Ниже дна

Как происходил сам аукцион, они так до конца и не поняли, поскольку никаких выкриков цен или слов «проданы» в зале не раздалось. Но вскоре после постыдного осмотра за выкупленными лотами начали один за другим приходить конвоиры. Вместе с Феанаро с постаментов стянули Саурона и Мелькора. Оковы на руках и ногах мгновенно исчезли, но не успели пленники сделать и шага, как их целиком залили каким-то густым, липким желе. Внутри этой прозрачной субстанции полностью пропали все чувства: не получалось ничего видеть, слышать и даже сделать вдох, но, по странным законам этого плена, удушье не убивало, а лишь погружало в неподвижное забытье. Через неопределенное время желе так же стремительно растаяло, без следа испарившись с кожи. Они обнаружили себя стоящими в просторном зале, который пугающе походил на их родные дома в Арде — те же очертания стен, благородные пропорции и дорогие материалы. Вот только за высокими окнами за толстым, монолитным стеклом плескалась темная, глубокая вода, пронизанная редкими лучами. Стало ясно, что они находятся глубоко под водой. Тем не менее, внутри было совершенно не сыро и не душно. Воздух в помещении казался удивительно свежим, приятно пах весенними цветами и легким, ненавязчивым можжевеловым дымком, тянувшимся от весело горевшего в углу камина. Пол круглой залы был целиком покрыт мягким, упругим материалом, приятно пружинившим под босыми ногами. В воздухе вокруг них, без каких-либо видимых ножек или подвесов, плавно парило несколько круглых столиков, уставленных изысканными яствами и кувшинами с винами. Мелькор, едва опомнившись от перемещения и почувствовав свободу движений, первым делом порывисто потянулся к ближайшему парящему столику. Он схватил тяжелый кувшин с темным вином и начал пить прямо через край, с неутолимой жадностью, расплескивая капли по подбородку и груди. Феанаро же, стараясь сохранять остатки достоинства, подошел к другому столику, аккуратно взял изящный кубок и неторопливо налил себе чистой, прозрачной воды. Саурон тоже взял кувшин с вином, наполнил тонкий хрустальный бокал и выпил залпом, почти не чувствуя вкуса. А затем, поддавшись накопившейся внутри ярости, внезапно запустил опустевшим бокалом прямо в толстое смотровое окно, за которым плескалась глубинная вода. Но хрусталь даже не долетел до стекла: в полете он просто растаял в воздухе, словно дым, и в то же мгновение невозмутимо появился на своем прежнем месте на парящем столике, целый и невредимый. Майа яростно, грязно выругался сквозь зубы, понимая всю тщетность своей вспышки. Он резко потянулся к блюду с фруктами, схватил крупное спелое яблоко и с силой вгрызся в него с таким видом, будто прямо сейчас с остервенением рвет зубами чью-то живую глотку. Двери в этой подводной зале не было. Вообще. Стены оставались совершенно монолитными и гладкими, не оставляя ни малейшего намека на вход или выход, превращая роскошную комнату в очередную замкнутую клетку. * * * Мелькор, успевший к этому моменту с жадностью выглушить уже добрые две трети тяжелого кувшина, вдруг прямо на глазах у спутников подернулся зыбкой, темной дымкой и начал стремительно таять в воздухе, исчезая без следа. Его просто выдернули из комнаты, не спрашивая согласия. Вернулся он обратно примерно спустя сутки, возникнув посреди мягкого пола точно так же внезапно. Вид его теперь внушал лишь леденящий душу ужас. Бывший Вала лежал ничком, с полностью, до самого мяса содранной кожей — везде, кроме головы, рук ниже запястий и стоп ног. Но еще страшнее был его растерзанный зад, в который, казалось, теперь мог свободно поместиться даже не бокал, а целый кувшин. Изодранное, зияющее отверстие пугающе напоминало миниатюрный вулканический кратер, покрытый глубокими термическими ожогами и разрывами плоти. Мелькор лежал неподвижно, уставившись в никуда совершенно потухшим, мертвым взглядом. Он не издавал ни единого звука, даже дышал едва заметно, очень тихо, и лишь мелко, неостановимо дрожал всем своим измученным телом. В ту же секунду на одном из парящих круглых столиков бесшумно возникло все необходимое для лечения: стопки чистых бинтов, заживляющие мази, чаши с обезболивающими отварами и инструменты. Неизвестные хозяева словно выдали им комплект для починки испорченной вещи. Феанаро с Сауроном, забыв о разделявшей их в Арде вражде, бережно, в четыре руки принялись за дело. Они аккуратно приподняли Мелькора, стараясь не причинять лишней боли, и принялись осторожно, слой за слоем, обрабатывать мазями и бинтовать это сплошное, сочащееся сукровицей истерзанное тело, пытаясь облегчить его немыслимые муки. Мелькор за все время, пока они накладывали повязки, но не произнес ни слова. Он упорно молчал, тяжело и прерывисто дыша сквозь сжатые зубы. Феанаро и Саурон, не переставая действовать, то и дело тихо спрашивали его о случившемся, пытались узнать, что именно с ним делали и можно ли как-то еще облегчить его жуткую боль, но бывший Вала упорно молчал и из последних сил отворачивался от них, пряча потухший взгляд. — Его сломали, — негромко, одними губами произнес Саурон, осторожно нанося мазь на края страшных ожогов. — Они не просто изувечили плоть, они выжгли в нем саму волю. Феанаро мрачно перевязал окровавленный бок великана, туго затягивая чистый бинт, и тихо ответил, переговариваясь со своим давним врагом без тени былой неприязни: — Нас всех ждет то же самое. Это место хуже даже вашего Утумно. Здесь из нас делают игрушки для удовлетворения чьих-то самых мерзких, извращенных прихотей. И мы даже не можем умереть, чтобы прекратить это. Саурон ничего не ответил, мрачно глядя на то, как Мелькора бьют непроизвольные судороги от прикосновения бинтов к плоти, лишенной кожи, которые он тревожил каждым судорожным, неглубоким вдохом. * * * Излечение изувеченного тела шло невероятно медленно и было сопряжено с очень мучительной, непрекращающейся болью. На фоне того, как из самого состояния смерти их здесь выдергивали буквально за час, столь долгое и неспешное затягивание ран казалось умышленным, жестоко просчитанным шагом со стороны их тюремщиков. Те словно специально заставляли бывшего Валу до капли испить всю чашу страданий, продлевая агонию живой, чувствующей плоти. Прошли, по ощущениям, недели, прежде чем страшные ожоги покрылись молодой кожей, а разорванные мышцы хоть немного срослись. Когда плоть Валы относительно восстановилась и он смог шевелиться без судорог, Мелькор впервые за все это время приоткрыл глаза и произнес свое первое слово. Голос его был едва слышным, сухим и надтреснутым: — Вина. Саурон тут же потянулся к парящему столику, наполнил кубок и осторожно поднес его к губам своего бывшего повелителя, помогая приподнять тяжелую голову. Мелькор пил медленно, небольшими глотками, капля за каплей возвращая себе остатки сил. Но о том, что именно происходило с ним там, за пределами этой подводной комнаты, он так ни единого слова и не сказал, упорно обрывая любые расспросы тяжелым, мрачным молчанием. * * * Феанаро и Саурон сидели чуть поодаль от Мелькора, возле никогда не прогорающего камина, и негромко переговаривались между собой. Бывший Вала, привалившись спиной к основанию парящего столика, безучастно смотрел на темную воду за стеклом, баюкая в руках кувшин, и явно не слушал их. — Ты видишь, как медленно затягиваются его раны, — тихо произнес Феанаро, глядя на свои ладони, все еще пахнущие лечебной мазью. — Те, кто держит нас здесь, могут исцелять мгновенно. Там, в серой коробке, они вернули его после перелома шеи невредимым почти сразу. Значит, эта вялотекущая гниль и боль — часть их замысла. Саурон мрачно кивнул, его тонкие пальцы судорожно перебирали край пустой чаши. — Они ломают дух через плоть, эльда, — ответил майа, и в его сиплом голосе проскользнули непривычные, глухие нотки. — Я знаю толк в пытках. Самое страшное — это не когда тебе больно прямо сейчас. Самое страшное — это когда ты точно знаешь, что боль вернется, а ты абсолютно, совершенно бессилен ее предотвратить. — И кто из нас следующий? — Феанаро поднял тяжелый взгляд на Саурона. — Ты или я? Его держали сутки. Сутки чистого, изощренного кошмара. Если они смогли сотворить такое с Валой, то от нас с тобой после первой же такой прогулки не останется вообще ничего, кроме пустой оболочки. — Нам нужно быть готовыми, — Саурон резко повернул голову в сторону безмолвного окна, за которым лениво проплывали глубинные тени. — Когда дымка пойдет вокруг кого-то из нас, нельзя сопротивляться. Чем сильнее рваться, тем изощреннее они будут резать. Мелькор, похоже, пытался бороться вначале. И ты видишь, чем это кончилось. Феанаро лишь горько усмехнулся на эти слова, чувствуя, как внутри, вопреки всему, его собственное покалеченное, но все еще живое упрямство бунтует против рабской покорности. * * * Но вопреки всем их мрачным ожиданиям и тягостным расчетам, зыбкая темная дымка снова начала сгущаться вокруг Мелькора. Бывший Вала лишь глухо, обреченно застонал, когда его крупное тело окутало плотным облаком, и снова растаял в воздухе, оставив Феанаро и Саурона в гнетущем, беспомощном ожидании. В этот раз его не было гораздо дольше. Эльф и майя потеряли счет часам, напряженно вглядываясь в пустоту залы и вздрагивая от каждого всплеска глубинной воды за толстым стеклом окна. Когда Мелькор наконец вернулся, проявившись из дымки на мягком покрытим пола, и от зрелища того, во что его превратили, у сидевших в комнате перехватило дыхание. Плоть Мелькора была сожжена практически полностью, обнажая белесые, обгоревшие до костей ребра и суставы. На месте некогда могучих мышц чернели лишь обугленные, дымящиеся ошметки. Но самое страшное скрывалось в том же самом, снова безжалостно изодранном и расширенном отверстии пониже спины. Там, глубоко внутри изувеченного таза, тускло поблескивал массивный, утыканный длинными острыми шипами металлический шар. Каждое минимальное, даже невольное движение обожженного тела заставляло эти шипы глубже впиваться в оголенные кости и остатки живых тканей, из-за чего Мелькор лишь беззвучно разевал рот в безмолвном, раздирающем крике. На парящем столике опять возникли склянки и бинты... но не появилось никаких инструментов, способных помочь в извлечении инородного тела. Феанаро и Саурон в полном отчаянии склонились над несчастным, бережно осматривая страшную рану. Они пробовали аккуратно подцепить шар пальцами, и тщетно пытались нащупать хоть какой-то скрытый механизм или защелку, прячущий иглы, но металлический еж сидел внутри намертво, словно вросший в кость. Эльф и майя перебирали один вариант за другим, спорили шепотом, но так и не смогли придумать, как вытащить этот проклятый колючий шар, не разорвав Валу окончательно на куски. * * * Ожоги на сожженном до костей теле заживали невероятно медленно, принося Мелькору новые, непрекращающиеся мучения. Ткани вокруг массивного колючего шара сильно воспалились, отекли и горели багровым огнем. Заживляющие мази и отвары, оставленные на парящем столике, лишь немного снимали самый острый жар, но их действия было явно недостаточно, чтобы побороть глубокую, терзающую плоть инфекцию. Каждое судорожное пульсирование воспаленных мышц прижимало их к острым металлическим шипам, заставляя несчастного беззвучно содрогаться. В этот раз Мелькор даже не просил вина. Он часами лежал совершенно неподвижно на животе, подтянув к груди исхудавшие, обгоревшие руки. Его бледное, осунувшееся лицо с застывшей гримасой страдания было повернуто к толстому смотровому стеклу. Бывший Вала просто смотрел в окно, сквозь бесконечную, темную толщу качающейся воды, и глухо, беспросветно молчал, полностью отгородившись от пытавшихся помочь ему спутников. Феанаро и Саурон, бессильные сделать хоть что-то с застрявшим внутри металлическим ежом, могли лишь раз за разом менять пропитавшиеся сукровицей повязки и осторожно обмывать края страшной раны. В подводной зале снова воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине, да редким, хриплым дыханием растерзанного пленника. * * * Ожоги со временем кое-как затянулись, покрывшись неровной, узловатой молодой кожей. Металлический шар с острыми шипами практически врос в истерзанную плоть, став жуткой, неотделимой частью изувеченного тела. В один из условных вечеров — или, быть может, утром, ведь никакой смены времени суток за толстым стеклом подводного окна не происходило, лишь лениво колыхалась вечная темная бездна — Мелькор вдруг заговорил. Голос его, тихий и надтреснутый, заставил Феанаро и Саурона мгновенно обернуться. Бывший Вала не повернул головы, по-прежнему неотрывно глядя в глубину вод за окном, но в его глухом сиплом тоне проскользнули пугающие, леденящие интонации. — Очень... познавательный опыт, — произнес он, медленно и тяжело сглатывая. — Если мы с тобой, Майрон, примерно этим самым путем когда-то делали орков... то мне теперь искренне интересно, из меня самого что именно они пытаются вылепить? Саурон от этих слов заметно вздрогнул, и на его бледном лице отразилось сложное, тяжелое воспоминание о темных лабораториях Утумно, где они когда-то точно так же, через бесконечную постыдную боль, выворачивали наизнанку чужую живую суть. Он перевел взгляд с окна на покрытое шрамами тело своего прежнего властелина и ответил тихим, изменившимся голосом: — Из нас двоих они точно ничего хорошего лепить не станут, мой лорд. Орков мы ломали, чтобы вывести верных слуг, которые будут беспрекословно выполнять приказы и умирать по первому слову. Но те, кто держит нас здесь, умирать нам как раз не позволяют. Они лепят не воинов и не рабов. Им нужны идеальные, вечные игрушки для их изощренных развлечений. Феанаро, слушавший этот разговор, впервые за все время плена почувствовал, как к горлу подступает ледяной ком. Он во все глаза смотрел на Саурона, а затем на Мелькора, и в его душе поднималась волна глубокого, осознанного отвращения. — Так вот как вы их создавали, — процедил нолдо, и его голос, лишенный прежнего величия, прозвучал по-настоящему зловеще в мягкой подводной зале. — Через такое же постыдное, выворачивающее наизнанку уродство. Через гниль, воспаление и инородное железо в живом теле. Теперь я вижу, что вся твоя былая гордыня, Мелькор, стоила не больше этой грязной накипи. Ты просто переносил на моих сородичей то, что, видимо, всегда зрело в твоем собственном извращенном разуме. И теперь судьба просто вернула тебе твое же собственное изобретение, только сделанное чужими, куда более умелыми руками. Мелькор даже не шевельнулся в ответ на эту гневную тираду. Он лишь глубже вжался в мягкий пол, и его покрытые уродливыми шрамами бедра едва заметно дернулись, когда вросший внутрь колючий шар в очередной раз напомнил о себе тупой, изнуряющей болью. — Да, эльда, — едва слышно прошелестел бывший Вала, не отрывая взгляда от темной воды за стеклом. — Именно так. И самое забавное, что теперь ты сидишь здесь со мной в одной клетке и лечишь мои раны. Понимая, что когда они закончат со мной, следующим станешь ты. Феанаро горько и сухо усмехнулся, медленно отходя к противоположной стене и складывая руки на груди. — Ну, возможно, сначала я увижу, что именно они в итоге слепят из тебя, — негромко произнес нолдо, и его взгляд на мгновение стал холодным, как лед Хэлкараксэ. — А может быть, ничего они и не слепят. Знаешь, мне почему-то кажется, что их истинная цель — это сам процесс. Им просто искренне нравится делать ужасное. Особенно с тем, кому точно так же нравилось творить подобное раньше, но, конечно, никогда в отношении самого себя. Мелькор на эти слова ничего не ответил, лишь сильнее зажмурился, словно пытаясь отгородиться от бьющей наотмашь правды. Саурон же молча отошел к парящему столику, взял чистое полотенце и принялся медленно, методично вытирать испачканные в мази пальцы. В подводной зале воцарилось тяжелое, давящее безмолвие, в котором отчетливо слышался лишь монотонный, мерный гул колоссальной толщи воды за толстым стеклом окна, напоминающий о том, как глубоко и безнадежно они заперты. * * * Саурона и Феанаро забрали двоих разом. Зыбкая темная дымка внезапно окутала их обоих одновременно, и они, не успев даже вскрикнуть, растаяли в воздухе, чтобы в то же мгновение очнуться в совершенно новом, незнакомом месте. Это было абсолютно пустое, слепяще-белое помещение, где не было ни стен, ни окон, ни потолка — лишь безграничная, режущая глаза белизна во все стороны, лишающая всяких ориентиров. Тела их оставались полностью свободными. Но посреди этой стерильной пустоты, прямо между ними, беззвучно парил одинокий круглый столик. На его идеально чистой поверхности ровными, аккуратными рядами лежали жуткие, тускло поблескивающие инструменты для шкуродерства: изогнутые крючья, тончайшие скальпели, зажимы и зловещие лезвия. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша и озираясь по сторонам, когда отовсюду и ниоткуда одновременно раздался тихий, пугающий своей абсолютной безэмоциональностью голос. Он звучал ровно, механически, словно зачитывал сухую ведомость или инструкцию к какому-то обыденному прибору. — Субъект — Феанаро. Объект — Саурон, — произнес голос, заполняя собой всю слепящую белизну. — Воздействие на выбор. Вариант первый: субъект лично снимает с объекта кожу. Вариант второй: внутрь объекта без прямого участия субъекта будет помещен шар с иглами. Саурон от этих слов оцепенел, его зрачки сузились до размеров игольного ушка, а бледное лицо мгновенно покрылось каплями холодного пота. Он слишком хорошо помнил, через какой ад только что на его глазах дважды прошел Мелькор, и понимал, что такое вросший колючий шар. Майа медленно перевел взгляд на разложенные перед ними острые лезвия, а затем посмотрел на Феанаро. Нолдо стоял прямо перед парящим столиком, и на его лице отразился весь дикий, леденящий душу ужас от осознания того, какую именно роль ему только что навязали невидимые хозяева этого места в этом самом их первом совместном кошмаре. Саурон медленно перевел взгляд с поблескивающих лезвий на бледное лицо нолдо. Его губы дрожали, а в глазах, всегда полных гордыни и скрытого пламени, теперь застыла чистая, ничем не прикрытая мольба. Он сделал короткий, нерешительный шаг вперед и хрипло попросил: — Только не шар. Пожалуйста... это... кожа — это ладно, это заживет. Мы сами видели, она нарастает. А шар... он ведь не вынимается. Я подскажу, как делать. Я знаю, как правильно срезать, чтобы быстрее... Пожалуйста. Феанаро смотрел на него, и его собственная рука, зависшая над парящим столиком, мелко подрагивала. Пальцы эльфа коснулись холодного, рукояткой кверху лежащего скальпеля, но взять его он пока не решался. Словно в подтверждение слов майа, перед мысленным взором нолдо до сих пор стояла жуткая картина затянувшихся ожогов Мелькора и этот вросший, воспаленный металлический еж, из-за которого бывший Вала больше не мог даже нормально шевелиться. — Ты понимаешь, о чем просишь, Майрон? — тихо, едва ворочая пересохшим языком, спросил Феанаро. — Я ведь никогда... я не мясник. — Я подскажу... — еще тише, почти умоляюще повторил Саурон, медленно опускаясь на колени прямо перед столиком и покорно подставляя свою бледную спину под лучи слепящего белого света. — Просто бери нож. Иначе они сделают это сами, и тогда я останусь калекой навсегда. Феанаро с силой зажмурился на мгновение, выдохнул сквозь сжатые зубы и наконец решительно протянул руку к парящему столику. Пальцы его легли на холодную, гладкую рукоять тонкого шкуродерного ножа. Оружие и инструменты он всегда ценил за точность, но сейчас сталь в его ладони казалась невероятно тяжелой и грязной. Он звякнул лезвием о край стола, делая шаг к коленопреклоненному майа, и глухо произнес: — Говори, что делать. Саурон, не поднимая головы, судорожно вздрогнул от звука взятого инструмента, но тут же взял себя в руки. Его дыхание было частым и поверхностным, а пальцы до белизны суставов впились в собственные колени. — Сделай первый надрез вдоль позвоночника, — хрипло, но удивительно четко начал подсказывать майа, стараясь, чтобы голос не дрожал от подступающего ужаса. — От самого затылка и вниз, до поясницы. Веди глубоко, но ровно, не торопись. Главное — прорезать верхний слой, чтобы потом можно было подцепить края пальцами. Веди, Феанаро, иначе они посчитают, что мы медлим. Феанаро с силой надавил на рукоять и повел лезвие вниз. Сталь с тихим, едва слышным хрустом резала живую плоть. Саурон резко выгнул спину, шумно, с присвистом втянул сквозь зубы воздух и замер, изо всех сил сжимая челюсти, чтобы не закричать. Кровь хлынула густым потоком, заливая его лопатки и быстро стекая на идеально белый пол. — Теперь... теперь под лопатками, — сипло, прерывисто выдохнул майа, не поднимая головы и содрогаясь от первого шока. — Делай поперечные... поперечные надрезы к бокам. Нужно разделить пласты, чтобы... чтобы кожа легче отходила от мышц. Иначе ты будешь рвать живое мясо, и это затянется на часы. Феанаро, стараясь не смотреть в широко раскрытые от боли глаза спутника, послушно перехватил нож. Его пальцы уже скользили по липкой, горячей крови. Он прижал лезвие чуть ниже левого плеча Саурона и сделал ровный, длинный поперечный разрез, ведя руку к самому боку. Под безукоризненную диктовку мастера пыток дело шло пугающе быстро и точно. — Хорошо... — прохрипел Саурон, и крупная капля пота скатилась с его лба. — Теперь бери скребок. Тот, с полукруглым краем. Нужно поддевать края надреза у затылка и медленно... медленно отделять пласт вниз. Надавливай тупой стороной на мышцы, а кожу тяни на себя. Если пойдет слишком тяжело — подрезай скальпелем соединительные жилы. Не жалей меня, просто делай это быстрее. Феанаро взял холодный металлический скребок с полукруглым краем, как и велел Саурон. Пальцы нолдо, уже по локоть испачканные в горячей липкой крови, скользили по рукояти. Он поддел кровоточащий край кожи у самого затылка майа и с силой потянул его на себя, одновременно надавливая тупой стороной инструмента на обнажающиеся багровые мышцы. Саурон глухо застонал, его тело судорожно выгнулось, а пальцы с такой силой впились в белый пол, что ногти затрещали. — Подрезай... — прохрипел майа, захлебываясь собственной слюной и болью. — Подрезай жилы у основания... там, где держит. Иначе сорвешь пласт вместе с мясом. Феанаро перехватил в другую руку тонкий скальпель. Действуя в четыре руки с собственным страхом и чужой волей, он начал методично подсекать белесые соединительные ткани, которые намертво удерживали кожу на спине. Сталь то и дело со звоном задевала обнажающиеся ребра и позвонки. Белый пол вокруг них стремительно окрашивался в багровый цвет, а в стерильном воздухе белой комнаты поплыл тяжелый, приторный запах свежей крови. — Тяни дальше, — сипло выдавливал из себя Саурон, чье дыхание становилось все более частым и поверхностным. — К лопаткам... переходи на бока. Срезай целиком. Нолдо, стиснув челюсти так, что заболели зубы, продолжал отделять пласт за пластом. Он завернул большой лоскут соскользнувшей кожи вниз, обнажая подрагивающие от боли, сочащиеся сукровицей мышцы спины. Саурон уже не сдерживал криков — из его горла вырывался глухой, животный хрип. Когда пласт дошел до поясницы, майа из последних сил повернул окровавленную голову к Феанаро: — Теперь руки. Делай круговые надрезы на плечах... и гони вниз до запястий. Оставляй кисти... Феанаро действовал как автомат, полностью заглушив в себе эльфийское восприятие прекрасного. Он полосовал лезвием плечи, поддевал кожу пальцами и сдергивал ее, словно чулок, оставляя руки Саурона багровыми и беззащитными. Майа то и дело уплывал сознанием в черноту, но законы этого места мгновенно возвращали его обратно, не позволяя забыться и заставляя чувствовать каждый миллиметр срезаемой плоти. — Грудь... — едва слышно прошелестел Саурон, чье лицо уже было серым от потери крови и шока. — Переворачивай меня. Начинай от ключиц. Феанаро помог ему перевернуться на иссеченную, кровоточащую спину. Саурон широко раскрыл глаза, глядя в слепящий белый потолок, пока нолдо быстрым, уже уверенным движением вел скальпель от горла вниз, разделяя кожу на груди и животе. Инструменты на парящем столике звякали, сменяя друг друга. Скребок отделял последние крупные лоскуты с бедер и голеней, пока они не сползли к самым щиколоткам, оставив майа полностью лишенным кожного покрова везде, кроме головы, кистей и стоп. Когда последний надрез был сделан, Саурон в последний раз судорожно дернулся и окончательно обмяк, потеряв сознание от болевого шока. Феанаро тяжело бросил окровавленный скальпель на столик. Его руки тряслись, а все тело было покрыто чужой кровью. Белая комната вокруг них мгновенно подернулась зыбкой дымкой, утягивая их обратно в подводную залу. * * * Когда липкая дымка растаяла, они оказались на мягком полу подводной залы. Мелькор, все так же неподвижно лежавший у окна со своим вросшим колючим шаром, медленно повернул голову на звук их возвращения. Увидев Сауроново тело, полностью лишенное кожи, сочащееся багровой сукровицей и крупно вздрагивающее от болевого шока, бывший Вала лишь тяжело, утробно выдохнул. Его потухший взгляд на мгновение вспыхнул узнаванием. Он не произнес ни слова утешения, не бросил издевки. Мелькор просто смотрел на своего бывшего помощника с глухим, понимающим состраданием, в котором читалось знание каждого нюанса этой нескончаемой, выматывающей боли. Феанаро же стоял посреди комнаты, тяжело дыша через рот. Весь его торс, лицо и руки по самые локти были покрыты густой, начавшей подсыхать кровью майа. Запах железа стоял в свежем воздухе залы невыносимо остро, перебивая аромат цветов и можжевельника. Нолдо бросился к одному из парящих столиков, где в этот раз среди бинтов и мазей обнаружился широкий серебряный кувшин с чистой, прохладной водой и стопка белой ткани. Феанаро схватил кувшин трясущимися руками и принялся с остервенением лить воду прямо себе на ладони. Он тер кожу до багровых пятен, сдирая ногтями запекшиеся сгустки чужой плоти. Вода с шумом лилась на мягкое покрытие пола, мгновенно впитываясь в него без следа вместе с кровавыми разводами. Смыв основную грязь с рук, он судорожно смачивал куски ткани и тер лицо, шею, грудь, пытаясь избавиться от ощущения липкости. Его пальцы все еще мелко дрожали, а перед глазами до сих пор стоял идеальный, анатомически точный разрез вдоль чужого позвоночника, который он только что сделал своими собственными руками по чужой же указке. Смыв с себя основную грязь и запекшуюся кровь, Феанаро, все еще мелко дрожа, вернулся к телу Саурона. Он подошел к парящему столику, на котором лежали чистые бинты и заживляющие мази, и принялся за работу. Действовать теперь приходилось в одиночку, без привычной помощи майа. Нолдо осторожно, стараясь не задевать открытые мышцы слишком грубо, начал покрывать сочащееся тело Саурона густым слоем мази, а затем бережно обматывать его белыми бинтами, слой за слоем. Пока Феанаро туго затягивал повязки на иссеченной груди, Саурон судорожно дернулся и с хриплым стоном открыл глаза. Сознание вернулось к нему мгновенно, принеся с собой всю полноту изнуряющей, обжигающей боли. Он медленно, с трудом повернул голову в сторону окна, у которого лежал Мелькор. Два темных властелина Арды встретились взглядами. Саурон тяжело сглотнул скопившуюся во рту слюну и едва слышно, сипло прошелестел, обращаясь к своему бывшему господину: — Я... выбрал нож, мой лорд. Кожа... кожа нарастет. Нож — это лучше, чем... то, что у вас. Мелькор долго молчал, лениво следя за проплывающей за толстым стеклом подводной тенью. Затем он едва заметно кивнул обожженной головой и глухо, почти беззвучно ответил: — Ты правильно сделал, Майрон. Кожа вернется. А вот это железо... оно прорастает сквозь кости. От него не спрятаться. Набирайся сил. Нас ведь... обязательно заберут снова.