Клюква

Пролог

Дикая фиалка

Меня зовут Виолетта. Такое красивое, хрупкое имя, ассоциирующиеся с, возможно, Францией и элегантностью, получила я от своего отца. Папа всегда говорил, что когда я родилась, на улице лил сильнейший майский дождь. К слову, к тому моменту я еще даже не была Виолеттой. Меня хотели назвать Софией, Яной или Евой, но папа, решив, что единственная дочка не должна иметь такие популярные и резкие имена, назвал меня Виола — женственная. Он хотел, чтобы я никогда не пошла по его стопам и была единственным нежным и таким хрупким существом в его жизни. Я родилась в попутках. В мои детские воспоминания не входят игрушки, красивые колыбельные или нежные материнские руки. Если бы это было возможно — помнить в младенчестве звуки мотора, выстрелы из ружья, я бы сошла с ума. Наверное, маленькой Виолетте было очень страшно. Особенно когда она слышала, как родной отец стреляет из пистолета, который неизменно покоился в бардачке под ворохом фальшивых паспортов. Мы бежали. Всегда бежали. От долгов, от ментов, от бывших союзников отца, превратившихся в палачей, от теней, которые криминальная Москва пускала по нашему следу. Пока мой папа сам не стал авторитетом, которому все должны. Папа был отличным отцом, но ужасным гражданином. Бандит до мозга костей, человек с тяжелым взглядом и выжженной душой, он делил этот мир на «своих» и «мишени». Меня он прятал за своей широкой спиной так неистово, словно я была его единственным шансом на прощение там, наверху. Несмотря на свой образ жизни, папа верил в Бога и читал Библию. Даже я, уже будучи взрослой, понимаю, что крест на его шее не искупит его грехи. Не простит ему Бог убийств своих врагов. Сидящий высоко в облаках не простит ему моей сломанной судьбы и судьбы моей мамы, которая по глупости в советском союзе вышла за бандита. Но я любила папу. Именно папу, а не отца. Папа был нежным и добрым, а отец грубым и опасным. Я любила его даже тогда, когда мне стукнуло двенадцать майским днем. Подростковый бунт и давление отца сделали из меня не Виолетту, а второго отца. В двенадцать лет папа перестал быть для меня защитой. Я стала считать его за злейшего врага. Еще в детском саду, когда папа запрещал мне пересекаться с мальчиками и даже устраивал скандал во время детского вальса на выпускном, я считала, что он просто защищает меня. Я гордилась, что у меня такой сильный и серьезный папа. А в подростковом возрасте я поняла, что он просто неадекватный. Я его так назвала однажды, в ответ получив пустой взгляд карих глаз. Когда тебе исполняется двенадцать, весь мир кажется тебе волшебным, особенно когда все детство папа не выпускал тебя из золотой клетки, замаскированной под замок. В этом возрасте я впервые столкнулась с тем, что папа сказал мне «нет». Тогда весь мир во мне перевернулся. Розовые очки разбились вдребезги. Я начала протестовать. В те времена мы как раз осели в сыром и маленьком городе, носящий название Коктебель. Отец уходил на «сделки» — так он называл свидания со смертью. Иногда его не было сутки. Иногда трое. Квартира, которую мы снимали, пахла сыростью, дешевыми обоями и моим собственным, удушающим, доведенным до абсурда страхом. Самым страшным в моей жизни были не крики за окном и не сирены. Самым страшным была тишина. Когда ты сидишь на кухонном полу, стрелка часов глухо бьет по барабанным перепонкам, а на часах три ночи. И ты не знаешь, вернется ли он. Приползет ли, оставляя кровавый след на линолеуме, принесет ли пачку мятых купюр или его уже закопали в каком-нибудь перелеске. Но папа всегда приходил, а я всегда его ждала. Будь он побитый или целый, с деньгами или без. Кажется, в тот момент я окончательно сломалась. Психика настолько была травмирована и нервирована, что я, видя мир жестоким и уродливым, решила стать такой же — жестокой и уродливой. Уродливой в плане внешности я никогда не была и не буду. У меня длинные каштановые волосы, которые кудрявые от природы, темно-карие глаза и длинные ресницы, густые брови и пухлые губы. Иногда я задумываюсь, насколько же ужасно мне не подходит имя Виолетта. Насколько сильно я ему не соответствую. Списывая действия отца в моменты эмоциональной усталости, я попробовала алкоголь. Как сейчас помню, это была «водка за сотку». Помню, как она обожгла горло, словно жидкий огонь. За ней пришел сигаретный дым. Тяжелый, горький «Винстон», который я воровала у отца. Я затягивалась до тошноты, до темноты в глазах, выдыхая серые клубы в сырое небо и думая, что вместе с этим дымом из меня выветривается вся моя уязвимость и страх оказаться слабой. Я рано поняла, что сильными людьми являются те, у кого «острые зубы». Я начала сбегать из дома. Ночевать в подъездах, на чердаках, засыпая на ледяных куртках среди битых бутылок и мата. Я научилась материться так, что у местных пацанов увядали уши. Если ты кричишь громче всех и используешь самые грязные слова, никто не догадается, что внутри тебя дрожит от ужаса маленькая девочка, которая просто хочет спокойной жизни. Во всей красе я срисовывала манеру поведения папы, потому что в мои тринадцать лет случилась моя первая драка. И я впервые не побежала к папе за помощью. Решив, что все могу, я первая полезла в драку. Прямо как папа. Я не помню, как сделала шаг вперед. Но я четко помню уроки отца. «Если бьешь, дочь, никогда не жалей кулак. Сжимай пальцы так, чтобы большой был снаружи, иначе сломаешь. И никогда не сомневайся. Сомнение — это твоя смерть». Поэтому сейчас в шестнадцатилетнем возрасте я самоуверенная и никогда не сомневающаяся девушка. Как сейчас помню, что меня толпой повалили девчонки на бетон, кто-то съездил мне по почкам, кто-то рассек мне бровь, но мне было плевать. В тот вечер на залитом луной пустыре умерла последняя капля моей детской наивности. Идя домой в ту ночь, я поняла, что больше не ребенок. Что нужно защищать маму от вечно кричащих на нее родственников, которые винили ее в браке с моим папой. Я знаю всю жестокость этой жизни так, словно мне тридцать, а не шестнадцать. Словно я уже отсидела в тюрьме, а не учусь в десятом классе. Но я знаю одно — я никогда не пропаду; никогда не останусь одна, пока мои родители живы. Не останусь одна, пока мои преданные друзья рядом. И ни один выродок в этом мире не сломает меня, не заставит прогнуться под него и встать на колени.