. Как и обо всей его жизни. Но точно не сегодня и не завтра. — Смотри, кого я привез, — совсем тихо сказал он, доставая Нику из кармана и протягивая руку. — Хочешь погладить? Сима прерывисто вздохнула — совсем как этим утром, когда вставало над Лесом смеющееся летнее солнце. И протянула к малюсенькому черному котенку дрожащую руку…