Тени под кронами.

·˚ ༘₊· ꒰➳

Город пах смертью.

Нил почувствовал это ещё за милю до ворот — запах гниющей соломы, немытых тел и старой крови, которая въелась в деревянные стены домов. Он сжимал руку матери, чувствуя, как её пальцы, холодные и костлявые, сжимаются в ответ. — Не смотри по сторонам, — прошептала Мэри, не оборачиваясь. — Ты просто мальчик, который идёт за матерью на рынок. Нил кивнул, хотя она не могла этого видеть. Они вошли в город через восточные ворота, смешавшись с толпой крестьян, тянувших за собой телеги с овощами и мешками зерна. Стража у ворот была ленивой и равнодушной — они проверяли подводы, но не смотрели в лица. Мэри подтолкнула его вперёд, и они проскользнули внутрь так же легко, как вода просачивается сквозь трещину в стене. Город был тесным, грязным, шумным. Люди толкались, торговцы выкрикивали цены, дети бегали между ног, рискуя быть раздавленными. Нил чувствовал, как грязь чавкает под его сапогами, как запах пота и дыма въедается в лёгкие. Он ненавидел города. Они были опасны. В них было слишком много глаз. — Нам нужно к северной стене, — сказала Мэри, сворачивая в переулок. — Там есть таверна, где я знаю хозяина. Он даст нам лошадей. Нил не спрашивал, как она его знает. Он уже давно перестал задавать вопросы о том, как мать получает информацию. Она всегда находила людей, которые готовы помочь за деньги или за обещание. Она умела договариваться. Она умела выживать. Они прошли через три переулка, прежде чем она остановилась. Прямо перед ними, у входа в таверну, стояли двое мужчин в кожаных доспехах. На их плащах был вышит герб, который Нил узнал бы даже с закрытыми глазами — чёрный ворон на красном поле. Герб Мориямы. Нил замер. — Не останавливайся, — прошептала Мэри так тихо, что он едва расслышал. — Просто иди дальше. Они пошли. Нил чувствовал, как взгляды людей Мориямы скользят по нему, оценивая, сканируя. Он сжал руку матери крепче. Она вела его вперёд, не ускоряясь, не замедляясь, держа спину прямой. — Стойте, — раздался голос у них за спиной. — Вы двое. Повернитесь. Нил почувствовал, как внутри него всё сжалось. Он хотел бежать. Хотел рвануть вперёд, в переулок, скрыться в толпе, раствориться. Но Мэри остановилась. Медленно, с достоинством, как будто ей нечего было скрывать. — Что-то случилось, господин? — спросила она, поворачиваясь. В её голосе не было страха. Только лёгкая, почтительная усталость. Мужчина подошёл ближе. У него были густые брови и тяжёлый взгляд. Нил видел, как он смотрит на Мэри, как его глаза пробегают по её лицу, по плащу, по её руке, сжимающей руку сына. — Вы не из этих мест, — сказал он. — Я знаю всех, кто здесь бывает. Я вас не помню. — Мы пришли с юга, — ответила Мэри. — Торгуем тканями. Едем на север, к ярмарке. — С юга? — Мужчина усмехнулся. — Интересно. Потому что мы ищем беглецов. Женщину и мальчика. Примерно вашего роста и возраста. — Он кивнул в сторону Нила. — У парня рыжие волосы, как у тебя. Совпадение? Нил почувствовал, как кровь холодеет в жилах. Он не смотрел на мужчину. Смотрел на землю, на грязь под ногами, на сапоги, которые почти касались его собственных. Он не дышал. — Мой сын — рыжий, как я, — сказала Мэри. — Мы торговцы, господин. Мы не беглецы. — Тогда покажи мне, чем ты торгуешь, — сказал мужчина. Мэри молчала. Её лицо было спокойным, но Нил чувствовал, как её пальцы дрожат. Он знал, что сейчас они могли умереть. И знал, что мать не отдаст его без боя. — Мы не можем, — сказала она. — Наши товары на телеге. Мы оставили её за городом. Мужчина смотрел на неё долго. А потом его губы растянулись в усмешку. — За городом, — повторил он. — Значит, вы пришли в город без товара. Зачем же, интересно? Тогда всё произошло слишком быстро. Нил не понял, что случилось, пока не почувствовал, как мать дёргает его за руку. Они побежали. Через толпу, через телеги, мимо кричащих торговцев и испуганных детей. Мужчины кричали им вслед, но Мэри знала город. Она сворачивала в переулки, прыгала через заборы, ныряла в проходы, которые были слишком узкими для коней. — Беги! — крикнула она, когда они оказались у северной стены. — Не останавливайся! Нил не мог дышать. Лёгкие горели, ноги подкашивались. Но он бежал. Он всегда бежал. Они выбрались из города через дыру в стене, которую Мэри нашла за три дня до этого. Прямо за ней начинался лес — густой, тёмный, обещающий укрытие. Нил бросился в него, слыша, как позади ломаются ветки, как их преследователи пробиваются сквозь кусты. — В лес! — крикнула Мэри. Нил бежал, пока не перестал чувствовать собственные ноги. Он слышал, как деревья смыкаются позади него, как их ветви хлещут по спине, оставляя на коже алые следы. Ветки царапали лицо, острые камни впивались в подошвы, но он не останавливался. Он бежал до тех пор, пока не понял, что его мать больше не бежит рядом. — Мама? — он остановился, резко повернулся. Сердце колотилось где-то в горле, и он слышал его гулко, отчётливо, как барабан перед казнью. Она стояла в двадцати шагах позади, опершись одной рукой о дерево. Её лицо было бледным, почти синим в тусклом свете, пробивающемся сквозь листву. Вторая рука была прижата к груди. — Мама! — повторил Нил, и теперь в голосе появилась паника. Он подбежал к ней, схватил за плечи, чувствуя, как она дрожит. — Стрела, — прошептала она. Нил посмотрел вниз. Между пальцев, сжимающих плечо, сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Она стекала по руке, капала на землю, оставляя на гнилых листьях тёмные пятна. — Яд, — сказала Мэри, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых больше не было спокойствия. Нил хотел закричать. Хотел ударить кого-нибудь. Вместо этого он молча взял её здоровую руку, перекинул её через своё плечо и потащил её вглубь леса. Она почти не сопротивлялась. Только тихо стонала, когда он задевал рану, когда он слишком резко дёргал её в сторону. — Сюда, — шептал он, ведя её между деревьями. — Найдем место. Они брели так несколько часов. Нил не знал, сколько прошло времени. Он знал только, что ноги его налились свинцом, что каждый шаг давался с трудом, а мать становилась всё тяжелее. Её голова склонилась на его плечо, дыхание стало хриплым, булькающим. Яд поднимался к лёгким. — Там, — выдохнула она, когда они вышли на небольшую поляну. — Избушка. Нил поднял голову. Прямо перед ними стояла небольшая деревянная хижина, почти скрытая мхом и плющом. Крыша была провалена, дверь покосилась, но это было лучше, чем ничего. Он втащил её в избушку, чувствуя, как её тело становится всё тяжелее, всё безвольнее. Плечо Мэри было мокрым от крови, которая уже не была ярко-красной — она стала тёмной, почти чёрной, и пахла не железом, а чем-то гнилостным, сладким, как переспевшие яблоки, которые начинают гнить изнутри. Нил уложил её на солому, которая осталась в углу. Она застонала, когда он попытался отнять её руку от раны, и он отдёрнулся, как будто обжёгся. — Прости, — прошептал он, хотя не был уверен, слышит ли она. — Я сейчас, я быстро. Он выбежал наружу, в лес, который уже начал темнеть. Воздух был холодным и сырым, и он чувствовал, как дрожит, хотя не знал, от холода или от страха. Он искал подорожник и нашёл его у ручья, рядом с крапивой, и сорвал несколько пучков, не заботясь о том, чтобы быть аккуратным. Вернулся, разжевал листья, приложил к ране. Кровь чуть остановилась, но кожа вокруг раны уже начала чернеть, и тонкие тёмные линии, как паутина, поднимались вверх, к ключице. — Мама, — позвал он, чувствуя, как голос срывается. — Ты слышишь меня? Она не ответила. Только дышала — тяжело, хрипло, с влажным присвистом, который говорил о том, что лёгкое задето ядом. Нил сидел рядом с ней всю ночь. Он не спал. Он менял повязки, когда они промокали до черноты, и чувствовал, как пальцы немеют от холода и усталости. Он слушал её дыхание — как оно становилось всё тише, всё реже, как иногда прерывалось на несколько секунд, и он замирал, боясь, что это конец. Но она дышала снова. Каждый раз. — Ты не умрёшь, — шептал он, хотя не знал, кому говорил это — ей или себе. Она не отвечала. Но когда он взял её за руку, её пальцы чуть дрогнули — слабо, почти неуловимо, но он почувствовал это. Это было как обещание: я ещё здесь. На рассвете первого дня он снял повязку, чтобы промыть рану водой из ручья, и увидел, что края её почернели полностью, а чёрные нити поднялись выше, почти до горла. Кожа вокруг была горячей, воспалённой, и даже сквозь холодный воздух избушки он чувствовал, как от неё исходит жар. Он не знал, что делать. Он знал только травы, которые учила его мать. Подорожник, крапива, ромашка — они останавливали кровь, сбивали жар, но они не могли вытянуть яд из крови. Он заварил ромашку, попытался напоить её, но она не могла глотать. Жидкость стекала по её подбородку, пачкая грязную рубашку, и Нил чувствовал, как отчаяние поднимается внутри него, сжимая горло. — Пожалуйста, — прошептал он, прижимаясь лбом к её руке. — Пожалуйста, не уходи. На второй день жар стал невыносимым. Нил чувствовал его, даже не прикасаясь к ней — он исходил от её тела, делая воздух вокруг неё тяжёлым и спёртым. Она металась на соломе, её губы шевелились, произнося слова, которые он не мог разобрать. Иногда она звала кого-то по имени — не его, а другого. Натана. Может быть, она видела его во сне, там, где прошлое и настоящее смешивались в один кровавый туман. — Не трогай его, — шептала она, и голос её был полон ужаса. — Я умоляю тебя. Не трогай мальчика. Нил сидел рядом, сжимая её руку, и чувствовал, как она дрожит в бреду. Её пальцы были горячими и сухими, как старая кожа, и он боялся, что если разожмёт их, она уйдёт окончательно. — Я здесь, — говорил он, хотя знал, что она не слышит. — Я рядом. Он не найдёт меня. Ты защитила меня. Он пытался сбить жар — прикладывал мокрые тряпки к её лбу, к груди, к запястьям, где бился слабый, почти незаметный пульс. Вода с ручья была ледяной, но она не помогала. Жар был слишком сильным, слишком глубоким, он шёл изнутри, пожирая её тело. — Я не хочу оставлять тебя одного, — прошептала она однажды, открывая глаза. В них больше не было страха — только усталость и какая-то странная, почти детская растерянность. — Ты не оставишь, — сказал Нил, чувствуя, как голос срывается. Она улыбнулась — слабо, едва заметно, и в этой улыбке было столько любви, что у него перехватило дыхание. — Ты сильный, — сказала она. — Ты выживешь. Ты должен выжить. Нил молчал. Он не знал, что сказать. Слова казались такими пустыми, такими ненужными. Она умирала, а он сидел рядом и ничего не мог сделать. Он вспомнил, как она учила его читать по звёздам. Как показывала, какие травы лечат, а какие убивают. Как научила его красться, не оставляя следов, как бежать, когда за спиной слышен топот погони. Она дала ему всё, что у неё было, и теперь она умирала, и он не мог даже дать ей воды. — Я не хочу быть один, — прошептал он, и это был первый раз, когда он сказал это вслух. Она не ответила. Только закрыла глаза и снова провалилась в бред. Нил вышел на улицу. Лес был тихим, почти безмолвным. Только ветер шелестел листьями, да где-то далеко кричала птица. Он сел на корточки у двери, закрыл лицо руками и позволил себе заплакать — впервые за много лет. Он плакал тихо, беззвучно, чувствуя, как слёзы смешиваются с грязью на его щеках. — Я не готов, — прошептал он в пустоту. — Я не готов быть один. Он не знал, сколько просидел так. Может быть, час, может быть, несколько. Когда он поднялся, небо уже начало темнеть, и первая звезда зажглась над верхушками деревьев. Он вернулся внутрь. Мэри лежала неподвижно, и он испугался, что она ушла, пока его не было. Но когда он приблизился, она открыла глаза. — Ты должен обещать мне, — сказала она, и голос её был твёрже, чем он ожидал. — Ты должен обещать мне, что сожжёшь меня. Сожжёшь это место. Они не должны найти моё тело. Нил замер. Он знал, что она права. Знал, что это единственный способ защитить его. Но он не мог представить, как поднесёт огонь к её телу. — Я обещаю, — сказал он, и голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — И уходи на восток, — продолжила она. — Там Шервуд. Там ты найдёшь тех, кто не служит Морияме. — Хорошо, — сказал он. Она улыбнулась, и на мгновение её лицо стало молодым, почти беззаботным, как будто она снова стала той женщиной, которую он помнил из своего самого раннего детства. — Ты справишься, Абрам, — прошептала она. На третий день она почти не приходила в сознание. Нил сидел рядом, держа её за руку, и чувствовал, как тепло уходит из её тела. Оно уходило медленно, как вода, вытекающая из треснувшего кувшина, и он не мог её удержать. Он перестал менять повязки. Они больше не имели смысла. Рана не кровоточила — из неё сочилась какая-то тёмная, густая жидкость, которая пахла смертью. Он говорил с ней, хотя знал, что она не слышит. Рассказывал о лесе, о том, как нашёл ручей, о птицах, которые пели по утрам. Он говорил о том, что когда-нибудь, когда всё это закончится, он найдёт место, где можно будет жить. Где не нужно будет бежать. — Я построю дом, — говорил он. — На берегу реки. Там будут окна, чтобы свет проходил внутрь. Я буду сажать деревья, и они вырастут большими. Ты бы хотела этого, мама? Она не отвечала. Её дыхание стало почти незаметным — тонкая нить, которая вот-вот могла оборваться. К вечеру он понял, что конец близок. Она открыла глаза — в последний раз. Взгляд был чистым, спокойным, как у человека, который уже принял свою судьбу. — Ты готов? — спросила она. Нил сглотнул. Он не был готов. Он никогда не был готов. Но он знал, что она ждёт ответа. — Да, — сказал он. Она улыбнулась. Это была та же улыбка, которую он помнил из самого раннего детства — тёплая, светлая, как солнце. — Я горжусь тобой, Абрам, — прошептала она. Она закрыла глаза. Её дыхание стало спокойным, ровным, и на мгновение ему показалось, что она просто уснула. Но он знал, что это не так. Он сидел у её тела до рассвета. Не двигался. Не плакал. Просто держал её руку, чувствуя, как она становится холоднее, как тепло уходит, как её пальцы перестают сжиматься в ответ. Когда солнце поднялось, он встал. Взял нож — тот, который она подарила ему на прошлый день рождения. Он подошёл к телу, и на мгновение замер, чувствуя, как внутри него всё сжимается. — Я люблю тебя, мама, — прошептал он. И вышел наружу, чтобы собрать сухие ветки и хворост для костра, который должен был стать её последним домом. Лес встретил его тишиной. Никакого ветра. Никакого шелеста листьев. Только тяжёлая, влажная неподвижность, как перед грозой, которая никогда не разразится. Нил стоял на пороге, глядя на деревья, и чувствовал, как внутри него пустота разрастается, заполняя всё пространство, которое раньше занимала мать. Он должен был собрать хворост. Он двинулся в лес механически, как заводная кукла, ноги сами несли его между стволов. Руки тянулись к сухим веткам, сломанным бурей, к старой коре, которая отваливалась от мёртвых деревьев. Он не думал о том, что делает. Он просто собирал — ветку за веткой, прут за прутом, пока его руки не начали дрожать от холода или усталости. Сначала он брал только то, что лежало на земле. Потом начал ломать нижние ветки с деревьев, сухие и хрупкие, которые с хрустом поддавались его пальцам. Каждый звук казался слишком громким в этой тишине. Он слышал, как трещит древесина, как его собственное дыхание срывается с губ, как сердце бьётся где-то в горле. Он собрал большую охапку, больше, чем нужно. Ему казалось, что если он остановится, если позволит себе передохнуть, он не сможет продолжить. Он вернулся к избушке, сложил хворост у порога, пошёл за новой порцией. И снова. И снова. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, несколько. Когда он наконец остановился, его руки были исцарапаны, под ногтями застряла грязь и кора, а грудь ходила ходуном от усталости. Он стоял перед избушкой, глядя на кучу сухих веток, и понимал, что это — последнее, что он может сделать для неё. В избушке было темно и душно. Свет, пробивающийся сквозь щели в стенах, падал на тело Мэри, которое лежало на соломе, укрытое его плащом. Она выглядела такой маленькой. Такой спокойной. Как будто просто спала. Нил замер на пороге, чувствуя, как ноги отказываются его держать. Он смотрел на неё, и внутри него поднималась волна чего-то тёмного и тяжёлого, что не имело названия. Не боль. Не страх. Что-то другое — глубже, древнее, как сама земля под его ногами. Он начал раскладывать хворост вокруг неё. Медленно. Аккуратно. Как будто укладывал её в постель. Ветка за веткой, вокруг тела, вокруг соломы, на которой она лежала. Он старался не смотреть на её лицо, когда подходил ближе, но оно всё равно всплывало перед глазами — бледное, восковое, с закрытыми глазами и спокойной линией губ. Когда он закончил, избушка напоминала птичье гнездо, в центре которого лежала его мать. Он стоял над ней, сжимая в руке кремень и огниво, и чувствовал, как внутри него всё сжимается, как будто кто-то сдавливает грудь железными клещами. — Прости меня, — прошептал он. Он опустился на колени рядом с ней, коснулся её холодной щеки кончиками пальцев. Кожа была сухой и жёсткой, как старая бумага. Он провёл рукой по её волосам, которые когда-то были светлыми, а теперь стали серыми от грязи и времени. — Ты хотела, чтобы я был сильным, — сказал он, чувствуя, как голос срывается. — Я буду сильным. Я сделаю это. Он поднёс кремень к огниву. Удар. Искра. Вторая. Третья. Сухая солома вспыхнула мгновенно — жёлто-оранжевым пламенем, которое побежало по хворосту, пожирая ветку за веткой. Огонь был красивым. Нил смотрел, как он растёт, как языки пламени лижут деревянные стены, как дым поднимается к прогнившей крыше. Он смотрел, как пламя касается тела его матери, как оно обволакивает её, как оно превращает её в пепел. И тогда он закричал. Это не было словом. Не было молитвой. Это был звук, который вырвался из него, как будто из самой глубины, туда, где он прятал всю боль, весь страх, всю любовь, которую не мог выразить. Он кричал, чувствуя, как горло рвётся, как слёзы текут по лицу, как его тело сотрясается от рыданий. Он не мог остановиться. Он стоял на коленях перед горящей избушкой, и крик рвался из него снова и снова, пока голос не сорвался в хрип. Запах ударил в нос внезапно — остро, сладко, тошнотворно. Запах палёного мяса. Запах жира, который плавился и капал в огонь. Запах человеческой плоти, которая горела, превращаясь в уголь. Нил согнулся пополам, и его вырвало. Он не мог дышать. Воздух был полон дыма и смрада, и каждый вдох обжигал лёгкие, но он не мог перестать дышать, потому что это значило бы остановиться. Он стоял на четвереньках, чувствуя, как его выворачивает наизнанку, как желчь подступает к горлу, как слёзы смешиваются с грязью на его лице. Он не знал, сколько это длилось. Может быть, минуту. Может быть, час. Когда он поднял голову, избушка горела вовсю. Пламя взметалось выше деревьев, дым поднимался к небу, и воздух вокруг был горячим и сухим. Нил смотрел на это, чувствуя, как внутри него умирает что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать. Он не мог больше смотреть. Он поднялся на ноги, чувствуя, как ноги дрожат, как мышцы болят от напряжения. Он отошёл назад, на несколько шагов, потом ещё, пока не упёрся спиной в дерево. Он сел на землю, прислонившись к стволу, и смотрел, как огонь пожирает всё, что было его жизнью. Его мать. Его прошлое. Его имя. Когда пламя начало угасать, он поднялся. Его шаги были нетвёрдыми, но он шёл. К пепелищу. К тому, что осталось от неё. Угли ещё тлели, но он не обращал внимания на жар, который обжигал кожу через подошвы сапог. Он опустился на колени и начал собирать пепел руками. Горячий, чёрный, он оседал на его пальцах, смешиваясь с грязью и потом. Он собрал его в холщовый мешок — тот самый, который висел у его пояса. Он наполнил его почти до краёв, чувствуя, как пепел просыпается сквозь ткань, оставляя на ладонях серые следы. Нил затянул горловину мешка, привязал его к поясу. Поднялся на ноги. Посмотрел на дымящееся пепелище, которое ещё хранило тепло. Он не знал, что чувствовать. Внутри него было пусто. Только лёгкая тяжесть в груди, как будто что-то там оборвалось и теперь висело на тонкой нити. Он пошёл на восток. Не оглядываясь. Потому что знал — если он обернётся, он не сможет уйти. А ему нужно было идти. Он нёс её пепел с собой, чувствуя, как мешок оттягивает пояс, как каждый шаг напоминает ему о том, что он потерял. И внутри него, где-то глубоко, в пустоте, начинало зарождаться что-то новое — не надежда, нет. Только твёрдая, холодная решимость. Он выживет. Он станет тем, кем она хотела его видеть. Он никогда больше не будет бежать. Лес принял его, сомкнулся над ним, скрывая от мира. И Нил шёл вперёд, в неизвестность, сжимая в руке нож, который она подарила ему, и мешок с пеплом, который был всем, что у него осталось.

·˚ ༘₊· ꒰➳

Он шёл на восток.

Лес был сырым и тягучим, как старая рана. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный влагой и гнилью, и каждый вдох давался с трудом, как будто лёгкие наполнялись не воздухом, а свинцом. Нил двигался медленно, нога за ногу, чувствуя, как грязь чавкает под подошвами, как корни хватают его за щиколотки, пытаясь удержать. Он нёс её с собой. Мешок с пеплом висел на поясе. Нил касался его каждый раз, когда чувствовал, что не может сделать следующий шаг. Он проводил пальцами по шершавой ткани, чувствуя под ними лёгкую, почти невесомую тяжесть, и шёл дальше. Это был якорь. И напоминание. Он сжимал его в кулаке, пока костяшки не белели, пока пальцы не немели. Он сжимал его так, будто если разожмёт руки, она исчезнет окончательно. Он говорил с ней. Не громко — так, чтобы только ветер мог услышать. Он рассказывал ей о лесе, о том, какие деревья растут здесь, какие птицы поют по утрам. Он говорил о том, что когда-нибудь, когда всё это закончится, он построит дом на берегу реки. С большими окнами, чтобы свет проходил внутрь. Чтобы она могла видеть его, даже если её больше нет. — Я сделаю это для тебя, — говорил он, и голос его срывался. — Я сделаю всё, что ты просила. Лес не отвечал. Только шумел листьями, только тянул к нему свои ветви, как руки, которые хотели его обнять. Он шёл долго. Дни смешались в один бесконечный серый поток. Иногда он останавливался у ручьёв, чтобы напиться, чтобы промыть раны, которые оставляли на его коже ветки и камни. Он не чувствовал боли. Только усталость — глухую, тягучую, которая оседала в костях, как вода в губке. Она наполняла его изнутри, делая каждый шаг тяжелее предыдущего. Иногда он оглядывался назад. Это было рефлексом, который он не мог подавить. Каждый раз, когда лес становился слишком тихим, когда ветер затихал и птицы переставали петь, он чувствовал, как внутри него поднимается паника. Она поднималась из живота, сжимала горло, заставляла сердце биться быстрее. Он оборачивался, вглядываясь в темноту между стволами, ища глазами то, чего там не было. — Их нет, — шептал он, заставляя себя смотреть вперёд. — Они не нашли след. Но его тело не слушалось. Он продолжал оглядываться. Каждые десять шагов. Каждые пять. Он вглядывался в тени, которые тянулись между деревьев, и видел в них лица. Лица тех, кто охотился за ними. Лица людей Натана. Они были везде — в каждом движении ветки, в каждом шелесте листьев. Он видел их даже тогда, когда знал, что их нет. Он видел Натана. Стоящего между стволов, с его тяжёлым взглядом и руками, которые никогда не знали покоя. Он видел его во сне, когда проваливался в короткую, тревожную дрёму, и просыпался с криком, сжимая нож, готовый защищаться. — Прекрати, — сказал он себе однажды, когда остановился, чтобы перевести дыхание. — Прекрати. Ты сходишь с ума. Но он не мог перестать. Страх был слишком глубоким. Он въелся в его кожу, как грязь, как пот, как кровь, которая засохла на его рукавах. Он чувствовал его в каждом ударе сердца, в каждом выдохе, в каждом движении ветра. Он касался мешка на поясе. Коснуться — и снова идти. Он заставлял себя думать о матери. О том, что она сказала ему перед смертью. О том, что она хотела, чтобы он жил. Чтобы он стал Нилом. Чтобы он перестал быть тем, кого преследуют. — Я делаю это для тебя, — шептал он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я делаю это, чтобы ты не умерла зря. Шервуд он увидел издалека. Лес изменился. Деревья стали выше, стволы — толще, воздух — плотнее. Пахло не просто сыростью и гнилью, а чем-то древним, почти священным. Как будто сам лес дышал, как будто он был живым. Нил остановился на краю поляны, глядя на эти деревья, и почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Это было похоже на надежду. Или на страх. Он не мог отличить. Он сделал шаг вперёд, и в этот момент увидел человека. Тот стоял в тени, почти невидимый, но Нил заметил его по движению — резкому, быстрому, как у зверя. Фигура была невысокой, коренастой, одетой в тёмное, и её лицо было скрыто капюшоном, который падал низко, почти до подбородка. Нил замер. Внутри него всё оборвалось. Он узнал эту фигуру. Это был один из тех, кто работал на его отца. Один из тех, кто преследовал их по лесам и дорогам, кто почти настиг их у города. Нил видел его лицо — один раз, мельком, когда они выбегали из таверны. Он запомнил его. Короткая стрижка. Тяжёлый взгляд. Шрам на левой щеке — такой же, как у того человека, который схватил его за плечо, когда они пытались прорваться к воротам. — Нет, — прошептал он, чувствуя, как воздух становится густым и вязким. Мир начал сужаться. Деревья сдвинулись ближе, стволы наклонились, как будто хотели раздавить его. Трава под ногами стала мягкой, зыбкой, как трясина. Он не мог дышать. Воздух не проходил, как будто кто-то сжал его горло. Лёгкие горели, отказываясь наполняться, и он хватал ртом пустоту, чувствуя, как перед глазами темнеет. — Нет, нет, нет, — бормотал он, отступая назад, пятясь. Он не мог думать. Не мог дышать. Он мог только бежать. Он развернулся и побежал. Ветки хлестали его по лицу, оставляя на коже горящие полосы. Он не чувствовал их. Только слышал, как его собственное дыхание срывается, как сердце колотится где-то в горле. Он бежал, не разбирая дороги, через кусты, через ручьи, падая, поднимаясь и снова падая. Он бежал до тех пор, пока ноги не подкосились, пока он не рухнул на землю, в грязь, чувствуя, как листья и ветки впиваются в ладони. Он лежал, не в силах подняться, и чувствовал, как мир вокруг него рушится. Он не мог больше бежать. Он не мог больше дышать. Он не мог больше быть тем, кем его хотели видеть. — Я не могу, — прошептал он, и голос его сорвался в хрип. — Мама, я не могу. Я не такой сильный. Я не могу быть тем, кем ты хотела меня видеть. Он лежал в грязи, чувствуя, как слёзы смешиваются с землёй на его лице. Он плакал, не стесняясь, не сдерживаясь, чувствуя, как внутри него разрывается что-то, что он пытался удержать так долго. Боль была везде — в груди, в горле, в голове. Она заполняла его целиком, не оставляя места для воздуха. Он лежал так, не зная, сколько прошло времени. Может быть, минуту. Может быть, час. Когда он поднял голову, человек в капюшоне стоял совсем близко. Нил успел заметить только фигуру — тёмную, неподвижную, которая ждала. И всё. Он не успел сделать даже вдоха. Чьи-то руки схватили его сзади. Сильные пальцы сомкнулись на его запястьях, выворачивая их за спину, прижимая к позвоночнику. Тяжесть обрушилась на него сверху, вдавливая в землю, не давая пошевелиться. Нил попытался вырваться, но не мог. Его тело не слушалось. Он чувствовал только давление — на плечи, на спину, на руки, которые были заломлены так, что каждое движение отдавалось болью в суставах. Колено вдавилось между его лопаток, прижимая его лицом в грязь. Трава и мокрая земля заполнили рот, забились под язык, мешая дышать. Он слышал только собственное хриплое дыхание и шум крови в ушах. И чужое дыхание — ровное, спокойное, почти незаметное, но от этого ещё более пугающее, потому что оно не выдавало ни усилия, ни усталости. Нил дёрнулся — отчаянно, дико, всем телом. Пальцы, сжимавшие его запястья, даже не дрогнули. Только сжались сильнее, до хруста, до белой вспышки боли, которая пронзила руки и ударила в плечи. — Тише, — раздался голос. Он был низким, ровным, почти равнодушным. Таким голосом говорят с животными, которых нужно успокоить, прежде чем перерезать горло. Нил замер. Его тело всё ещё дрожало, пальцы судорожно сжимали грязь под собой, но он больше не пытался вырваться. Каждая мышца онемела, каждый нерв кричал о том, что дальше бежать невозможно. Он лежал, вжатый лицом в землю, и чувствовал только одно — тяжесть. Чужую тяжесть на своей спине, чужую хватку на своих запястьях. Он не видел лица того, кто держал его. Только слышал дыхание — ровное, спокойное, почти незаметное. И чувствовал холод металла у своей кожи. Нож. Или кинжал. А потом он почувствовал это. Рука легла на его затылок. Широкая ладонь, тяжёлая, с грубой кожей — не удерживающая, нет. Просто лежащая. Как будто кто-то положил на него камень. Нил не мог понять, что это значит. Не мог осмыслить, почему этот человек не бьёт его, не вонзает нож, не делает ничего из того, что делали с ним раньше. Он просто держал его за затылок, и этот жест — непонятный, чужой — был хуже любого удара. Мир начал распадаться. Звуки стали глухими, как будто он слушал их сквозь толщу воды. Шум ветра превратился в отдалённый гул, крики птиц — в едва различимый шёпот. Он слышал собственное дыхание, но оно казалось чужим, как будто кто-то другой дышал рядом с ним. — Кто ты? — спросил голос. Он доносился откуда-то издалека, сквозь вату, которая заполнила его уши. Нил открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Губы не слушались. Язык прилип к нёбу, и из горла вырвался только хриплый, сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя. — Ты один? — снова спросил голос. Теперь он был ближе, но всё равно звучал приглушённо, как будто говорил из-под воды. Нил не знал, как ответить. Мысли путались, распадались на куски, как старый пергамент, который рассыпается в прах при первом же прикосновении. — Ты меня слышишь? Он кивнул. Или подумал, что кивнул. Он не был уверен. Всё тело стало чужим, непослушным, как будто оно больше не принадлежало ему. Рука на его затылке дрогнула. Пальцы чуть сжались — не больно, просто чтобы проверить, что он ещё здесь. Нил чувствовал это прикосновение. Оно было единственной точкой опоры в мире, который рушился вокруг него. — Ты дрожишь, — сказал голос. — Перестань. Нил попытался перестать, но не мог. Его тело сотрясала мелкая дрожь, которую он не мог контролировать. — Я… — начал он, но голос сорвался, превратился в хрип. Рука на его затылке сжалась сильнее. Теперь она не просто лежала — она удерживала его, как удерживают ребёнка, который вот-вот упадёт. Или как удерживают жертву, которая вот-вот сорвётся. — Где твои люди? — спросил голос. В нём не было угрозы. Только холодное, методичное любопытство, как будто он разбирал на части механизм. Ответить казалось невозможно. Слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный шёпот. — Я… я один, — выдохнул он, и это было единственное, что он смог произнести чётко. Рука на затылке не отпускала. Она была тяжёлой, почти невыносимой, как будто она удерживала его в этом мире, не давая провалиться в пустоту. — Ты пахнешь дымом, — сказал голос, и он был совсем рядом, почти у самого уха. — Ты что-то сжёг. Что-то большое. Или кого-то. Нил хотел ответить. Хотел сказать, что это не его дело, что это не имеет значения. Но слова больше не приходили. Только темнота, которая начала заполнять края его зрения. — Ты слышишь меня? — снова спросил голос. Теперь он звучал откуда-то сверху, как будто говорили с балкона, а он стоял внизу. Нил открыл рот, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Он не мог дышать. Он не мог думать. Он не мог быть здесь. Не мог быть собой. Рука на его затылке стала тяжелее. Нет, не тяжелее — мягче. Пальцы разжались, перестали давить, но не ушли. Они просто лежали — тёплые, живые, как последняя связь с тем, что было реальным. И это прикосновение было единственным, что удерживало его на границе между сознанием и забвением. — Ты теряешь сознание, — сказал голос. Это была не констатация. Это был факт. Нил кивнул. Или ему показалось. Он не знал. Всё стало расплывчатым, как во сне, который вот-вот оборвётся. Он почувствовал, как хватка на его запястьях ослабла. Руки, которые держали его, отпустили. Но рука на затылке осталась — она скользнула вниз, под подбородок, и мягко, почти бережно, поймала его голову, когда он начал падать лицом в грязь. Это было последнее, что он почувствовал: чужую ладонь под своим подбородком, которая удерживала его лицо над землёй, не давая ему удариться.

И затем — ничего.

·˚ ༘₊· ꒰➳

Тьма была густой и вязкой, как дёготь. Она обволакивала его, проникала в рот, в нос, в уши, заполняла лёгкие, не давая дышать. Нил пытался вырваться из неё, но не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Руки были привязаны к чему-то холодному и твёрдому. Ноги тоже. Он лежал на спине, чувствуя, как что-то острое впивается в его запястья, как кровь стекает по пальцам, капает на пол. — Ты думал, что сбежишь? — раздался голос. Голос Натана. Он был повсюду — в стенах, в полу, в воздухе, которым он дышал. Нил открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только хрип. Кто-то сжал его челюсть, заставляя смотреть вверх, в свет, который бил прямо в глаза, ослепляя, выжигая сетчатку. — Смотри на меня, — сказал голос. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты будешь умирать. Нил попытался зажмуриться, но веки не слушались. Он видел только силуэт — высокий, тёмный, с руками, которые держали раскалённое железо. Железо приближалось к его груди, и он чувствовал жар, который становился всё сильнее, всё невыносимее. — Мама, — прошептал он, и голос его сорвался в детский, беспомощный всхлип. — Твоя мать мертва, — сказал голос. — Она сгорела. Как и ты сейчас. Железо коснулось его кожи. И мир взорвался болью. Он проснулся с криком. Воздух ворвался в лёгкие с такой силой, что лёгкие заныли. Нил резко сел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пот заливает глаза, как тело дрожит от напряжения. Яркий свет ударил в лицо. Он зажмурился, но свет пробивался сквозь веки, пульсировал в голове, отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Нил попытался поднять руку, чтобы закрыть глаза, но рука не слушалась. Она была тяжёлой, чужой, как будто он не управлял ею. Головокружение накатило внезапно — мир качнулся, поплыл, распался на тысячи осколков, которые кружились перед глазами. Он не мог понять, где находится. Не мог понять, что реально, а что — часть того кошмара, из которого он только что вырвался. Он слышал звуки. Голоса. Они доносились откуда-то издалека, как будто сквозь воду, как будто он всё ещё был там, в той темноте, где его пытали. Он не мог разобрать слов — только интонации, только обрывки фраз, которые не складывались в смысл. — Он очнулся, — сказал кто-то. — Дай ему воды, — ответил другой голос. Нил попытался повернуть голову на звук, но боль в шее остановила его. Он чувствовал, как мышцы натягиваются, как каждый сантиметр его тела кричит о том, что он не должен двигаться. Но он не мог оставаться на месте. Не мог позволить им взять его снова. Он открыл глаза. Свет всё ещё был слишком ярким, но он различал очертания — стены, деревянные балки, грубую ткань, которая нависала над ним. Он лежал на чём-то мягком — на соломе, на ткани, на чём-то, что не было землёй. Он не знал, где он. Не знал, кто принёс его сюда. Не знал, что будет дальше. Голоса приближались. Он слышал шаги — лёгкие, почти бесшумные. Кто-то подошёл к нему, и он почувствовал, как тень накрывает его лицо. — Не двигайся, — сказал голос. Низкий, спокойный, почти равнодушный. Нил замер. Он узнал этот голос. Он слышал его в лесу, когда его схватили. Он слышал его во сне, когда его пытали. Он не знал, где сон, где явь. Где правда, где ложь. — Ты в безопасности, — сказал голос. — Пока что. Он почувствовал, как чья-то рука коснулась его подбородка — легко, почти невесомо, как тогда, в лесу, когда он падал лицом в грязь. Рука приподняла его голову, и он увидел только очертания — светлые волосы, светлые глаза, тень, которая падала на скулы Нил хотел спросить, правда ли это. Хотел спросить, почему он должен верить. Но слова не приходили. Только усталость, которая навалилась на него, как волна, утягивая вниз, в темноту. Он закрыл глаза и позволил себе упасть.