Тени под кронами.

Свадебный пир пах мясом и потом. Тяжелый, жирный запах жареного мяса смешивался с кисловатым духом перебродившего вина и терпким ароматом пота, который, казалось, источали сами каменные стены. Мэри сидела в центре стола, сжимая пальцы в замок под скатертью, чтобы никто не видел, как они дрожат. Ткань платья была тяжелой, пропитанной дымом и благовониями, и каждое движение отдавалось глухим шуршанием, которое тонуло в гомоне пирующих гостей. Гости смеялись, пили вино, бросали на неё взгляды, в которых не было ни капли сочувствия. Только жадное любопытство, только оценка. Мужчины рассматривали её как дорогую вещь, женщины — с притворным участием, за которым скрывалась холодная зависть. Она была трофеем, добычей, наградой для человека, которого все боялись. Мэри знала это. Она знала это с того момента, как отец объявил о помолвке, и каждый день с тех пор напоминал ей об этом. Натан сидел рядом, и от него исходил запах старой крови, въевшийся в поры, который не могли перебить ни благовония, ни дорогое вино. Он был старше её, его лицо казалось высеченным из серого камня — неподвижное, без единой морщины, без единого намека на эмоцию. А глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, в которых не отражался свет. Она смотрела на его руки, лежащие на столе, на пальцы с грубой, потрескавшейся кожей, и думала о том, сколько людей они сломали. Сколько крови впитали. Сколько молитв были разбиты в прах одним движением этих пальцев.

Ей было шестнадцать.

Внутри неё пульсировал холодный, липкий ужас, который она не могла проглотить, как тот кусок пережаренного мяса, что лежал перед ней на тарелке. Она смотрела на свои руки, сжатые в замок, и видела, как побелели костяшки. Она знала, что её брат, Стюарт, наблюдает за ней с другого конца зала, и в его глазах горела холодная, спокойная решимость. Это был их план. Она должна была стать глазами и ушами оппозиции в доме убийцы. Она должна была выжить, чтобы однажды они смогли разрушить всё, что построил этот человек. Но когда Натан взял её за руку — холодную, сухую, с грубой кожей палача, — она почувствовала, как её собственное тело становится чужим. Его пальцы сжались вокруг её запястья, и в этом жесте было не тепло, не попытка успокоить — только собственническая, звериная хватка. Он на неё как на вещь, которую только что приобрёл, и в этом взгляде не было ни капли человеческого. Она смотрела на него и видела монстра. Но она знала, что должна улыбаться. Должна пить вино, которое ей подносят. Должна кивать, когда кто-то поздравляет её. Должна быть идеальной женой для человека, которого ненавидит всем существом. Первая брачная ночь не была тем, что описывают в сказках. Она запомнилась ей как запах. Запах вина и пота, смешанный с железным привкусом крови, который, казалось, шёл от самих стен, въевшись в камень и ткань гобеленов. Дверь захлопнулась, и звук эхом прокатился по каменным сводам, отрезая её от мира, оставляя наедине с ним. Мэри стояла посреди комнаты, и воздух был тяжёлым — тёплым от свечей, но холодным там, где касался кожи. Пламя дрожало, отбрасывая тени на гобелены, и звери на них, казалось, двигались в призрачном свете. Олень с разорванным боком. Волк, вцепившийся в горло. Кровь, которая не смывалась с ткани, как память, которую невозможно стереть. Натан стоял спиной к ней. Его пальцы расстёгивали воротник — медленно, методично, как будто он делал это сотни раз, и каждое движение было отточено до автоматизма. Кожа на его руках была грубой, покрытой шрамами, и свет свечей выхватывал их, делая похожими на корни старого, больного дерева. На шее, у ворота, блестела тонкая цепочка — серебряная, с каким-то тёмным камнем. Она не знала, что это. Она не хотела знать. — Раздевайся, — сказал он. Голос его был ровным, без интонации, как у человека, который даёт приказ собаке. Мэри не двигалась. Её пальцы впились в ткань платья, и она смотрела на его спину, на то, как двигаются лопатки под рубашкой. На его шее, на том месте, где цепочка касалась кожи, она заметила шрам — старый, белый, похожий на след от ожога. Она не знала, что это. Она не хотела знать. — Я сказал, раздевайся, — повторил он. В его голосе появилась сталь. Она поднесла дрожащие пальцы к застёжкам. Ткань была тяжёлой, пропитанной запахом дыма и вина, и она с трудом справлялась с крючками, чувствуя, как они скользят и не поддаются. Платье упало на пол с глухим шуршанием, оставляя её в тонкой сорочке. Холодный воздух коснулся её плеч, и по коже побежали мурашки. Она стояла, чувствуя, как ткань прилипает к телу, и смотрела на его спину. Он повернулся. В его глазах не было ни страсти, ни желания. Только оценка. Он смотрел на неё так, как смотрел бы на лошадь на ярмарке — прикидывая её возраст, её стоимость, её потенциальную пользу. На его губах не было улыбки, но и злости не было. Просто пустота. Как будто она была не человеком, а вещью, которую нужно осмотреть перед покупкой. Он подошёл к ней, и его шаги были тяжёлыми, уверенными. Остановился в шаге. Он был выше её почти на голову, и его тень накрыла её, оставляя только её лицо в свете свечей. Она смотрела на его руки, на пальцы, грубые, с обломанными ногтями, на шрамы, покрывающие костяшки, и думала о том, сколько людей он убил этими руками. Сколько крови они впитали. Сколько страха они посеяли. — Ты боишься меня, — сказал он. Это был не вопрос. Она не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как внутри неё разрастается холод. Холод, который она не могла прогнать. Он взял её за запястье. Его пальцы сжались вокруг её руки, и она почувствовала, как они впиваются в кожу — не больно, но достаточно, чтобы оставить следы. Он потянул её к кровати, и она пошла, спотыкаясь, чувствуя, как её ноги дрожат, как они не слушаются её. Она смотрела на его спину и думала о том, что однажды она его убьёт. Он уложил её на постель — грубо, без всякой нежности. Она упала на спину, и ткань простыни была холодной, шершавой, пахла лавандой и старой пылью. Она смотрела в потолок, на старую, потрескавшуюся штукатурку, и считала трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Она считала их, чтобы не думать о том, что будет дальше. Его руки коснулись её тела. Пальцы сжали край сорочки, и она услышала, как трещит шов. Холодный воздух коснулся её груди, и по коже побежали мурашки. Она не смотрела на него. Она смотрела на потолок, на трещины, на то, как пламя свечей отбрасывает тени на камень. Его пальцы скользнули по её животу — грубо, нетерпеливо. Она чувствовала, как они сжимают её кожу, как они раздвигают её ноги, и её тело дрожало. Она не хотела этого. Она хотела исчезнуть, провалиться сквозь пол, стать тенью на стене. Но она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как её тело становится чужим. Когда он вошёл в неё, она закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Её пальцы вцепились в простыню, сжимая её в кулаки. Она не закричала. Она не заплакала. Она просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как он двигается внутри неё, грубо и безразлично. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, и она чувствовала его запах — вино, пот, что-то металлическое, от чего её тошнило. Она смотрела на потолок и думала о море. О ветре. О свободе. Она представила, как стоит на палубе корабля, чувствует солёный ветер на лице и знает, что она свободна. Но когда он кончил, откатился в сторону и уснул, она поняла, что ветер не унесёт её. Она лежала рядом, глядя в темноту, и чувствовала, как её тело пульсирует от боли и унижения. Её пальцы всё ещё сжимали простыню, и она не могла разжать их. Она смотрела на его спину, на тёмные волосы, на то, как он дышит ровно и спокойно. Она думала о том, что однажды она его убьёт. Но сейчас она просто ждала, пока он уснёт глубоко, чтобы встать и написать письмо Стюарту. Чтобы напомнить себе, что она не одна. Что она делает это не ради себя. Она делает это ради них.

Так прошёл год.

Она научилась врать так, что ложь стала её второй кожей. Она улыбалась Натану, когда он хвалил её за удачный ужин, и улыбалась его людям, когда они смотрели на неё с неприличным любопытством. Она носила дорогие платья и драгоценности, которые он дарил ей, и каждый раз, когда она смотрела на себя в зеркало, она видела чужую женщину. Женщину, которая продала себя, чтобы спасти народ. Женщину, которая постепенно превращалась в ту, кого она ненавидела больше всего. Но по ночам, когда замок погружался в тяжёлый, звериный сон, она пробиралась в кабинет Натана. Её пальцы были холодными и уверенными, когда она переписывала его бумаги. Она запоминала имена, планы походов, списки должников. Она отправляла письма Стюарту, и в каждом из них была крупица информации, которая могла разрушить империю Мориям. Она делала это с холодной, методичной точностью, как хирург, который режет живое тело, зная, что это спасёт жизнь. Но каждый раз, когда она возвращалась в свою комнату, она чувствовала, как внутри неё растёт пустота. Она становилась всё более отстранённой, всё более холодной, и иногда, глядя на себя в зеркало, она не узнавала собственное лицо. Она видела в нём отражение Натана, и это пугало её больше, чем его гнев. Она была на восьмом месяце, когда начались схватки. Всё случилось ночью. Она проснулась от того, что простыни были мокрыми. Тёплая, липкая влага растекалась по бёдрам, и она села на кровати, чувствуя, как боль пронзает живот — острая, режущая, как лезвие. Она смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. На ладонях — красные пятна. Натан спал. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное. Она не стала его будить. Она не хотела, чтобы он видел это. Она не хотела, чтобы он видел её слабой. Она встала, пошатываясь, и пошла к двери. Пол был холодным, и каждый шаг отдавался болью внизу живота. Она держалась за стены, оставляя на камне кровавые следы. Где-то в коридоре она встретила служанку — молодую девушку с испуганными глазами. — Приведи повитуху, — сказала Мэри. Голос её был ровным, как будто она просила подать ей воды. Повитуха пришла через час. Старая женщина с морщинистым лицом и тёплыми, мозолистыми руками. Она посмотрела на Мэри, на кровь на простынях, и ничего не сказала. Просто кивнула и начала готовиться. Боль разрывала её изнутри. Она лежала на кровати, сжимая простыни, и чувствовала, как её тело борется с тем, что должно было произойти. Она не кричала. Она не плакала. Она смотрела в потолок, на трещины, на тени, которые плясали на камне, и ждала, когда всё закончится. Повитуха не говорила ей, что делать. Она просто была рядом, её руки двигались быстро и уверенно, и Мэри чувствовала их тепло, но это тепло не согревало её. Внутри неё был только холод. Когда ребёнок вышел, повитуха подняла его и посмотрела на Мэри. В её глазах было что-то, что Мэри не могла прочитать. Удивление. Страх. Она поднесла ребёнка к Мэри и положила ей на грудь. Мальчик. Маленький. Слабый. Его кожа была почти синей, бледной, как у мертвеца, и он не плакал. Он не издавал ни звука. Повитуха хлопнула его по спине, и он издал тонкий, пронзительный звук, похожий на писк. — Он слабый, — сказала повитуха. Мэри смотрела на него. На его маленькое лицо, на закрытые глаза, на тонкие пальцы, сжимающиеся в кулаки. Он был таким крошечным, таким хрупким. Она держала его на руках и чувствовала, как его вес давит на неё. Она не знала, что чувствовать. Она должна была любить его. Она должна была хотеть защищать его. Но вместо этого внутри неё была только пустота. Она смотрела на него и видела только страх. Натан вошёл в комнату через час. Он стоял в дверях, и его тень падала на кровать. Он смотрел на ребёнка, на его бледное лицо, на его слабое, прерывистое дыхание. — Слабый, — сказал он. Голос его был ровным, без эмоций. Мэри не ответила. Она сжимала ребёнка в руках и смотрела на мужа. — Он выживет, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего у Мэри похолодело внутри. — Или умрёт. Если умрёт — я сделаю другого. — Я назову его Натаниэлем, — сказал Натан, стоя в дверях. Она кивнула. У неё не было сил спорить. Она смотрела на сына, и внутри неё пульсировала холодная, ледяная пустота. Муж ушёл, не сказав больше ни слова. Мэри смотрела ему вслед, и внутри неё закипала холодная, ледяная злость. Она знала, что не позволит ему умереть. Потому что если он умрёт, Натан сделает другого. И другого. И другого. Пока не получит того, кого хочет. Когда Натаниэль впервые открыл глаза, она увидела в них что-то, что заставило её сердце пропустить удар. В них был не холод. В них была жизнь. В этом взгляде она увидела себя. Себя, какой она была когда-то, до того, как Натан сломал её. Она наклонилась к нему и прошептала: — Я дам тебе второе имя. Абрам. Чтобы ты помнил, чей ты крови. Она смотрела на сына и чувствовала, как внутри неё загорается что-то новое. Она не позволит ему стать монстром. Натаниэль рос медленно, как будто всё время экономил силы, которые тратили другие дети на крик и смех. Он был бледным, с тёмными кругами под глазами, и его запястья казались такими тонкими, что Мэри боялась сжимать их слишком сильно. Она кормила его, когда он плакал. Купала, когда он пачкался. Укладывала спать, когда он не мог заснуть. Она делала всё, что нужно, механически, как заводная кукла, и смотрела на него, и чувствовала только страх. Она смотрела на его руки, на пальцы, которые уже тогда сжимались в кулаки. На его глаза — голубые, пустые, как зимнее небо. На его губы, которые сжимались в тонкую линию, когда он был недоволен. Она не хотела любить его. Она не хотела привязываться к нему. Потому что если она привяжется, Натан сможет использовать это против неё. Но иногда, когда он засыпал у неё на руках, она чувствовала его тепло и не могла не думать о том, что он — её. Что в нём есть часть её, часть Хэтфордов. Что он не полностью принадлежит Натану. И тогда внутри неё загоралась слабая, хрупкая надежда.

Год шёл за годом.

Мальчик рос, и Мэри видела, как Натан лепит из него своё подобие. Он учил его жестокости. Показывал, как держать меч, как лгать, как смотреть на людей, словно они — мясо для разделки. Мэри смотрела на это с ледяным ужасом. Она водила его в лес, когда могла. Показывала ему, как выживать в дикой природе, как читать следы, как быть невидимым. Она говорила ему, что люди — опасность, что доверять — слабость, что единственный способ выжить — быть одному. — Никогда не подпускай никого близко, — говорила она ему, сжимая его руку. — Никогда не показывай слабость. Никогда не давай им увидеть, что ты чувствуешь. Он смотрел на неё серьёзными глазами и кивал. Но в его взгляде уже не было того любопытства, что в детстве. В нём была сталь. Она смотрела на него и видела, как он становится всё более похожим на Натана. Как его глаза становятся пустыми. Как его голос становится ровным. Как он перестаёт спрашивать и начинает принимать. И она не знала, осталось ли в нём что-то человеческое. Она наблюдала за ним. Каждый день. Каждый час. Смотрела, как он растёт, как его пальцы становятся увереннее, как его голос становится ровнее. И каждый раз, когда она видела это, внутри неё что-то умирало. Но иногда, когда он думал, что она не смотрит, он делал что-то, что возвращало ей надежду. Он подходил к ней, когда она сидела у окна, и клал голову ей на колени. Он смотрел на неё и спрашивал: — Мама, ты грустная? — Я не грустная, — отвечала она. — Я просто устала. Он кивал, как будто понимал, и оставался рядом, молча, чувствуя её тепло. И в эти моменты она чувствовала, что в нём ещё есть что-то от неё. Что-то живое, что не убил Натан. Что-то, за что она могла бороться. Но Натан не оставлял её в покое. Он отбирал у неё сына по кусочкам. Однажды Натан застал их в лесу. — Ты учишь его быть трусом, — сказал он, стоя в тени деревьев. Его голос был ровным, почти спокойным, но в нём звенела ярость. — Я учу его быть живым, — ответила она. Она не отступила. Стояла, глядя ему в глаза, и чувствовала, как внутри неё загорается холодный, белый огонь ненависти. Натан подошёл к ней, взял за руку и сжал так, что костяшки захрустели. Боль была острой, как лезвие, но она не закричала. Она смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри неё растёт холод. — Ты забудешь, что такое жить, когда я закончу с тобой, — сказал он. Она не отступила. Просто смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри неё загорается холодный, белый огонь ненависти. Именно в тот день она поняла, что должна бежать.

А потом он пришёл к сыну с утюгом.

Она не видела этого — Натан всегда делал это, когда её не было рядом. Но когда она вошла в комнату, запах горелой плоти ударил в ноздри, и она поняла, что произошло. Натаниэль сидел на кровати, прижав колени к груди. На его плече красовался уродливый, обожжённый след, похожий на клеймо, которым метят скот. Он не плакал. Он смотрел на свои руки и сжимал их в кулаки, пока костяшки не побелели. — Я хочу, чтобы он умер, — сказал он. Она не ответила. Только подошла и села рядом. — Ты сильный, — сказала она тихо, чувствуя, как слова царапают горло. — Но этого мало. Чтобы выжить, нужно быть хитрым. Нужно уметь ждать. Он поднял на неё глаза. Голубые. Холодные. Её в них больше не было. — Я умею ждать. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Она видела в нём Натана. Но она также видела себя. Видела ту холодную, стальную решимость, которая когда-то была её собственной. И она знала, что если он выживет, то только потому, что она сделает его сильным. В ту ночь она написала последнее письмо Стюарту.

«Пора. Я забираю деньги. Я забираю сына. Если я не приду — значит, он узнал. Но если я приду — мы уйдём навсегда. Я не хочу, чтобы он стал им. Я хочу, чтобы он был моим».

Она спрятала письмо и зажгла свечу. Смотрела, как пламя дрожит, и чувствовала, как внутри неё умирает последняя надежда. Они сбежали через три дня. Ночью, когда луна спряталась за тучами и лес казался бесконечным, чёрным океаном. Мэри шла вперёд, сжимая руку сына, и чувствовала, как воздух становится холоднее, как деревья смыкаются за ними, как их шаги тонут в мокрой листве. Натаниэль не задавал вопросов. Он просто шёл, сжимая её руку, и его пальцы были холодными, сухими, уверенными. Она чувствовала, как в груди пульсирует страх, но он был не её. Он был за неё. Она не имела права бояться. Она должна была вывести его. Она смотрела на него и видела мальчика, который ещё не стал монстром.

Она видела в нём надежду.

И она знала, что если она умрёт, он выживет. Потому что он был Хэтфордом. Потому что она научила его быть сильным. Когда лес закончился, они вышли к морю. Серое, холодное, бескрайнее. Где-то там, на горизонте, пряталась свобода. — Мы почти пришли, — сказала она, и в голосе её не было силы. Только усталость. Натаниэль сжал её руку крепче.