Like Falling Asleep/Словно Заснуть

      Гарри никому не рассказал, когда в доме на площади Гриммо появилась первая трещина. Вряд ли это было настолько важным. Всего лишь одна из многих странностей старого дома, такая же как скопление боггартов на чердаке или ржавые трубы, визжащие по ночам. Неровная трещина на арке в столовой не была чем-то особенным.       А может быть, ему просто было все равно.       Он был слишком занят, вычеркивая дни до похорон всех погибших, и чувствуя, что наконец-то может перестать ощущать себя последним, оставленным на вокзале после того, как рассеялся пар. От осознания заброшенности было трудно избавиться. Каждое утро, когда он застегивал один и тот же черный костюм, небрежно зачесывал волосы набок и занимал место в самом конце зала, это был просто еще один день, когда это чувство обвивалось вокруг его позвоночника, как старый, нежеланный друг.       И разве это не было своего рода предательством? Никто из них не хотел умирать, а он злился на них за то, что они ушли. Но Волдеморт тоже был мертв, как и люди, которых любил Гарри, так что не на кого было злиться, не с кем сражаться. Остался только он. Тот, кому предстояло понять, кем он должен стать без них. И он продолжал ходить на похороны, потому что они были его друзьями, и не их вина, что он не мог разобраться в себе.       Колина Криви похоронили первым — или, может быть вторым, за этим трудно было уследить — в цветочном саду за местной маггловской церковью. Лето в этом году началось рано, пчелы гудели над рядами плачущих родственников, произносящих надгробные речи поверх хора насекомых. Его гроб казался слишком большим для того мальчика, которого помнил Гарри на его первом году обучения, но, должно быть, с тех пор он вырос. Они все выросли.       Похороны Лаванды Браун прошли в более тихой обстановке. Лишь несколько рядов скорбящих расположились под навесом, пытаясь укрыться от палящего солнца. Ее отец был убит несколько месяцев назад, и трава на его могиле не успела вернуться к своему ярко-зеленому цвету до того, как рядом с ней вырыли еще одну яму. В тот день Гарри уехал раньше.       Римус и Тонкс были похоронены вместе, оранжевые герани и белые розы рассыпа́ли лепестки по их могиле, словно брызги краски. У Римуса не было семьи, поэтому Андромеда говорила за них обоих, оставив Гарри подкидывать на коленях Тедди и отчаянно стараться не думать об этом.       Неужели он так же что-то бессвязно бормотал, когда Джеймса и Лили опускали под землю? Был ли он на похоронах своих родителей? Почему-то он не мог представить Петунию в черном.       На мгновение Гарри ушел в свои мысли, глядя на Тедди, на то, как его глаза меняют цвет с карих на зеленые, когда он, хихикая и сжимая кулаки, тянулся к лицу Гарри. Он мягко улыбнулся и позволил ему потянуть себя за уши, когда первая лопата земли шепнулась о крышку гроба, словно окровавленный кусок мяса.       «У тебя все будет лучше, чем у меня». — подумал Гарри. Тедди схватил его очки и стянул с носа. «Посмотри, сколько людей все еще тебя любят».       Гарри никогда не плакал на похоронах. Он собирался, когда видел, как Рон разваливался в объятиях Гермионы на службе Фреда, когда видел, как его друзья снова собирали друг друга по кусочкам. Но, несмотря на все разговоры об исцелении, Гарри не знал, с чего начать. Он представлял себе, что именно так чувствует себя река, впадающая в море, теряя свою индивидуальность там, куда ей никогда не суждено было попасть.       Всю жизнь его учили, как выживать, но никто так и не удосужился научить тому, что нужно делать после этого. Люди ожидали, что сейчас он начнет чего-то хотеть, как будто то, что он здесь, было подарком, а не досадной оплошностью. Вся эта роскошь была настолько обременительна, что в ней можно было утонуть.       Поэтому, когда над каминной полкой появилась вторая трещина, шириной в сантиметр и по форме напоминающая битое стекло, Гарри проигнорировал и ее тоже.       Он игнорировал свое утомление, придумывая разные оправдания, чтобы пропустить очередное светское мероприятие, хотя на самом деле просто спал восемнадцать часов подряд. Он был на войне. Вполне естественно, что он устал.       Он проигнорировал первую боль в правой руке и головные боли, которые, как он заметил, появлялись только тогда, когда он использовал магию. Он вполне мог обойтись и без нее, поэтому убедил себя, что все в порядке. Он был на войне. Вполне естественно, что его тело не могло исцелиться за одну ночь.       Он попытался игнорировать палочку из боярышника, но магия, казалось, пульсировала и трепетала внутри его стола, призывая выпустить ее наружу. Но это было лишним, он и так прекрасно помнил о дате суда над Малфоем.       Гарри не произносил речей ни на одних похоронах — даже для Римуса — но он говорил за Малфоя, и делал это даже не задумываясь.       — Он был ребенком, — сказал Гарри. — Он сделал бы все, чтобы спасти свою семью.       Он говорил часами, воспроизводя каждое взаимодействие, каждую стычку, избегая при этом слишком долгих взглядов на клетку в центре зала.       Малфой был не похож сам на себя. Его светлые волосы, длинные и спутанные, прилипали к слишком выступающим ключицам. Кожа едва покрывала скелет, туго натягиваясь на выступы и острые углы. Серые глаза были огромными и глубоко запавшими, когда перемещались с одного лица в зале на другое, лишь на мгновение задерживаясь на Гарри, прежде чем двинуться дальше, излучая неузнавание. Он был слишком мал, рука охранника на его плече была слишком груба, и это вызывало в Гарри решимость, которая, как он думал, умерла в лесу вместе с ним.       И Гарри говорил. Он спорил с Визенгамотом до тех пор, пока у него не заболело горло, а глаза не покрылись мутной пеленой, и пока в комнате не осталось ни одного человека, который бы не поверил в то, что Малфой невиновен.       После нескольких часов обсуждений Малфой был оправдан, отпущен со строгими указаниями по условно-досрочному освобождению, но все же свободен. Он поблагодарил Совет тихим, срывающимся голосом и, спотыкаясь, вышел из зала суда, словно боялся, что клетка может раскрыть свою пасть и запереть его обратно, если он хоть немного замешкается.       Гарри последовал за ним, палочка из боярышника в его кармане казалась тяжелой, когда он сжимал ее в кулаке, проталкиваясь мимо волшебников и следуя за белым пятном на фоне черных мраморных залов Министерства.       — Малфой… — позвал он, пробегая остаток пути по последнему коридору.       Толпа поредела, и они, впервые с шестого курса, остались одни — с тех самых пор, как Гарри чуть не зарезал его на полу в туалете.       Настороженные глаза, серые, сверкающие, как сталь, остановились на приближающемся Гарри.       — Поттер, — сухо сказал он. — Я не собираюсь тебя благодарить, если ты пришел ради этого.       Гарри похлопал по своей мантии, избегая зрительного контакта.       — Нет, ничего подобного. — Его рука сомкнулась на палочке, легкое прикосновение магии обвилось вокруг пальцев, словно она знала, что это был последний раз. Он протянул палочку ручкой вперед. — Это твое, — сказал он.       Малфой обхватил ее дрожащей рукой, со слишком сильно обкусанными ногтями. Он задержал взгляд на палочке всего на секунду, а затем скользнул по лицу Гарри, сдвинув брови.       — Почему?       Было ясно, что он имел в виду нечто бо́льшее, чем просто возвращение палочки.       Однако Гарри только пожал плечами. Он сам едва понимал, почему делал что-либо в эти дни.       — Война закончилась, — произнес он, когда не смог придумать ничего другого.       — Ладно, — Малфой медленно стиснул челюсти, словно давая себе время обдумать услышанное. В конце концов он выпрямился, разглаживая мантию, словно она была совершенно новой, а не наполовину сгнившей и испещренной дырами. — Желаю тебе хорошей жизни, Поттер.       Малфой выдержал его взгляд, усталые морщинки в уголках глаз немного смягчились. Это было странно. После всех лет соперничества и бессмысленной конкуренции Гарри почему-то казалось, что он никогда раньше не видел именно такого блеска серебра. Между ними лежала тяжесть невысказанных слов, извинений, ошибок, которые нужно было объяснить, но этот разговор Гарри не репетировал. Поэтому, когда пришло время, он не смог найти нужных слов.       — И тебе, Малфой.       Тот повернулся на пятках, а Гарри смотрел ему вслед, пока он не свернул за дальний угол, крепко сжимая в пальцах палочку из боярышника.

—Шесть месяцев спустя—

      Дом на площади Гриммо содрогнулся, когда Гарри резко повернул ручку душа влево. Горячая вода хлынула ему на спину, стекая по ребрам, и Гарри ощутил сладкую боль от пара, наполняющего пустой воздух и расширяющего легкие, прежде чем подняться к потолку. Он глубоко вздохнул, прислоняясь головой к плитке.       Он был измотан.       Для этого не было никакой особой причины, но, с другой стороны, раньше их тоже не было. Он никуда не ходил. Он ничего не делал и, если не считать редкие визиты Рона и Гермионы, ни с кем не разговаривал. Гарри думал, что после похорон его глубочайшая усталость пройдет, но этого так и не случилось.       Он повернулся к душевой лейке и позволил воде прокладывать дорожки по его лицу.       Несмотря на пар, кафельный пол был холодным, Гарри, едва сдерживая дрожь, завернулся в полотенце и пошаркал через коридор в главную спальню.       Он не специально переехал на площадь Гриммо. Случайное решение остаться на ночь переросло в неделю, потом в месяц, и теперь его одежда была раскидана по всему полу, старый комод оказался заставлен фотографиями друзей, и, не имея других вариантов для ночлега, Гарри подумал, что это и есть его дом. Ужасный, пыльный, но все же дом.       Порывшись в чемодане, он отбросил в сторону мятые футболки и дырявые джинсы в поисках чего-нибудь приличного. Он не разговаривал ни с кем уже несколько недель и хотел хотя бы выглядеть тем, кто может о себе позаботиться, а не тем, кем он был на самом деле.       В конце августа между двумя напольными плитками на кухне появилась шестая трещина, сместившаяся вверх настолько, чтобы об нее можно было споткнуться, и достаточно заметная, чтобы Гермиона обратила внимание на то, что Гарри пассивно отрицал.       Площадь Гриммо разваливалась.       И по какой-то причине Гермиона не приняла игнорирование этого факта как решение, которым, по мнению Гарри, оно и являлось.       — Это ненормально, Гарри, — сказала она, нахмурив брови.       — Все в порядке. Иногда такое случается.       — Насколько «иногда»?       Гарри ковырял ногтем кусочек теста, прилипший к столу за ночь.       — Это старый дом. А старые дома так делают.       — На самом деле нет. Скорее всего, что-то не так с магией дома, — сказала она. Рон находился в гостиной во время этого разговора, иначе он определенно встал бы на сторону Гарри. Гермиона покосилась на трещину, обхватывая кофейную кружку обеими руками. — Может быть, это как-то связано с несовпадающей родословной. Чистокровные семьи часто настраивали свои дома враждебно по отношению к другим кланам. Отчасти это делалось для того, чтобы дома не могли уйти за пределы рода.       — Или, — повторил попытку Гарри, — Это просто старый дом, которым очень долго не занимались.       Гермиона ничего не ответила, напряженно размышляя, уткнувшись в кружку.       — Мы могли бы спросить Малфоя.       Кажется, Гарри не расслышал.       — Что?       — В конце концов, его мать — Блэк, и он, наверное, не откажется, учитывая письма, которые он отправил.       Гарри моргнул, и его медленно поглотил ужас, когда он понял, что с его слухом все в полном порядке, а вот его подруга внезапно сошла с ума.       — Какие письма?       Настала очередь Гермионы выглядеть смущенной.       — Несколько недель назад. Разве ты его не получал?       Гарри подумал о своей бесконечно растущей куче нежелательных приглашений и непрошенных благодарственных подарков, брошенных на подоконнике. Он пожал плечами.       — Насколько я знаю, нет.       Она, казалось, задумалась об этом, прежде чем отмахнуться.       — В любом случае, он извинился передо мной и Роном, и это было очень лично и трогательно с его стороны, я никогда бы не подумала, что смогу прочитать как Малфой будет заискивать, но вот мы здесь, и моя точка зрения такова, что это было очень искренне, и он, вероятно, был бы рад помочь. — Гарри уставился на нее. — Ладно, может, и не рад, но он бы это сделал.       Гарри старался не думать о Малфое слишком часто, и в последнее время ему это в основном удавалось. Он не мог себе представить, что когда-нибудь могла возникнуть причина, по которой он пригласил бы его сюда. Он откинулся на стойку.       — Что такое родовая магия?       Гермиона ухмыльнулась и погрузилась в разглагольствования о теории и магических исследованиях, явно не предназначенных для тех, кто провел все время обучения с осколком зла в голове, конкурирующем за место в мозгу. Гарри кивал, пока не увидел возможность, и — испытывая лишь легкое чувство вины — быстро сменил тему на что-то менее связанное с катастрофой, в которой он находился.       И только через две недели, получив письмо, он понял, что Гермиона не так легко отнеслась ко всей ситуации, как могло показаться.       Поттер,       Хотя я безгранично польщен уверенностью твоей подруги в моих способностях, я бы предпочел, чтобы ты написал мне напрямую, что хочешь попросить уделить тебе время. Грейнджер слишком умна для выполнения обязанностей секретаря.       Тем не менее, я буду у тебя в среду в 17:00, чтобы осмотреть ядро дома. Пожалуйста, дай мне знать, если у тебя на это время другие планы.              С наилучшими пожеланиями,       ДЛМ       И по какой-то причине Гарри не написал ему, отменяя встречу, поэтому сегодня, в среду, пергамент кремового цвета лежал раскрытым на кухонном столе, грозя неминуемой гибелью, словно бомба замедленного действия. Следующие несколько недель Рон с Гермионой собирались провести в Австралии, что в последнее время случалось все чаще и чаще, так что он был один, и вся ситуация приобретала какую-то странную сюрреалистичность.       Наконец он нашел чистую синюю рубашку на пуговицах и пару брюк, которые не видел с тех пор, как Джинни купила их для него на шестом курсе. Он натянул их на себя, на ходу запинывая кучу выброшенного белья под кровать.       Серые носки, черные кроссовки и накинутая на затекшие плечи одна из старых кожаных курток Сириуса. Его волосы были заплетены в множество новых спутанных узоров, и Гарри провел по ним расческой, создавая некое подобие прически. Он устало вздохнул.       Это было не ахти, конечно, но сойдет. Он не мог исправить потерю веса или тусклый цвет кожи, появившийся из-за многих дней, проведенных взаперти, но, по крайней мере, он мог постараться привести себя в относительно презентабельный вид.       «Это всего лишь Малфой», — с горечью напомнил он себе, встряхнув волосами.       К тому времени, как Гарри спустился вниз, его мышцы начали неметь, и он до побелевших костяшек вцепился в перила, чтобы не споткнуться еще раз. Он думал, что горячий душ на какое-то время улучшит ситуацию, но суставы, казалось, каменели каждый раз, когда жар от воды покидал его тело.       Если бы Гермиона была здесь, она бы сказала, что ему нужно больше двигаться, разминать ноги, заниматься спортом. Еще она бы сказала, что ему следует питаться чем-то получше, чем пачка чипсов, которой он перекусывал, но с понедельника его все время исподтишка подташнивало, и даже чипсы с трудом укладывались в желудке. Честно говоря, он был удивлен, что вообще смог встать с кровати.       Гарри был совершенно уверен, что у него депрессия, но даже этот диагноз не был достаточным оправданием для его корявого провала между ребрами.       Преодолевая себя, он прошел через кухню и упал в кресло рядом с дверью. Подтянув под себя ноги, Гарри откинул голову на мягкий бархат. Боги, сколько бы он ни спал, этого всегда было недостаточно.       Стук в дверь, звенящая тишина. Гарри распахнул глаза. Он снова задремал. Пока он спал, тени вокруг него переместились, искажая углы, а частицы пыли равнодушно повисли в воздухе. Он поднялся и медленно побрел к двери.       — Привет, Поттер, — сказал Малфой, и Гарри, возможно, ахнул бы, если бы не застыл в состоянии шока.       Шесть месяцев сотворили чудеса с Драко Малфоем. Он снова набрал вес, обзаведясь заметным количеством мышц, которые дополняла хорошо скроенная мантия, и все следы истощенной уличной крысы, которую помнил Гарри, исчезли. Волосы вновь обрели свой мягкий блеск, их длины едва хватало, чтобы заправить за уши. Гарри с трудом удержался от желания захлопнуть дверь, попытавшись спрятаться.       Он не хотел, чтобы Малфой видел его таким, особенно сейчас, когда тот выглядел почти красивым, а Гарри был, ну, как уже было сказано, в депрессии. Это было несправедливо.       — Привет, — осторожно ответил он.       Взгляд Малфоя скользнул по его одежде, волосам и лицу. Шли бесконечные секунды, пока Гарри готовился к тому, что должно было быть потрошением всей оставшейся у него гордости.       — Ты собираешься впустить меня? — наконец спросил Малфой.       — А, да.       Гарри отступил в сторону, пряча полыхающие щеки.       Однако, язвительного комментария так и не последовало, и когда Малфой прошел мимо него, его волосы показались почти белыми на фоне темного интерьера Гриммо. Одеколон отдаленно пах кедром, но в основном он пах дорого.       — Грейнджер преподнесла все так, будто это место с минуты на минуту рухнет тебе на голову, — медленно произнес Малфой, поворачиваясь к изъеденной молью занавеске, скрывающей тетю Вальбургу. Гарри не удалось снять этот портрет, но не потому, что он не старался. — Я предположил, что она преувеличивает. Какой же я глупый.       — Ну, он достался мне уже таким. — Гарри пригладил кусок оторванных обоев большим пальцем. Остатки его попыток уничтожить головы эльфов, развешанные на стенах. — По большей части.       Малфой бросил на него быстрый взгляд. В нем не было прежней насмешки, скорее, он следил за тем, где находится Гарри, и это выглядело слегка опасливо. Он выдохнул.       — Могу я взглянуть на повреждения, о которых говорила Грейнджер?       Что ж, Гарри показал ему трещину над камином, которая теперь больше походила на зияющую пасть в обнаженном кирпиче. Малфой осторожно коснулся ее палочкой и произнес заклинание, которое Гарри не узнал.       Потом еще одно.       И еще.       Гарри прислонился к дверному проему и принялся ковырять заусенец. Он понятия не имел, что делает Малфой, поскольку трещина совершенно не изменилась под действием заклинаний, однако, прошла уже примерно минута, и о нем, видимо, успели забыть.       Гарри поморщился, когда в ушах раздался знакомый звон. Он почувствовал, что слегка пошатывается, после чего его захлестнула волна головокружения. Боже, ему нужно было что-нибудь съесть.       — Когда, говоришь, они начали появляться?       Малфой оглянулся через плечо, его палочка испускала голубое сияние, подсвечивающее резкий контур щеки.       Гарри сглотнул, ощущая, как болезненно сжимается горло.       — Первую я заметил в июне.       — Почему тебе потребовалось так много времени, чтобы кого-нибудь позвать? Это было почти девять месяцев назад, — цокнул языком Малфой.       — В тот период это не казалось чем-то очень важным.       Малфой посчитал это «достаточно справедливым». Он опустил палочку.       — А остальные?       Кухня была настолько опрятной, насколько это было возможно, с медной фурнитурой и старинной бытовой техникой. Серый цвет дерева придавал мебели пыльный вид, хотя это было не так, а поскольку все вещи Гарри были спрятаны в единственный шкаф, кухня выглядела почти пустой. Почему-то создавалось ощущение, что массивная трещина, разделяющая пол пополам, была наименее тревожной вещью во всей этой обстановке.       Гарри схватился рукой за край центрального острова и глубоко вздохнул. Мир под ногами стабилизировался, но горло до сих пор было сжато.       — Хочешь чаю или еще чего-нибудь?       Малфой немного замешкался.       — Эрл Грей, если есть.       У Гарри он был, поэтому он быстро снял чашки с полки и поставил на плиту чайник, ловко маневрируя по неровному полу. Малфой наблюдал за ним с противоположной стороны острова, выражение его лица было слегка напряженным.       — Полагаю, домовой эльф ушел?       — Я прекрасно сам могу о себе позаботиться, спасибо, — ощетинился Гарри.       — Я не… — Малфой оборвал себя, глубоко вздохнув. — Домашние эльфы поддерживают себя за счет магии. Если что-то не так с ядром дома, они уходят.       — Оу, — Гарри этого не знал. — Я думал, что просто не нравлюсь Кричеру.       Кружки звякнули, когда он поставил перед Малфоем поднос, и быстро отдернул руки, спрятав их за спиной. До этого момента он не замечал, что они дрожат.       Малфой пожал плечами и сел на стул напротив Гарри.       — Спасибо, — сказал он, добавляя в чай три ложки сахара и пододвигая его поближе к себе.       Откуда-то Гарри уже знал, что Малфой любит сладкий чай, но это было словно воспоминание из другой жизни.       Он сжал руки под стойкой.       — Это я должен поблагодарить тебя за то, что пришел.       — Не стоит. Не то чтобы у меня было много других занятий.       Гарри что-то промычал, после чего повисла тишина.       — Так что ты делаешь с этими трещинами?       Он решил попробовать завести разговор, глядя на отражение в чае. Его руки еще не были достаточно тверды, чтобы поднять его, но он чувствовал, что все уже успокаивается.       Малфой сделал медленный глоток. Где-то в глубине дома часы пробили пять тридцать.       — Я смотрю связаны ли они с ядром и как они реагируют на мою магию. Что-то в этом роде. Моя мать — Блэк, поэтому Грейнджер предположила, что она может лучше отреагировать на меня с моей родословной. Магия чистокровных может быть ужасно раздражительной в отношении незнакомцев.       Гарри кивнул.       — Кажется, ты много об этом знаешь.       — Ну, у меня есть кое-какой опыт в магическом ремонте. — Ох. Тишина вернулась. Малфой поерзал на стуле, скрестив ноги под стойкой. — Итак, а где Грейнджер с Уизли?       — В Австралии. Там родители Гермионы.       — Это, должно быть, здорово.       Гарри пожал плечами. Они уже ездили туда несколько раз, пытаясь восстановить воспоминания Грейнджеров, но пока что безуспешно. Гарри предполагал, что они будут продолжать до тех пор, пока что-нибудь не получится. Он бы поступил именно так.       — Если ты любишь путешествовать.       — А ты не любишь?       Вопрос мог показаться колким, направленным на его дремучесть, но он был произнесен голосом, звучащим на удивление искренне. Словно ему действительно было интересно. Разве это не подозрительно?       — Мой опыт путешествий был не очень приятным. — Гарри коснулся ручки своей кружки и, поняв, что его руки практически перестали трястись, поднял ее. — Я вообще не очень люблю новые места.       Малфой постучал по стеклу пальцами с длинными, идеально ухоженными ногтями, пока Гарри делал глоток. Чай ощущался в иссушенном горле, как соль в ране. Он поморщился, и поставил кружку на место так аккуратно, как только смог.       Малфой встал и потянулся.       — Ты хочешь сказать, что тебе никогда не хотелось просто… бросить все это? Британию? Уехать туда, где тебя никто не знает.       Новый приступ обжигающей боли пронзил плечо, опускаясь вниз по руке. Гарри было трудно не скривиться, но он впился зубами во внутреннюю часть щеки и пожал плечами.       — Думаю, для меня это не имеет большого значения. — В любом случае, он большую часть своего времени проводил дома. Возможно, он сменил бы дом на менее мрачный. Возможно, он так и сделает, оставив Гриммо разваливаться в одиночестве. — А что на счет тебя? Не терпится уехать из Британии?       — Ты даже не представляешь. — Он вопросительно указал на трещину в полу, и Гарри кивнул. Подойдя к ней, Малфой присел на корточки возле плитки. — Как только истечет срок моего условно-досрочного освобождения, я свалю во Францию.       Руки Гарри снова задрожали.       — Почему во Францию?       — Там живет та часть моей семьи, которая не совсем ужасна, — ответил он, пробегая пальцами по зазубренному краю плитки. — Ну и это лучше, чем здесь, так что.       Гарри хотел спросить, что не так с Англией теперь, когда война закончилась, но тема показалась слишком сложной, чтобы упоминать о ней лишь вскользь.       — Ты умеешь говорить по-французски?       — Bien sûr.       Что ж. Это была еще одна вещь, о которой Гарри не знал. Он неохотно кивнул, впечатленный услышанным.       — Здо́рово.       Малфой озадаченно улыбнулся, сдвинув брови, сидя на корточках на полу.       — Спасибо.       Гарри почувствовал, как его собственные губы дернулись в ответной улыбке, но, прежде чем он успел сделать что-нибудь безумное, например, подружиться с этим мерзавцем, он встал, чтобы вылить чай в раковину. Желудок был слишком слаб для этого. Вода, наверное, будет лучше.       Малфой применил свое первое заклинание к трещине, его голос смешивался с тихим гулом магии.       Что-то болезненно дернуло Гарри за ребра, вырывая воздух из легких. Он крепко вцепился в раковину.       — С ядром определенно что-то не так, но я не могу сказать, что именно, — пробормотал Малфой, сосредоточив внимание на рассеивающихся длинных струйках голубой магии. — Оно хорошо на меня реагирует, но, чтобы сказать конкретней, нужно взглянуть на остальные повреждения.       — Конечно, — выдавил Гарри.       В затылке забарабанило, в ушах зазвенело от силы этого боя. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя хорошо, но сейчас что-то определенно было не так. Гарри до боли сжал переносицу. Он отказывался блевать на глазах у Драко-гребаного-Малфоя.       Еще одно невнятно произнесенное заклинание, еще одна волна магии.       Не согнуться пополам, когда грудь сдавило, а каждую мышцу в теле свело судорогой, было единственным, что Гарри мог сделать, отчаянно пытаясь удержаться на ногах.       Малфой взглянул вверх, и его глаза широко распахнулись, серые радужки казались слишком яркими.       — Поттер, я не хочу совать нос не в свое дело, — теперь он стоял, и казалось, что он пропускает секунды, двигаясь словно в замедленной съемке. — Но с тобой все в порядке? Ты неважно выглядишь.       Гарри сделал шаг в сторону, комната закружилась, когда он потянулся к крану. Ему просто нужно было выпить воды.       — Я в порядке, — услышал он голос, непохожий на свой собственный.       Что бы это ни было, оно снова потянуло его за ребра, на этот раз с такой силой, что перехватило дыхание. Пол сдвинулся набок, комната оказалась под углом, когда Гарри поднял взгляд вверх.       — Может, тебе стоит присесть, — раздался голос Малфоя, и он разделился на две версии самого себя, то появляясь, то исчезая в фокусе света. Гарри прищурился, пытаясь собрать их обратно в одного человека, но у него ничего не вышло, а мир не переставал вращаться. Нахмурившись, Малфой подошел ближе, оба рта напряженно дернулись. — Поттер?       — Я не…       И в этот момент он потерял сознание.