Ниже дна

В этот раз Мелькора не было почти целую неделю. Для Феанаро и Саурона, оставшихся в подводной зале, эти дни тянулись как бесконечная, удушливая вечность. Кожа Саурона под белыми бинтами едва успела поджить и покрыться тонким розовым слоем, когда бывший Вала внезапно вернулся обратно, рухнув посреди комнаты. Шокирующего металлического ежа внутри его таза больше не было, но то, в каком виде его вернули, заставило Саурона и Феанаро оцепенеть. Мелькор был разворочен так, словно этот шар из него выдирали живьем, с силой прокручивая и выламывая вместе с костями и остатками мяса. Нижняя часть его тела представляла собой сплошное, сочащееся кровавое месиво. Однако, вопреки всему, Мелькор на этот раз улыбался. Это была страшная, блуждающая, абсолютно безумная улыбка того, кто уже полностью перешагнул черту и оказался по ту сторону боли. На его бледном лице горели лихорадочным блеском дикие глаза. Он медленно повернул голову к спутникам и заговорил — голос его больше не сипел, он звучал громко, с пугающим, неестественным торжеством: — Они приварили к шару цепь. Прямо там, внутри меня. И повесили меня за эту самую цепь... высоко над огнем, прямо на ветру. Так, чтобы порывы воздуха то и дело относили пламя и дым в сторону, не давая мне до самого конца ни задохнуться, ни сгореть. И эти же самые порывы ветра часами раскачивали мое тело из стороны в сторону, выламывая внутренности. Он хрипло, безумно расхохотался, и этот смех жутким эхом разнесся по подводной зале. — И знаете что? В какой-то момент мне начали искренне нравиться... ощущения. Мой разум просто перевернул все. Теперь они могут меня только... радовать. Чем страшнее пытка, тем приятнее. Они больше ничего не смогут мне сделать того, что бы мне не понравилось. Саурон и Феанаро в полном молчании переглянулись, глядя на это окончательно покалеченное, но обретшее жуткую свободу существо, чье сознание сломалось под тяжестью запредельных мук. — Сейчас доставлю тебе еще ощущений в процессе лечения, — горько усмехнулся Феанаро, медленно поднимаясь на ноги и беря со столика тяжелую банку с приторно пахнущей мазью. В его голосе не было сочувствия, лишь бесконечная, выжженная усталость пополам с мрачной решимостью мастера, который продолжает делать свою работу просто потому, что больше делать нечего. Нолдо шагнул к развороченному телу бывшего Валы, разворачивая длинный чистый бинт. Глаза Мелькора вспыхнули неподдельным восторгом. Безумная улыбка на его бледном лице раздвинулась еще шире, обнажая зубы. Он послушно, с готовностью дернулся навстречу эльфу, совершенно не заботясь о том, что от этого движения из развороченного таза снова толчками хлынула темная кровь, окрашивая мягкий пол залы. Его расколотый разум теперь жаждал любого прикосновения, послушно превращая грядущую мучительную обработку открытого мяса в извращенный источник чистой радости. Саурон стоял чуть поодаль, не шевелясь и во все глаза глядя на сияющее восторгом лицо Мелькора. Его бледная, только что затянувшаяся кожа покрылась крупными каплями пота, а в глазах промелькнула странная, пугающая мысль. Майа медленно перевел взгляд на Феанаро, который уже заносил руку с густой заживляющей мазью над развороченной плотью Валы, и едва слышно, испуганно прошептал: — Так в этом... в этом можно найти радость? Мелькор услышал этот шепот, и светло и безумно улыбнулся, в предвкушении новой боли. А Феанаро даже не обернулся на слова майа. Нолдо уверенным, жестким движением опустил ладонь на открытую рану Мелькора, размазывая едкое снадобье по обнаженным костям и мышцам. Вала судорожно выгнулся и громко, со стоном зашлся торжествующим хохотом, подтверждая каждое слово своего безумного открытия. Саурон сделал полшага вперед, неотрывно следя за этой сценой, и в его измученном страхом разуме, похоже, тоже зашевелились первые семена этого спасительного, уродливого безумия. * * * Немного позже, когда страшные раны наконец начали затягиваться и покрываться грубыми узлами молодой кожи, Мелькор оказался способен говорить совершенно спокойно и адекватно. Безумный блеск в его глазах уступил место глубокому, отрешенному холоду исследователя, который заглянул в самую бездну и сумел там укорениться. Он полулежал на мягком полу залы, баюкая кувшин с остатками вина, и спокойно смотрел на Феанаро и Саурона, которые устало сидели напротив него. — Я хотел узнать, что именно они вылепят, — негромко произнес бывший Вала, и его ровный голос заставил спутников внутренне подобраться. — Вы видите результат. Это воистину интереснейший, колоссальный опыт. Если дойти до самого дна страдания, а затем опуститься еще ниже, происходит... инверсия. Сущности в этой точке ломаются и превращаются в свою полную, абсолютную противоположность. Он сделал небольшой глоток вина, лениво проследив за тем, как за окном в толще воды проплывает огромный глубинный скат. — Вот, кстати, и ответ того самого видения про твои Камни, Феанаро, — Мелькор перевел тяжелый взгляд на притихшего нолдо. — Там, в несбывшемся будущем, свет обернулся несущим тьму, рухнув и захлебнувшись под тяжестью собственной святости и гордыни. А здесь и сейчас мы наблюдаем совершенно обратное. Это невероятно тяжелый, выворачивающий наизнанку процесс. Но я искренне рад, что достиг их треклятого дна и сумел шагнуть глубже. Саурон слушал эти слова затаив дыхание, его пальцы все еще подергивались, а в голове упрямо крутилась недавняя мысль о возможности спасения через это уродливое перерождение разума. Феанаро долго молчал, не поднимая головы и лишь крепче сжимая пальцами край своего пустого кубка. Слова Мелькора, пугающе спокойные и рассудительные, эхом отзывались в его мыслях, заставляя заново переживать то проклятое видение, где его прекрасные Камни становились причиной гибели целых народов и вечного безмолвия Мандоса. — Ты называешь это инверсией, — наконец тихо произнес нолдо, и его голос прозвучал удивительно сухо в мягкой подводной зале. — Говоришь об этом так, словно совершил великое открытие или одержал победу над нашими тюремщиками. Но ты ошибаешься, Мелькор. Он поднял тяжелый, воспаленный от вечной полутьмы взгляд и посмотрел прямо в бледное лицо бывшего Валы. — Сильмариллы — это не был свет, обернувшийся тьмой. Там была гордыня, что ослепила меня и заставила верить, будто сотворенное мной принадлежит мне одному. А то, что произошло с тобой здесь... Твой разум просто вывернулся наизнанку, чтобы не сойти с ума от ужаса и бессилия. Ты принял их извращения и назвал это радостью, потому что это был единственный способ вытерпеть. Ты стал идеальной игрушкой... Они получили именно то, чего и хотели. Саурон, сидевший рядом, резко перевел испуганный взгляд с Феанаро на Мелькора, ожидая вспышки гнева со стороны своего господина, но бывший Вала лишь прикрыл глаза и едва заметно, горько усмехнулся, продолжая баюкать кувшин с вином. Когда, спустя долгие минуты тишины, Мелькор открыл глаза — в их глубине, вместо прежней ярости или привычной гордыни, отразилось бездонное, ледяное спокойствие. Он посмотрел на Феанаро почти с жалостью, словно учитель на неразумного, упрямого ребенка, который никак не может понять простую истину. — Ты все еще мыслишь устаревшими категориями, нолдо, — негромко, но поразительно отчетливо произнес бывший Вала, и его голос ровно разнесся по подводной зале. — Они в твоем понимании — исключительно зло. Да, с точки зрения той маленькой, уютной Арды, которую мы покинули, так оно и есть. Но скажи мне, кузнец, можешь ли ты сам сделать из сырой руды крепкую сталь, не совершая над ней жестокого насилия? Разве ты не бросаешь ее в яростный огонь горна, разве не бьешь по ней тяжелым молотом, выковывая нужную форму? Он перевел взгляд на свои бледные руки, покрытые свежими узловатыми шрамами, и едва заметно улыбнулся той самой отрешенной улыбкой. — Я явственно ощущаю, что изменился, — продолжил Мелькор, переводя взгляд обратно на застывшего эльфа. — Я сломался и переродился, поднявшись над своей прежней, ограниченной природой. И я больше не испытываю совершенно никакой ненависти к этому великому молоту, который с такой силой бьет по нашей наковальне. Они — кузнецы нашего нового бытия, а не просто мучители. Саурон, слушавший эту речь, судорожно сглотнул и невольно потянулся пальцами к своей розовой, едва затянувшейся коже на груди, примеряя эти страшные слова к собственному недавнему кошмару. Феанаро слушал это с нарастающим, ошеломленным отвращением, но вместо новой вспышки ярости на его губах появилась лишь горькая, презрительная усмешка. Он медленно покачал頭, не сводя глаз с Валы. — Кузнецы, говоришь? — тихо, но отчетливо переспросил нолдо. — Ты действительно сравнил себя с благородной рудой, Мелькор? Руду куют, чтобы выковать меч или щит. Металл закаляют ради цели, ради созидания и пользы. А здесь нет никакого созидания. Твои «кузнецы» не куют оружие, они просто сдирают с нас шкуру, вешают на цепи над кострами и заставляют жрать собственную кровь. Они не создают из тебя сталь. Они просто превращают твой разум в жидкую, покорную грязь, которая готова целовать бьющий ее молот, лишь бы ей не было так больно. Он сделал шаг вперед, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый прежний, упрямый огонь, который когда-то зажег сердца тысяч нолдор. — Если ты называешь это «подняться над природой», то ты глубоко несчастен. Ты перестал быть Владыкой Тьмы, это правда. Но ты не стал кем-то большим. Ты стал идеальным куском мяса, который научился ловить удовольствие от хозяйских издевательств. Я создавал вещи невиданной красоты и знаю, что такое насилие над материалом ради искусства. Но то, что делают они — это не искусство. Это чистый, бессмысленный садизм. И то, что ты больше не испытываешь к ним ненависти, означает лишь одно: они выжгли в тебе последнее, что делало тебя живым. Феанаро отступил еще на шаг назад, пока не уперся лопатками в холодное смотровое стекло, за которым равнодушно колыхалась водная бездна. Он смотрел на Мелькора со смесью глубокой скорби и леденящего ужаса, понимая, что перед ним сидит уже не тот грозный Вала, которого он проклял у ворот Форменоса, а нечто совершенно иное, окончательно переломанное и пересобранное чужой волей. — Ты обманываешь себя, Мелькор... — тихо, почти беззвучно повторил нолдо, и его губы горько дрогнули. — Твои новые мысли принадлежат не тебе. Их вложили в твою пустую голову те, кто держал тебя над огнем на цепи. Бывший Вала откинул голову назад и надсадно, во весь голос рассмеялся. В этом смехе уже не было прежнего безумного визга — он звучал пугающе естественно и открыто. — А ты действительно хотел бы, чтобы я остался прежним собой? — отсмеявшись, спросил Мелькор, утирая выступившую от смеха слезу на ушибленной щеке. — Тем злом, которому ты с такой легкостью свернул шею, насмотревшись их проклятых видений? Я действительно нужен тебе тем, прежним, Феанаро? Он подался вперед, опираясь ладонями о мягкий пол, и заглянул в широко раскрытые глаза нолдо. — Но ты просто спроси себя — а зачем? Зачем тебе в этой тесной банке тот Мелькор, который спал и видел, как бы ограбить твой Форменос, забрать твои Камни и пустить кровь твоему отцу? Чтобы тебе было об кого привычно точить свой благородный гнев? Так какое же бытие истинно правильное — то, гордое и кровавое, или это, переломанное, но открывшее нам нечто большее? Саурон, все еще бледный после своего испытания, медленно перевел взгляд на Феанаро, ожидая, сможет ли нолдо найти хоть какой-то ответ на этот убийственно логичный вопрос их нового, вывернутого наизнанку мира. Феанаро замер, и слова Мелькора тяжелым камнем легли ему на грудь. Он действительно заглянул глубоко в себя, в самые темные, потаенные уголки собственного разума, судорожно ища ответ на этот простой, но убийственный вопрос: зачем? Внутри него, вместо привычного яростного ответа, воцарилась глухая, мертвая тишина. Мысли нолдо заметались, возвращаясь к первому дню в серой коробке, к удушению, к хрусту чужих позвонков в его собственных руках. Он вспомнил то хищное, яростное желание расправиться с тем, кого он увидел своим худшим врагом. И Феанаро вдруг с леденящей ясностью осознал: будь они прежними — Вала, ослепленный жаждой власти, и нолдо, сгорающий от гордыни и ненависти — эта подводная зала уже давно превратилась бы в вечный, нескончаемый ад взаимного истребления. Прежний Мелькор при первой же возможности растоптал бы его, а прежний Феанаро предпочел бы сгнить, но не коснулся бы раненого врага лечебной мазью. Оказалось, что весь его благородный гнев, вся его великая верность отцу и Камням держались лишь на существовании этого абсолютного зла напротив. Без прежнего Мелькора его собственная былая праведность теряла привычную опору, рассыпаясь в прах. — Зачем... — едва слышно, одними губами повторил Феанаро, и его руки бессильно опустились на мягкое покрытие пола. Он смотрел на шрамы Мелькора, на замершего в ожидании Саурона, и впервые в жизни не находил в себе сил для гордой отповеди. Ответ был слишком жутким: прежний Мелькор был нужен ему лишь для того, чтобы сам Феанаро мог оставаться прежним. А теперь эльф чувствовал, как рушится и его собственное основание, утягивая его вслед за Валой на то самое треклятое дно. — Чтобы я мог остаться собой, — тихо и невероятно горько произнес Феанаро, глядя на свои бледные ладони. Он поднял глаза на Мелькора, и в этом взгляде величайшего из нолдор впервые не было ни капли гордыни — лишь выжженное, пустое признание. — Мне был нужен прежний ты, чтобы оправдать все то пламя, весь тот яд и всю ту ненависть, которыми я исходил на пороге Форменоса. Без твоей тьмы моя праведность ничего не стоит, Мелькор. Ты прав. Я мажу твои раны не из милосердия, а потому что прежний мир мертв. И я... я действительно не знаю, зачем мне тот ты, который хотел убить моего отца. Но я знаю, что этот ты, вывернутый наизнанку и целующий молот кузнецов, пугает меня до потери пульса. Потому что я вижу в тебе свой собственный завтрашний день. Мелькор тихо, едва слышно рассмеялся, и в этом смехе проскользнули мягкие, почти отеческие нотки. Он покачал головой, глядя на застывшего в своей гордой позе нолдо, и подпер подбородок ладонью. — А тебя ведь здесь не пытают, Феанаро, просто заметь это, — негромко произнес бывший Вала, и его спокойный взгляд скользнул по чистым рукам эльфа. — За все это время к твоему телу не прикоснулось ни одно лезвие, тебя не вешали на цепи и не выжигали твою плоть. Твоему упрямству пока никто даже не думал бросать вызов. Тебе здесь дана совершенно иная роль. Тебе дано ранить и исцелять. Он указал глазами на Саурона, который сидел на полу, бережно прижимая к себе едва затянувшиеся, покрытые тонкими розовыми шрамами руки. — Тебя заставили взять нож и резать того, с кем ты еще вчера делил хлеб и воду в этой комнате. Тебя заставили стать причиной чужих мучений под чужую диктовку, а затем дали в руки мази и бинты, чтобы ты по крупицам собирал обратно то, что сам же и разрушил. Феанаро открыл было рот, чтобы выплюнуть очередную гневную отповедь, но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на свои ладони, которые все еще хранили едва уловимый, приторный запах чужой крови и лечебных снадобий. Он перевел взгляд на Саурона, который смотрел на него снизу вверх с немым, застывшим ожиданием. — Идеальный палач... — эхом повторил Феанаро, и его голос сорвался на едва слышный шепот. — Вот, значит, как. Они не трогают мое тело, потому что знают: физическая боль лишь укрепит мою злость. Они бьют по рукам, которыми я создавал красоту, заставляя их копаться в чужих ранах. Он рванул ворот своей воображаемой, уже растаявшей одежды, словно ему внезапно стало нечем дышать в этой роскошной подводной зале. — Но меня все еще остается выбор. Я могу просто сложить руки. Я могу перестать брать эти проклятые ножи, даже если этот их голос прикажет мне выпотрошить вас обоих. Я выберу абсолютное, глухое бездействие, перестав быть их послушным исполнителем. Мелькор посмотрел на него со своей прежней, бесконечно скорбной и понимающей улыбкой, в которой не было ни капли злорадства. — Ты не сможешь, кузнец, — тихо, со вздохом произнес бывший Вала. — Твоя природа не позволит тебе сидеть и смотреть. Ты возьмешь нож, потому что альтернатива — стать пассивным свидетелем нескончаемой, вечной агонии — сломает твою праведность еще быстрее. Феанаро замер, и его поднятая рука бессильно опустилась вдоль тела. Он медленно перевел взгляд с Мелькора на Саурона, а затем снова посмотрел на свои ладони. Он горько, надтреснуто усмехнулся и сделал шаг назад, прислонившись спиной к стене. — А ведь ты прав, — тихо, с какой-то пугающей пустотой в голосе произнес нолдо. — И это тоже ими просчитано. Саурон медленно опустил руки от лица, обнажая серую от изнурения кожу, и посмотрел на притихшего у стены нолдо. В его глазах, некогда горевших амбициями и жаждой власти над всем Средиземьем, теперь отражалась лишь бесконечная пустота. — Я боюсь падения, — тихо, но удивительно твердо произнес майа, и его голос беззвучно растаял в свежем можжевеловом воздухе залы. — Я до ужаса боюсь того дна, о котором говорит мой лорд Мелькор. Но вместе с тем я отчетливо понимаю, что мой страх здесь ничего не изменит и ничего не остановит. Все наши споры о праведности и бунте — лишь способ занять время между их визитами. И нам остается только ждать, когда проклятая дымка снова сгустится, неся каждому из нас новый предел испытаний. Мелькор едва заметно кивнул, соглашаясь с выводами своего бывшего помощника. Феанаро же промолчал, продолжая стоять у стены и неотрывно глядя в глубину вод за толстым стеклом, где лениво колыхалась безразличная к их страданиям темная глубина. * * * Зыбкая темная дымка внезапно сгустилась вокруг самого Феанаро. Черная пелена мгновенно отсекла и подводную залу, и лица Мелькора с Сауроном, утягивая нолдо в совершенно иное, немыслимое пространство. Он очнулся и увидел себя... внутри своих собственных Камней. Неведомая сила поместила их один в один, создав вокруг него сияющую, трехслойную ограненную клетку из совершенного кристаллического вещества. Сквозь чистейшие, алмазные грани Сильмариллов наружу простирался бескрайний, ошеломляющий мир, полный манящих троп, ведущих далеко за горизонт. Там шумел поющий вольный ветер и бушевали бескрайние океаны первозданного, живого пламени — того самого, которое он так долго искал. Но сам Феанаро застыл неподвижно внутри этой сжимающей его стенки светоносной тюрьмы, не в силах сделать и шага к этой свободе. И тут отовсюду и ниоткуда одновременно раздался тихий, пугающий своей безэмоциональностью голос. — Своё фэа ты заточил здесь, — произнес голос, и грани Камней отозвались чистым, кристальным звоном. — Снаружи оставив лишь холодный разум и ярость. Разбей и выйди — или оставайся здесь вечно. В ту же секунду его пальцы ощутили знакомую, тяжелую рукоять кузнечного молота, неведомо как оказавшегося в его руке. Феанаро замер, и до него с леденящей ясностью дошло осознание этого страшного, извращенного выбора. Ему предлагали либо остаться вечным пленником совершенства своего собственного величайшего творения, либо обрести долгожданную свободу и выйти за пределы, но для этого — лично, собственными руками разбить и уничтожить завершенность Сильмариллов. Феанаро стоял посреди слепящего, концентрированного света, и рукоять молота в его ладони казалась раскаленной добела, хотя пальцы не чувствовали жара. В его голове, лишенной прежнего великого огня, с пугающей, леденящей четкостью проносились мысли, взвешивающие на невидимых весах саму суть его бытия. Он смотрел сквозь безупречные, ограненные стены Сильмариллов на бушующие снаружи океаны живого Пламени. Ирония судьбы, состряпанная чужими кузнецами, была беспощадной: всё то, к чему он на самом деле стремился, к чему рвался его дух сквозь гордыню и проклятия, теперь находилось на расстоянии вытянутой руки. Ему нужно было лишь нанести один точный, сокрушительный удар. Но разбить Сильмариллы, изнутри? Собственными руками уничтожить то единственное, в чем была заключена высшая точка его созидания, его бессмертия и его фэа? Нолдо вспомнил слова Мелькора об инверсии и о том, как хозяева этого места ломают пленников через их собственную природу. «Они бьют без промаха, — подумал Феанаро, и его пальцы сильнее сжались на деревянной рукояти. — Мелькора они ломали через плоть, заставив принять боль как радость. Меня же они не стали резать. Они бьют по моему творению. Они хотят, чтобы я сам, добровольно, признал Сильмариллы своей ошибкой, своей тюрьмой и уничтожил их ради спасения собственного разума». Если он разобьет Камни, он выйдет наружу, в этот манящий мир живого огня. Но выйдет ли он туда прежним Феанаро, создателем невиданной красоты? Нет. Он выйдет сломленным ремесленником, который предал свой лучший шедевр ради личного избавления. Он станет точно такой же покорной глиной, как Мелькор, принявший диктовку хозяев. Он уничтожит завершенность ради процесса, подчинившись закону изменчивости, который ему так усердно навязывал Вала. «Быть вечным пленником собственного творения, — крутилась в его уме сухая, жесткая мысль, — или обрести свободу через разрушение идеала». И в этот миг, посреди слепящего кристального сияния, Феанаро ощутил, как глубоко под его броню проникает последнее, самое фундаментальное осознание. Этот извращенный выбор, подброшенный хозяевами, не был простым испытанием на гордость. Это был выбор между абсолютной завершенностью и вечной изменчивостью. По сути, между мертвым и живым. До него с леденящей, неопровержимой ясностью дошло: только смерть, абсолютный конец и небытие, является истинным, нерушимым завершением. В то время как сама жизнь, во всей ее полноте и уродстве, есть непрекращающийся, бурлящий поток. Сильмариллы, запечатавшие в себе свет Древ, были идеальной, прекрасной, но совершенно застывшей надгробной плитой над его собственной душой. Истратив на них пламя своего фэа, заперев его в них вместе с заемным светом, он добровольно выбрал прекрасную смерть, оставив снаружи лишь разум и ярость. Оставаться внутри этой трехслойной светоносной тюрьмы вечно означало выбрать вечный покой мертвой святыни. А разбиение этой завершенности, шаг в бушующий снаружи океан живого пламени и поющего ветра — это был болезненный, пугающий, но единственный способ вернуться в поток настоящей жизни. Пусть изломанной, пусть переплавленной чужим молотом, но живой. Феанаро медленно поднял голову, глядя на сияющие грани своего величайшего творения. Его пальцы на рукояти кузнечного молота больше не дрожали. Он занес тяжелое орудие над безупречным кристаллом, понимая, что этот удар навсегда сокрушит прежнего создателя Сильмариллов, но вернет его фэа туда, где бушуют истинные перемены. Феанаро с силой опустил тяжелый кузнечный молот прямо на сияющую, безупречную грань кристалла. В то же мгновение по трехслойной светоносной тюрьме с оглушительным, колоссальным звоном побежали тысячи глубоких трещин. Звук этот был похож на крик умирающего живого существа, на разрыв самой ткани пространства. Идеальная завершенность Сильмариллов, в которой веками томилось его собственное фэа, с хрустом разлетелась на мириады мелких, ослепительных осколков, которые тут же растаяли в воздухе, словно искры угасшего костра. Вместе с крахом кристаллов исчезла и слепящая белизна комнаты. Границы стерлись, и Феанаро рухнул вперед, чувствуя, как его фэа, вырвавшись из вечного плена прекрасной смерти, безумным, обжигающим потоком хлынуло обратно в тело. Его разум больше не был холодным и скованным яростью; он наполнился хаотичным, бурлящим и пугающим ощущением живого, изменчивого бытия. * * * Когда зыбкая темная дымка окончательно рассеялась, нолдо обнаружил себя лежащим на животе посреди все той же мягкой подводной залы. Его руки, еще секунду назад сжимавшие рукоять молота, теперь бессильно скребли упругое покрытие пола. Он тяжело, хрипло дышал, а по лицу градом катился пот. Мелькор и Саурон, замершие в своих углах комнаты, медленно повернули головы на звук его возвращения. Саурон медленно поднялся со своего места у камина и сделал несколько нерешительных шагов к лежащему на полу нолдо. Он внимательно вглядывался в лицо Феанаро. — Что они заставили тебя сделать? — тихо, с замиранием сердца спросил майа, и его голос заметно дрогнул. — Ты... выглядишь невредимым. Но они не могли... ничего не сделать. Раны... скрыты внутри? Феанаро не сразу повернул к нему голову. Он продолжал безучастно смотреть на парящие в воздухе круглые столики с яствами, чувствуя, как внутри него медленно перекатываются волны хаотичного, живого и совершенно неуправляемого фэа. — Нет, Майрон, — едва слышно ответил нолдо, и в его сиплом голосе впервые прозвучали те же самые отрешенные, звенящие интонации, что и у Мелькора. — Мое тело они не тронули. Они дали мне в руки мой собственный молот. И я... я сам разбил свои Камни. Саурон от этих слов отшатнулся на шаг назад, словно его ударили, и прижал ладонь к груди, бледнея еще сильнее. Для него, знавшего, чем были Камни для этого эльфа, подобное признание прозвучало страшнее слов о любых физических увечьях. Бывший Вала взглянул на эльфа, и на его покрытом шрамами лице снова появилась та самая тихая, бездонная улыбка. — Ты сделал это, кузнец, — тихо, почти ласково произнес Мелькор, лениво прихлебывая вино из кувшина. — Ты разбил свою завершенность. Добро пожаловать на наше треклятое дно. Он перевел взгляд на Саурона, который все еще стоял бледный и растерянный, переводя дыхание. — Посмотри на него, Майрон. Он теперь один из нас. Феанаро молча слушал его, прикрыв глаза. Вопреки всему, в этой пугающей подводной тишине он впервые почувствовал, что леденящий страх перед неизвестным будущим начинает медленно уступать место странному, уродливому и захватывающему любопытству. * * * Феанаро и Майрон снова оказались мгновенно поглощены зыбкой темной дымкой, которая выдернула их из подводной залы и перенесла в новое, пугающее своей грандиозностью пространство. Перед ними раскинулось бескрайнее, клокочущее озеро, до краев полное того самого первозданного, живого Пламени. Саурон в этот раз был жестко скован по рукам и ногам тяжелыми цепями так, что не мог сделать ни единого движения, застыв на самом краю огненного обрыва. И тут отовсюду и ниоткуда одновременно раздался тихий, пугающий своей безэмоциональностью голос.— Ты можешь взять Пламя, — произнес голос, обращаясь к Феанаро. — Но должен принести жертву. Сожги врага дотла. Дай ему достичь дна. Саурон смотрел на бушующий внизу первозданный огонь, и в его взгляде читался неописуемый, парализующий кошмар — гореть в этом изначальном Пламени было немыслимо, запредельно страшно. Его зрачки расширились от абсолютного ужаса, но на бледных губах майа вдруг сама собой появилась злая, отчаянная улыбка существа, загнанного в глухой угол. — Значит, дна достичь? — прохрипел Саурон, косясь на свои тяжелые цепи и переводя взгляд на застывшего нолдо. — Я не готов. И никогда не буду готов. Мне до усрачки страшно, Феанаро. Но, похоже, пространства для маневра мне здесь вообще не оставили. Феанаро медленно подошел к самому краю обрыва, чувствуя, как освобожденное фэа внутри него мощно и хаотично резонирует с клокочущим внизу Пламенем. Он посмотрел на скованного Майрона, затем на его злую, безумную улыбку, и в сознании кузнеца окончательно рухнули последние остатки прежних преград. Нолдо не стал колебаться, не стал произносить лишних слов и не стал медлить. Он решительно шагнул вперед, протянул руки и изо всей силы толкнул скованного по рукам и ногам Саурона прямо в ревущее озеро живого огня. Он сделал это быстро и точно, помогая бывшему майа совершить этот неизбежный, страшный прыжок на самое дно. Первозданное живое пламя входило, вливалось в Феанаро несмолкающим криком Саурона, горящего и никак не могущего сгореть до конца. Крик не переставал ни на мгновение, вибрируя в самом воздухе, и в этот миг нолдо ясно понял, что отныне всегда, когда Пламя будет согревать его ладони, неутихающий крик абсолютной, запредельной боли будет звучать в его разуме, не умолкая. Это было вечное эхо принесенной жертвы — истинная цена его обретения Силы. * * * И потом зыбкая дымка привычно растаяла, и он снова оказался в их подводной залы. Феанаро стоял посреди комнаты, до краев полный этим бушующим внутри него живым огнем, который рвался наружу сквозь пальцы. А прямо перед ним на мягком ковре пола лежал Майрон. Бывший майа теперь представлял собой абсолютный, сплошной, живой и непрерывно стонущий ожог. Феанаро, ощущая себя на вершине новообретенного всевластия, порывисто потянулся к нему руками, желая мгновенно исцелить, вырастить новую кожу силой своего огня. Но в ту же секунду его пронзило страшное, беспощадное понимание: это была единственная вещь во всех сотворенных и несотворенных мирах, которая ему не дана и не будет дана никогда. Не исцелить Пламени ран, нанесенных самим же Пламенем. Тогда он медленно, с усилием погасил бушующее Пламя в своих ладонях, заставив крик в голове наконец затихнуть. Нолдо повернулся к парящему столику, привычным движением взял простую банку с заживляющей мазью и чистые бинты. Он опустился на колени перед растерзанным телом и вдруг замер, уставившись взглядом в улыбку Майрона. Это была удивительная улыбка — светлая, чистая и совершенно освобожденная, без капли прежней злой маски. Майа приоткрыл запекшиеся, обожженные губы и тихо, но поразительно отчетливо произнес всего одну фразу: — Теперь я наконец готов дать сущему быть не мной, а собой. Феанаро бережно опустил ладони на покрытые страшными ожогами плечи Майрона, но в то же мгновение ощутил внутри себя нечто странное и пугающее. То великое первозданное Пламя, которое только что до краев наполнило его естество, вдруг начало стремительно... таять. Оно буквально сыпалось сухим, безжизненным песком сквозь его пальцы и гасло, точь-в-точь как обычный прогоревший костер в сыром лесу. Это было до боли похоже на то, как когда-то в его видениях безвозвратно истаивал чистый свет в сотнях тщетных, отчаянных попыток запереть Свет в кристаллы, предшествовавших удаче и наконец случившемуся сотворению Сильмариллов. И в ту же секунду на самом дне его очищенного от прежней ярости сознания горьким, удушливым ядом отозвался молчаливый, но отчетливый не-шепот хозяев этого места. Смысл его был предельно прост и чудовищен: чтобы этот огонь горел внутри тебя дальше, кто-то должен непрерывно кричать в муках. Протяни руку и сделай это прямо сейчас. Он уже делал это. Всего минуту назад он сам, собственными руками толкнул скованного товарища по несчастью в ревущую огненную бездну. Он знал, что технически может сделать это снова — заставить Майрона кричать вечно ради сохранения своего личного всевластия. Но Феанаро вдруг замер, глядя в глаза бывшего майа, и с абсолютной ясностью понял, что... не станет. Он просто не будет этого делать. Нолдо мысленно разжал пальцы и позволил последним невидимым углям прогоревшего костра окончательно рассыпаться внутри себя серым, холодным пеплом, навсегда отказываясь от предложенной хозяевами силы. В подводной зале воцарилась глубокая, звенящая тишина, в которой теперь не было ни давящего ужаса, ни прежнего ядовитого вызова. Феанаро просто сидел на коленях перед Майроном, держа в руках банку с мазью, и слушал, как внутри него окончательно угасают последние отголоски чужой, навязанной силы. Мелькор медленно поднялся со своего места у окна, баюкая в руках кувшин. Его взор, некогда несший лишь разрушение, теперь отражал то самое великое безмолвие перемен, к которому он так долго шёл сквозь свои круги ада. Он подошел ближе, мягко опустил руку на плечо Феанаро и посмотрел вниз, на тихо улыбающегося Майрона, чья обожженная плоть больше не источала того яростного, бунтующего жара. Все трое наконец оказались в одной точке. На самом дне этой безжалостной наковальни, где их так долго пытались переплавить в идеальные, послушные игрушки для чужого садизма. Феанаро молча открыл банку и зачерпнул пальцами густую, прохладную мазь. Руки его больше не дрожали от ярости или бессилия. Он бережно нанес целебное снадобье на иссеченную огнем грудь Майрона, аккуратно обходя самые глубокие разрывы обугленной ткани. Майа едва заметно вздрогнул от первого прикосновения, но улыбка так и не сошла с его лица. Затем Феанаро взял рулон белого полотна. Он начал методично, слой за слоем, бинтовать сплошной живой ожог, бережно приподнимая товарища по несчастью. Мелькор помогал, придерживая Майрона, когда Феанаро вел бинт вокруг тела. В подводной зале не раздавалось больше ни звука. Невидимый не-шепот хозяев умолк. На время.