Метка на двоих

Джинни проснулась оттого, что Малфоя не было рядом. Не сразу. Сначала была глубокая, бездонная темнота — та, в которой нет снов, нет кошмаров, нет Тома Реддла с его ледяным шепотом. Джинни провалилась в нее, как в теплую воду, и позволила себя унести. Она не чувствовала тела, не слышала собственного дыхания. Было только странное, забытое ощущение покоя — такое, какого она не помнила с детства, с тех времен, когда сидела на подоконнике в Норе и смотрела, как отец возится в саду, а мама поет на кухне. А потом покой начал таять. Сначала пришло тепло — тяжелое, живое, текучее. Оно разливалось по спине, по плечам, по рукам. Джинни пошевелилась, и тепло ответило: ее что-то удерживало, что-то большое и мягкое. Она подумала — одеяло. Или диван. Или стена. Потом пришел запах. Табак. Дорогой, с оттенком ванили и вишни — не тот дешевый, которым дымили в «Трех метлах», а что-то аристократическое, старое, выдержанное как коньяк. И еще — полынь. Горькая, свежая, как будто рядом раздавили ветку. И что-то еще, едва уловимое, — дерево, старое, нагретое солнцем, и едва заметный запах дорогого одеколона, который он, наверное, брызгал когда-то давно, в другой жизни. И только потом — звук. Чье-то дыхание. Ровное, глубокое, спокойное. Джинни открыла глаза. Она лежала на чем-то невероятно мягком. Шелк, настоящий, тяжелый, прохладный — не синтетика, которую она покупала в магловских универмагах. Ее голова покоилась на чем-то твердом и теплом. Чья-то рука лежала на ее талии — тяжелая, спокойная, пальцы слегка касались голой кожи там, где ее майка задралась во сне. Она повернула голову и увидела его. Люциус Малфой спал. Рядом. В одной постели. С ней. Джинни замерла, боясь дышать. Во сне он выглядел иначе. Не как тот надменный аристократ, который смотрел на нее сверху вниз на пресс-конференциях. Не как тот опасный Пожиратель, который держал в руках дневник Тома Реддла, не понимая, что несет в мир. Он выглядел спокойным. И очень, очень уставшим. Его серебряные волосы разметались по белой подушке — длиннее, чем она помнила. Наверное, он не стригся после войны. Или ему было все равно. Лицо во сне разгладилось — исчезли жесткие складки у рта, напряжение в челюсти. Он выглядел почти беззащитным. Почти мальчишкой, который никогда не просил той участи, что на него свалилась. Она заметила морщинки у его глаз — веером, как у человека, который много улыбался. Но Джинни знала, что он не улыбался. Малфои не улыбаются. Значит, это были морщины от напряжения. От бессонных ночей. От страха. От того, как он сжимал челюсти, чтобы не закричать, когда Волдеморт пытал его за неудачи. Его рука на ее талии дернулась во сне — пальцы сжались, разжались, снова сжались. Он что-то пробормотал. Неразборчиво. Похоже на имя — «Драко». Или «отец». Или просто проклятие. Джинни осторожно коснулась его лица — кончиками пальцев, едва-едва. Провела по скуле, по седой щетине, по губе — тонкой, бледной, с маленьким шрамом, которого она раньше не замечала. Он вздрогнул. И открыл глаза. Серые. Прозрачные. Сначала — пустые, как у человека, который не понимает, где он. Потом — удивленные. Потом — испуганные. Потом — теплые. Такие теплые, что у нее перехватило дыхание. «Ты не спишь», — сказал он хрипло, сонно, голос сел от долгого молчания. «Ты ушел», — ответила она. «Я проснулась. Тебя не было». «Я здесь. Я никуда не уходил». «Сейчас да. А когда я усну — ты снова уйдешь? Встанешь и уйдешь, потому что тебе страшно? Потому что Малфои не лежат рядом с Уизли? Потому что ты боишься, что кто-то увидит?» Он долго молчал. Смотрел на нее. На ее веснушки, которые при луне казались серебряными. На ее глаза — карие, почти черные в темноте. На ее губы — припухшие от сна, слегка приоткрытые, и он видел, как она дышит, как грудь поднимается и опускается под его рубашкой. «Я не знаю, — сказал он наконец. Честно. Без прикрас. — Я не знаю, что делаю, Джинни. Я не умею этого. У меня не было практики». «Чего — лежать рядом с женщиной?» — ее голос был тихим, но в нем слышалась насмешка. «Лежать рядом с женщиной, которая мне небезразлична», — поправил он. — «С Нарциссой я спал в одной постели тридцать лет. Но я никогда не просыпался и не смотрел на нее. Я просыпался и сразу вставал. Потому что боялся. Боялся, что она спросит: «О чем ты думаешь?» А я не мог ответить. Потому что думал о том, как выжить. Как спасти сына. Как не провалиться в темноту. А если я не вставал, если я задерживался на секунду — она смотрела на меня как на чужого. Как на врага. И я не мог этого вынести. Поэтому я вставал. Каждое утро. Тридцать лет. Я не помню, чтобы я хоть раз остался в постели с ней просто так, потому что хотелось. Только потому что надо было. Только потому что так положено». «А сейчас?» — спросила она. — «О чем ты думаешь сейчас?» Он провел рукой по ее волосам — медленно, неуверенно. Пальцы зарылись в рыжую гриву, перебирая пряди, ощупывая их, запоминая. «Сейчас я думаю о том, почему у тебя веснушки не только на лице, но и на плечах. И о том, какого цвета у тебя глаза при солнечном свете — потому что сейчас я вижу только черноту. И о том, что ты, наверное, хочешь пить, потому что у тебя пересохли губы. И о том, что я, кажется, забыл, как это — хотеть знать о ком-то такие мелочи. Я хочу знать, что ты любишь есть на завтрак. Я хочу знать, что ты делаешь, когда злишься. Я хочу знать, как ты смеешься, когда тебе действительно смешно, а не когда надо поддержать разговор. Я хочу знать все. И это пугает меня до смерти». Джинни села. Одеяло сползло, открывая ее голые плечи — она была в его рубашке, которую надела во сне, сама не помня как. Рубашка была огромной, до колен, серебристо-серая, с монограммой «L.M.» на воротнике, вышитой серебряными нитками. Она пахла им — табаком, полынью и чем-то еще, неуловимым, как воспоминание. Каким-то старым, забытым запахом, который она не могла определить, но который почему-то успокаивал. «Мне нужен был ритуал, — сказала она. — Я пришла к тебе за ритуалом. Чтобы перестать видеть Реддла по ночам. Ты сказал, что сможешь помочь. Я верила. Я не верила никому после войны, но тебе — поверила. Потому что ты тоже был его марионеткой. Потому что ты тоже носишь его след. И я думала, что мы просто проведем ритуал. И разойдемся. Ты останешься в своем пентхаусе с портретами предков, а я вернусь в раздевалку «Гарпий» и буду забивать голы. Я думала, что это будет как укол: больно, неприятно, но эффективно. И мы больше никогда не увидимся». Она замолчала. Взяла его руку — холодную, с длинными пальцами, с кольцом Малфоев на указательном — черный опал, оправленный в платину, древний, как его род. Прижала к своей щеке, к теплой, живой коже, чтобы он почувствовал, как она дышит, как ее сердце бьется. «Но потом ты сказал, что не умеешь лежать рядом. И я поняла, что ты такой же сломанный, как я. Просто у тебя больше денег и хуже прическа». Он фыркнул. Почти засмеялся. Его глаза зажглись странным огнем — не злым, не холодным, а каким-то теплым, почти мальчишеским. «Моя прическа — эталон». «Твоя прическа — это трагедия. Ты похож на старого поэта, который напился в канаве и забыл, как пользоваться расческой. Или на профессора, который слишком много думает и слишком мало спит». «Я похож на аристократа, который пережил войну, тюрьму и развод, — поправил он, но в голосе уже не было горечи, только усталая, теплая насмешка. — И да, я пил. Иногда. В одиночестве. По ночам. Когда не мог уснуть и думал о том, что все, кого я любил, либо мертвы, либо ненавидят меня». Она не отпустила его руку. Наоборот — переплела пальцы с его пальцами, сжала, чтобы он чувствовал, что она здесь, что она не исчезнет. «Расскажи мне, — попросила она. — Про Нарциссу. Про развод. Про то, почему ты один в этой огромной квартире. Про то, почему ты не прогнал меня, когда я нахамила тебе на пресс-конференции. Про то, почему ты вообще смотришь на меня, а не вызываешь авроров и не говоришь: «Вон отсюда, рыжая грязнокровка». Расскажи мне все. Я хочу знать. Я хочу знать тебя». Он вздохнул. Глубоко, как перед прыжком в холодную воду. Как будто собирался с силами, чтобы сделать что-то очень страшное. «Нарцисса ушла через год после войны, — сказал он. — Не потому что я был плохим мужем. Я был никаким. Я был пустым местом. Она просыпалась утром, а рядом лежал человек, который не смеялся, не плакал, не хотел ничего, кроме одного — чтобы Драко был в безопасности. Она сказала: «Люциус, я не помню, когда ты в последний раз смотрел на меня как на женщину. Ты смотришь на меня как на мебель. Как на часть интерьера. Как на кресло, которое стоит в углу и пылится. Я устала быть твоим креслом». Она не кричала, не плакала. Она просто собрала чемодан, поцеловала Драко в щеку, посмотрела на меня так, будто я был невидимкой, и ушла. Я даже не попытался ее остановить. Потому что знал — она права». «Жестко», — сказала Джинни. Ее голос был спокоен, но в глазах мелькнула тень понимания. «Жестко, но честно, — кивнул он. — Я не обиделся. Я понял. Я был плохим мужем. Я не бил ее, не изменял, не пропивал состояние. Но я не давал ей того, что нужно женщине — внимания, тепла, желания. Я был заморожен. Волдеморт заморозил меня. А после войны я так и не оттаял. Я стал ходить по дому как призрак. Я разучился чувствовать. Я разучился хотеть. Я разучился жить». «А сейчас?» — спросила она снова. — «Ты оттаял?» Он посмотрел на их переплетенные пальцы. На свою бледную руку и ее — загорелую, с веснушками на запястье, с короткими ногтями — она грызла их в детстве, привычка осталась. На ее пальцах были маленькие шрамы от снитча, от травм на поле, от острых краев метлы, и он хотел поцеловать каждый из них. «Не знаю, — сказал он. — Но я чувствую тепло. Впервые за десять лет — тепло. И мне страшно. Потому что если я сейчас оттаю, я могу растаять совсем. Исчезнуть. Превратиться в лужу. А я не умею быть лужей. Я умею быть льдом. Лед безопасен. Лед никому не причиняет боль. Лед не чувствует, когда его бьют. А вода — она живая. Она чувствует все. И я боюсь чувствовать. Боюсь, что если начну, то не смогу остановиться». «Я научу», — сказала Джинни. — «Я Уизли. Мы умеем топить лед. У нас дома всегда был огонь. Иногда слишком много огня. Иногда он сжигал нас. Но мы выживали. И ты выживешь. Я тебя не брошу, Люциус. Я не такая, как Нарцисса. Я не уйду, потому что ты замерз. Я согрею тебя. Даже если мне придется сжечь себя дотла». Она отпустила его руку, откинула одеяло и встала. Босиком. В его рубашке. Подошла к огромному окну — от пола до потолка, за которым мерцал ночной Лондон. Тысячи огней. Темза — черная лента, разрезающая город на две части. Магловские машины сигналили внизу, где-то играла музыка, кто-то смеялся. «Знаешь, что я ненавижу больше всего?» — спросила она, не оборачиваясь. Голос ее был глухим, как будто она говорила не с ним, а с городом, с ночью, с кем-то далеким. «Что?» «Когда говорят: время лечит. Не лечит. Время — это просто пустота. Ты сидишь в этой пустоте, и она заполняет тебя. Сначала ты думаешь о Реддле каждый день. Потом — через день. Потом — раз в неделю. А потом просыпаешься и понимаешь, что целый месяц не вспоминала его лицо. Но это не время сработало. Это я сработала. Я каждый день выбирала — жить дальше или лечь и умереть. И каждый раз выбирала жизнь, даже когда хотелось сдаться. Я выбирала жить. Даже когда Гарри ушел к Гермионе, и Рон сделал вид, что ничего не случилось. Даже когда мама смотрела на меня и видела не меня, а ту девочку, которую чуть не убил Том Реддл. Даже когда я стояла перед зеркалом и хотела разбить его, потому что видела в нем не себя, а его улыбку. Я выбирала жить. И сейчас я выбираю быть здесь. С тобой. Потому что ты — первое, что я захотела по-настоящему за последние годы. Ты не лечение, Люциус. Ты — жизнь». Она повернулась к нему. Ее глаза блестели. Не слезами — она не плакала, она никогда не плакала. Но глазки блестели — как два угля, в которых тлел огонь. Люциус встал. Подошел к ней. Остановился в шаге. «А если я не смогу? — спросил он. — Если я сломаюсь? Если однажды проснусь и снова стану льдом? Если я испугаюсь и уйду? Если я скажу тебе, что все было ошибкой? Если я превращусь в того человека, которым был раньше, и ты не узнаешь меня?» «Я приду за тобой, — сказала она просто. Без пафоса, без громких слов, как о чем-то само собой разумеющемся. — Я упрямая. Я рыжая. Я не умею отпускать. И я знаю, что ты не уйдешь. Потому что ты тоже устал быть льдом. Ты хочешь растаять. Ты просто боишься, что никто не подставит ладони, чтобы поймать тебя. Но я подставлю. Я всегда буду подставлять». Он сделал последний шаг. Теперь они стояли вплотную. Ей приходилось смотреть на него снизу вверх — он был выше на голову. Она чувствовала его дыхание на своей макушке. Он чувствовал, как бьется ее сердце — быстро, громко, как квоффл о стойку ворот. «Джинни, — сказал он тихо. Голос его был хриплым, как будто он сдерживал слезы или крик, или что-то еще, что было запрещено чувствовать. — Я не знаю, что между нами происходит. Я не знаю, как это назвать. Но я знаю одно: когда ты вошла в эту дверь, дом перестал быть пустым. Он стал комнатой. Просто комнатой, в которой есть кто-то живой. Кто-то, кто дышит. Кто-то, кто смеется. Кто-то, кто говорит мне, что я не монстр. Я не знаю, заслужил ли я это. Но я хочу это. Я хочу тебя. Я хочу эту комнату. Я хочу это дыхание. Я хочу этот смех. Я хочу, чтобы ты была здесь, когда я проснусь. Не сегодня, не завтра — всегда». «Я живая, — кивнула она. — Очень. Иногда слишком живая. Мои братья говорили, что во мне слишком много жизни на одного человека. Что я заполняю собой все пространство. Что от меня трудно спрятаться». «Пусть будет много света, — сказал Малфой. — Я поделюсь. Я хочу, чтобы ты заполнила собой все пустые комнаты в моей голове. Я хочу, чтобы ты выгнала оттуда все тени». Он наклонился и поцеловал ее. Не так, как в прошлый раз — отчаянно, жадно, как будто боялся, что она исчезнет. А медленно. Вкусно. Так, как целуют, когда есть время. Когда нет ни войны, ни ритуалов, ни прошлого, ни будущего — только сейчас, только этот миг, только ее губы под его губами. Она ответила. Не языком — нет, поцелуй был не про язык. Он был про то, как его губы касаются ее верхней губы, потом нижней, потом уголка рта, потом щеки, потом закрытого века. Про то, как его пальцы скользят по ее шее, по ключицам, по плечам — там, где рубашка сползает, открывая кожу. Про то, как она выдыхает его имя — не «мистер Малфой», не «Люциус», а просто «Люциус» — как будто это самое родное слово на свете, как будто она ждала всю жизнь, чтобы произнести его именно так, именно сейчас, именно ему. «Я хочу тебя», — прошептала она ему в губы. — «Не как пациент хочет целителя. Не как жертва хочет спасителя. Как женщина хочет мужчину. Просто. Без условий. Без лечения. Без прошлого. Я хочу тебя, Люциус. Не ту версию тебя, которую ты показываешь миру. Ту, которую ты прячешь под всей этой броней. Ту, которая боится, что его никто не полюбит. Я хочу ее. Я хочу всего тебя». Он подхватил ее на руки — легко, почти невесомо — и понес обратно к кровати. Не спеша. Не бросая на простыни, как делал когда-то с Нарциссой, быстро, функционально, чтобы закрыть вопрос. А опуская медленно, как что-то очень ценное. Как будто она была из стекла. Как будто боялся разбить. Она лежала на шелке, глядя на него снизу вверх. Его волосы — серебряный водопад — падали на плечи, скользили по щекам, касались ее лица, когда он наклонялся. В свете луны он казался статуей — белый мрамор, серые глаза, тонкие губы. Но статуи не дышат тяжело. И у статуи не дрожат руки, когда он расстегивает пуговицы на своей рубашке. Одну. Вторую. Третью. Джинни не мешала. Не помогала. Просто смотрела. Она смотрела, как открывается его грудь — бледная, с седыми волосами, с шрамами. Белые полосы от проклятий — старые, еще с первой войны. Круглые следы от ожогов — наверное, от метки, когда она горела, когда Волдеморт призывал Пожирателей и метка на руке Люциуса вспыхивала огнем, пробивая кожу насквозь. И одна длинная, неровная линия от ребра до живота — Джинни знала такие шрамы. Темные заклинания. Не Авада Кедавра, но что-то почти такое же смертельное. «Кто?» — спросила она, касаясь пальцами этого шрама. Ее прикосновение было легким, почти невесомым. «Беллатриса, — ответил он. — Когда я отказался отдать ей Драко. Она разозлилась. Использовала пыточное проклятие. Слишком долго. Слишком сильно. Кожа треснула. Кровь текла несколько часов. Я не мог остановить. Она смеялась. Она сказала: «Ты должен выбрать, Люциус. Мой господин или твой сын». Я сказал: «Мой сын». Она разрезала меня. И ушла. Драко нашел меня на полу. Он плакал. Я никогда не видел, чтобы он плакал. Даже когда он был ребенком. Он плакал надо мной. И я понял, что не имею права умирать. Не имею права сдаваться. Пока он жив — я жив». «Ты защищал сына», — сказала Джинни. Ее голос был мягким, почти легким шепотком. «Всегда. Это единственное, что я делал хорошо. Единственное, в чем я не ошибался. Все остальное я провалил. Отцовство — единственное, что у меня получилось». Она села. Провела пальцами по шраму — от ребра до живота. Легко, едва касаясь. Он вздрогнул. От холода ее пальцев или от тепла — она не знала. «Больно?» — спросила она. «Нет. Уже нет». «А так?» Она коснулась губами шрама — поцеловала, как ребенка, как что-то очень хрупкое и дорогое. «Тепло, — прошептал он. Его голос дрогнул. — Очень тепло». Она расстегнула остальные пуговицы. Стянула рубашку с его плеч, и он позволил — стоял неподвижно, как под дождем, а она снимала с него одежду, слой за слоем, открывая его таким, какой он есть. Не Люциуса Малфоя, Пожирателя Смерти. Не мистера Малфоя, отца Драко. Просто мужчину. Уставшего. Одинокого. Который тридцать лет не чувствовал ничего, кроме страха. «Раздевай меня», — сказала она. Не попросила. Приказала. И он послушался. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы на рубашке — его же рубашке, которая была на ней. Он делал это медленно, мучительно медленно, как будто каждая пуговица была маленькой смертью. Одна. Вторая. Третья. Рубашка распахнулась, открывая ее грудь — небольшую, загорелую, с веснушками на коже, как звезды на ночном небе. Он замер. Смотрел. Не отводил глаз. «Что?» — спросила она. Ее голос был спокоен, но в нем слышалось напряжение. «Ты...» — Он не мог найти слов. Его пальцы дрожали, когда он провел по ее ключицам, по шее, по груди. — «Ты похожа на рассвет. На огонь. На что-то, что я никогда не видел, потому что все время сидел в темноте. Ты не боишься меня. Ты не боишься ничего. Ты просто существуешь и горишь. И я смотрю на тебя и думаю: «Как я мог не знать о тебе все это время? Как я мог не искать тебя?» «Так посмотри, — сказала она. — Теперь можно. Темнота кончилась. Ты можешь смотреть сколько хочешь». Он снял с нее рубашку. Медленно, стягивая ткань с плеч, с рук, с бедер. Она осталась в одних трусиках — черных, кружевных, совсем не практичных. Она надела их сегодня специально? Или просто повезло? Он не спросил. Он просто смотрел. Смотрел на ее тело — сильное, спортивное, с твердыми мышцами на руках и ногах, с плоским животом, с маленькими шрамами от битв, один на боку — от осколка, другой на бедре — от проклятия, которое прошло по касательной. Смотрел на ее рыжие волосы, рассыпанные по подушке — как языки пламени. Смотрел на ее глаза — темные, блестящие, полные желания и какой-то опасной, гриффиндорской смелости. «Ты боишься?» — спросила она. «Больше всего на свете», — ответил он. «Я тоже». Она взяла его за руку и прижала к своей груди — туда, где находится сердце. —«Чувствуешь? Оно колотится как бешеное. Это не от страха. Это от того, что я хочу тебя. И боюсь, что ты не захочешь меня, когда увидишь всю». «Я уже вижу всю, — сказал он. — И я хочу. Больше, чем хотел что-либо за последние пятьдесят лет. Я хочу тебя, Джинни. Всю. Со всеми твоими шрамами, со всеми твоими веснушками, со всеми твоими тайнами. Я хочу тебя». Он лег рядом. Прижался всем телом — горячим, не холодным, как она думала раньше, а очень горячим, может быть, он тоже разморозился. Кожа к коже. Грудь к груди. Бедро к бедру. Она чувствовала каждый сантиметр его тела. Шрамы. Мышцы — ослабевшие от возраста, но все еще сильные. Седеющие волосы на груди — жесткие, колючие. И его дыхание — глубокое, неровное, как у человека, который бежал марафон и только что финишировал. «Поцелуй меня, — прошептала она. — Не в губы. В то место, которое никто никогда не целовал». Он посмотрел на нее — вопросительно. Она улыбнулась и указала на свой живот — на маленький белый шрам в виде полумесяца. «Остался от операции, — сказала она. — Мне было десять. Я упала с метлы, и осколок кости задел кишки. Мама отвезла меня в больницу Святого Мунго. Они зашили. Сказали, что шрам останется навсегда. Никто его не целовал. Потому что никто не заходил так далеко. Все останавливались на груди. Им было достаточно того, что я давала. Я никогда не давала им больше. Но тебе я хочу дать все». Он наклонился и поцеловал шрам. Долго. Нежно. Языком провел по белому рубцу — так, будто пытался стереть его. Или сделать своим. Или заменить боль на что-то другое — на тепло, на нежность, на обещание. «Теперь целовали», — сказал он, поднимая голову. Его глаза были серьезными. Она засмеялась — тихо, счастливо, как девчонка. «А еще где?» — спросил он. «Угадай». Он поцеловал ее левое колено — там была царапина от падения на тренировке. Потом правое запястье — маленький ожог от случайного заклинания, когда она училась защищаться. Потом шею — родинку, которую она ненавидела, а он назвал «звездой». Потом ключицу — там, где кожа была особенно тонкой и билась голубая жилка. Потом внутреннюю сторону бедра — там, где кожа была самой чувствительной, и она вздрогнула, когда его губы коснулись ее. Она таяла под его поцелуями. Не от возбуждения — нет, возбуждение придет позже. Сейчас было что-то другое. Более глубокое. Более страшное. Она чувствовала, как стены, которые она строила годами — «я сильная», «я не нуждаюсь», «мне никто не нужен» — трескались, крошились, падали. Он разбирал ее на части. Не грубо — нежно. Не ломая — открывая. «Хватит», — прошептала она. Ее голос был хриплым от слез. — «Еще немного, и я расплачусь». «Плачь, — сказал он. — Я не боюсь твоих слез. Я не боюсь твоей боли. Я не боюсь твоей слабости. Я не боюсь тебя». «А я боюсь. Если я начну плакать, я не смогу остановиться. Я копила это десять лет. Я не плакала даже на похоронах Фреда. Я не плакала, когда Гарри сказал, что уходит к Гермионе. Я не плакала, когда мама сказала, что я испорченная. Я не плакала, когда Реддл шептал мне в голову. Если я сейчас заплачу, я утону. Я захлебнусь. Я не выплыву». «Я вытащу, — сказал он. — Я всегда буду вытаскивать. Даже если мне придется нырнуть за тобой в самое глубокое место. Я вытащу». И она заплакала. Тихо сначала. Потом громче. Потом — навзрыд, уткнувшись лицом в его плечо, царапая его спину ногтями, дрожа всем телом. Не от боли — от облегчения. От того, что можно. От того, что рядом есть кто-то, кто не скажет «не ной», «будь сильной», «возьми себя в руки». Кто просто держит и молчит. Кто просто дышит с ней в одном ритме. Он держал ее. Молча. Крепко. Гладил по спине, по волосам, по затылку. Шептал что-то бессмысленное — «тихо», «все хорошо», «я здесь». И его голос — низкий, спокойный — действовал лучше любого успокоительного зелья. Постепенно всхлипы затихли. Дрожь унялась. Джинни подняла голову — красные глаза, мокрые щеки, размазанная тушь. Она выглядела ужасно. И прекрасно одновременно. «Я похожа на чучело», — сказала она. «Ты похожа на человека, — ответил он. — На живого человека. Это самое красивое, что я видел. Это красивее всех статуй, всех картин, всех портретов в этом доме. Это реально. Это настоящее. Это ты. Я не хочу видеть ничего другого. Только тебя. Только такую». Она шмыгнула носом. «Ты врешь». «Малфои не врут. Мы искажаем реальность в свою пользу. Это другое. Но я не вру. Ты красивая. Ты самая красивая из всех, кого я видел. И ты будешь моей». Она улыбнулась сквозь слезы — и в этот момент стала самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо видел. Он понял это. Он почувствовал это. Он знал это наверняка. «Займись со мной любовью, — попросила она. — Не ритуал. Не секс. Любовью. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты показал мне, что такое любовь. Потому что я не знаю. Я никогда не знала. Я думала, что знаю, но я ошибалась. Покажи мне как». Он не ответил словами. Он ответил делом. Он вошел в нее медленно. Не спрашивая разрешения — уже не надо было. Она была готова. Она ждала. Она хотела. И тогда началось то, что нельзя описать словами. Движения. Плавные, глубокие. Никакой спешки — они не бежали к финишу, они плыли по реке. Вверх-вниз, вверх-вниз, как волны. Их тела двигались в унисон, как будто практиковали этот танец годами. Как будто всегда знали, как нужно друг к другу прикасаться. Как будто их тела помнили друг друга с самого начала, задолго до того, как они встретились. Она обхватила его ногами за поясницу — сильными, тренированными ногами нападающей «Гарпий». Притянула ближе. Глубже. Он застонал — тихо, сквозь зубы, как будто боялся, что кто-то услышит. Хотя в пентхаусе никого не было, кроме портретов предков, которые давно притворились спящими. «Громче, — прошептала она. — Я хочу слышать. Я хочу знать, что тебе хорошо. Я хочу слышать, что ты чувствуешь. Я хочу слышать все». «Мне хорошо, — выдохнул он. — Слишком хорошо. Слишком. Я не привык к такому. Я не знаю, как это выдержать». Он ускорился. Чуть-чуть. Не сбивая ритма — просто добавляя силы. Каждый толчок отдавался в ней дрожью. Каждый выдох — горячий, влажный — касался ее шеи, ее губ, ее закрытых глаз. Она чувствовала его внутри себя — глубоко, полностью, до самого основания. И это было правильно. Это было то, что ей было нужно. Она вцепилась в него — в плечи, в спину, в волосы. Рвала серебряные пряди, царапала кожу, кусала его плечо — не больно, а просто чтобы чувствовать. Чтобы знать — это не сон. Это реальность. Она здесь. С ним. И они — это происходит прямо сейчас. «Джинни», — прошептал он. Его голос был сломанным, хриплым, как будто он сдерживал крик. — «Я сейчас... я не могу...» «Я тоже, — ответила она. — Вместе. Давай вместе. Не останавливайся. Не уходи. Будь здесь. Будь со мной». И они кончили одновременно. Она — громко, с криком, который вырвался откуда-то из глубины, из самого центра ее существа. Он — молча, только судорожно выдохнув и уткнувшись лицом в ее волосы, зарывшись в них, как в спасительную гавань. Их тела замерли. Сплелись. Стали одним целым. Он висел над ней несколько секунд — тяжелый, мокрый, живой. Потом перекатился на бок, увлекая ее за собой, и они оказались лежащими лицом друг к другу, на одном уровне, как два спящих ребенка. Она провела рукой по его мокрому лбу. Убрала прядь волос с его глаз. Он смотрел на нее — усталый, счастливый, беззащитный. «Ты как будто плакал», — сказала она. «Душно, — ответил он. — В комнате душно. Наверное, камин слишком жарко горел». «Ври больше». Он улыбнулся. Виновато. По-мальчишески. В этой улыбке не было ничего от надменного аристократа. Только усталость и тепло. «Может быть, одна слезинка, — признался он. — Но это из-за пыльцы. Она попала в глаза». «Конечно, из-за пыльцы, — кивнула она. — А у меня просто сопли от аллергии». Он засмеялся. Настоящим смехом — громким, утробным, совсем не аристократичным. Она смотрела на него и думала: вот зачем я пришла. Не за ритуалом. За этим. За его смехом. За этим звуком, который она хотела бы слышать каждый день до конца жизни. Они лежали в темноте, сплетенные, мокрые, счастливые. Она — на его груди, слушая сердце. Он — гладя ее по спине, считая веснушки, запоминая каждое прикосновение, каждое движение, каждый звук ее дыхания. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них больше не было пустоты. Только тепло. Только она сама. «Люциус?» «Ммм?» «Я хочу тебе кое-что рассказать. Не знаю, зачем. Но я хочу. Мне нужно, чтобы ты знал. Потому что если мы начинаем что-то серьезное, ты должен знать правду. Обо мне. О моей семье. О том, что произошло после войны. О том, почему я такая, какая я есть. И почему я больше не могу молчать». Он приподнялся, оперся на локоть, посмотрел на нее. Внимательно, серьезно, без тени насмешки. «Говори», — сказал он. Она глубоко вздохнула. Собралась с силами. И начала. «После войны я думала, что все станет проще. Что мы победили — и теперь все будет хорошо. Но это не так. Я встретилась с Гарри. Мы были вместе. Я думала, что это любовь. Что общая боль, общие потери, общая победа — это основа для отношений. Я ошибалась. Он всегда думал о ней. О Гермионе. Они были так близки, что я чувствовала себя третьей лишней. Но я думала — это пройдет. Что он выберет меня. Что я буду достаточно хорошей. Достаточно умной. Достаточно красивой. Достаточно сильной». Она замолчала, сглотнула. Ее голос дрожал, но она не плакала. «А потом я узнала. Совершенно случайно. Я зашла к Рону — просто хотела взять у него книгу по квиддичу. А они были там. В его постели. Гарри и Гермиона. Она была сверху. Он... он целовал ее. Я закричала. Они испугались. Гарри даже не извинился, он просто стоял с этим своим дурацким выражением: «Мне жаль, что ты злишься». Будто это я была виновата. Будто я должна была догадаться. Будто я должна была не мешать им быть счастливыми». Она провела рукой по лицу, вытирая несуществующие слезы. Ее глаза были сухими, но блестели. «А Рон?» — спросил Люциус. Он сжимал ее руку, давая ей силу. «Рону было фиолетово», — она засмеялась, но смех вышел горьким, как полынь. —«Представляешь? Его девушка трахает его друга, а он просто пожимает плечами и говорит: «Ну, они всегда были как-то странно близки. Я, наверное, должен был догадаться. Наверное, я слишком много времени уделял работе». Он даже не разозлился. Ни разу. Он просто махнул рукой и ушел пить в «Три метлы». И я сначала подумала: «Какой же он тряпка. Как он может такое терпеть?» А потом я узнала, почему». Она замолчала. Слова были тяжелыми, как камни. Она не знала, как сказать это вслух. Но надо было. «Почему?» — переспросил Люциус. Его глаза сузились. Он уже догадывался. И боялся услышать. Джинни подняла на него глаза. Они были полны боли, но и решимости тоже. Она решила сказать правду. До конца. «Потому что Рон изменял ей тоже. С мужчиной. С твоим сыном». Тишина. Она висела в комнате, как занавес перед спектаклем. Люциус смотрел на нее, не мигая. Его лицо было маской — белой, бледной, словно сделанной из льда. Но она видела, как под этой маской что-то трещит. Что-то ломается. «Драко?», — переспросил он. Голос был ровным, но она слышала, как он дрожит от напряжения. — «Ты хочешь сказать, что Рон Уизли... встречается с моим сыном? Что мой сын, который женат на Астории Гринграсс, у которого есть сын, Скорпиус... что он изменяет своей жене с твоим братом? Что он... что они...» «Да», — ответила она. — «И это не какая-то мимолетная интрижка, Люциус. Они встречаются уже два года. Рон влюблен в него. По уши. Он готов бросить все — карьеру, семью, друзей — ради него. Он говорит о нем так, как никто из нас никогда не говорил о своих вторых половинках. Он смотрит на него так, будто тот — солнце. А Драко... Драко, твой Драко, он тоже. Я видела это. Я видела, как он смотрит на Рона. Как будто он никогда в жизни не видел ничего более ценного. Как будто он готов сжечь весь мир ради него». Она выдохнула. Всё это время она носила этот секрет, как камень на шее, и вот наконец освободилась от него. «Я не знал, что Драко...», — начал он и осекся. Его голос сорвался. — «Я думал, он счастлив в браке. Он никогда не говорил мне. Он избегал любых разговоров о личной жизни. Он просто звонил, проверял, жив ли я, и клал трубку. Я думал, он стыдится меня. Но он стыдился себя. Он стыдился того, что он чувствует. Он стыдился того, что он влюблен в мужчину. В мужчину, который враг его семьи. В мужчину, который носит фамилию Уизли. В мужчину, который смотрит на него так, как никто никогда не смотрел на меня». «Мне жаль», — сказала Джинни. — «Я знаю, что это больно. Но я хотела, чтобы ты знал. Я не должна была скрывать это. Ты заслуживаешь знать правду о своей семье. Как бы больно это ни было». Люциус потянулся к ней, обнял, прижал к себе. Она почувствовала, как он дрожит — всем телом, как будто в нем снова включился ледяной ветер Азкабана. Но она держала его. Крепко. Не отпускала. «Я не знаю, что теперь делать, — сказал он. Его голос был глухим, как будто он говорил из-под воды. — Я не знаю, как на это реагировать. С одной стороны — я должен быть в ярости. Мой сын изменяет своей жене. Моя невестка... она хорошая женщина. Она добрая. Она подарила мне внука. Она не заслуживает этого. С другой стороны... я никогда не видел Драко счастливым. Никогда. Он всегда был напряжен, как струна. Он всегда боялся сделать не то, сказать не то. И если Рон Уизли делает его счастливым — что я могу сказать? Как я могу запретить ему быть счастливым?» Он помолчал. Вздохнул. «Мне нужно подумать. Мне нужно решить, что я буду делать с этим знанием. Но одно я знаю точно», — он посмотрел ей в глаза, и в них было тепло. Не лед. Тепло. — «Я хочу, чтобы ты была со мной, когда я буду это решать. Я хочу, чтобы ты была рядом. Потому что с тобой я чувствую, что могу справиться с чем угодно». Она поцеловала его. Быстро, легко, в уголок губ. «Я буду рядом, — сказала она. — Всегда». «Я хочу тебя», — сказала она снова. Горячо, отчаянно, как будто это были последние слова в ее жизни. — «Я хочу тебя, Люциус. Не как пациент хочет целителя. Не как жертва хочет спасителя. Как женщина хочет мужчину. Просто. Без условий. Без лечения. Без прошлого. Я хочу тебя. Не ту версию тебя, которую ты показываешь миру. Ту, которую ты прячешь под всей этой броней. Ту, которая боится, что ее никто не полюбит. Я хочу ее. Я хочу всего тебя. Я хочу тебя до самого дна». Он не ответил. Просто снова взял ее в свои руки и начал все сначала — медленно, нежно, глубоко. Она лежала под ним, открытая, уязвимая, живая. И когда он снова вошел в нее, она поняла: это не просто близость. Это то, что называют любовью. Такое чувство, о котором пишут в книгах, но она никогда не верила, что это существует. А теперь — верила. Потому что чувствовала. Они двигались в унисон, забывая о времени, о мире, о прошлом. Только сейчас. Только они. Только этот момент. Когда все закончилось, они лежали в темноте, обнявшись, слушая, как бьются их сердца. Джинни уткнулась носом в его шею, вдыхая запах табака, полыни, пота и тепла. «Люциус?» — прошептала она. «Ммм?» «Я люблю тебя, — сказала она. Тихо, почти беззвучно, но он услышал. — Даже если это слишком рано. Даже если ты не готов это услышать. Даже если я кажусь сумасшедшей. Я люблю тебя, Люциус Малфой. Впервые в жизни я люблю по-настоящему. Не идею. Не человека, который меня спас. Не человека, который на меня смотрит. А просто тебя. Со всеми твоими шрамами, со всей твоей болью, со всей твоей темнотой. Я люблю тебя». Он не ответил. Просто сжал ее крепче и прошептал в волосы: «Я тоже. Я тоже, Джинни. Я тоже». За окном вставало солнце. Лондон просыпался — шумный, магловский, равнодушный. А в комнате на последнем этаже двое людей, которых война сделала врагами, а память — почти родными, сжимали друг друга, как якоря в шторм. «Что мы будем делать с этим?» — спросила она тихо, касаясь пальцами его щеки, колючей от утренней щетины. «Сначала — завтрак, — сказал он, улыбаясь. — Потом — кофе. Потом — разберемся». «Ты не умеешь варить кофе». «Научусь. Как и всему остальному». Она засмеялась — звонко, счастливо, как девчонка. И в этом смехе была надежда. Конец второй главы.