Детройт за пределами времени

Дом Хэнка Андерсона всегда казался мне местом, застывшим вне времени. Не в том красивом, сказочном смысле, в каком замирают старые дома на открытках, где на окнах лежит мягкий снег, а внутри пахнет корицей, теплом и чужим детством. Нет. Дом Хэнка застыл иначе — будто кто-то однажды вышел отсюда в страшной спешке, хлопнул дверью и так больше и не вернулся прежним. Здесь пахло старым деревом, пылью, крепким кофе, дешёвым виски, которое давно впиталось в стены, и тем специфическим мускусным ароматом, который оставляет после себя только крупная собака. В гостиной на диване лежал плед, смятый так, словно Хэнк просыпался на нём чаще, чем в собственной кровати. На журнальном столике стояла пепельница, хотя он, кажется, уже несколько раз обещал самому себе бросить. У стены тихо тикали часы, и этот звук почему-то казался слишком громким в пустом доме. Сегодня, в отсутствие хозяина, эта запущенная берлога казалась удивительно уютной. И от этого было ещё больнее. Мягкий свет настольной лампы в гостиной выхватывал из темноты ворсинки ковра, корешки старых книг и несколько шерстинок Сумо на подлокотнике дивана. Лампа создавала иллюзию безопасности — хрупкую, янтарную, почти настоящую. Такую, в которую очень хотелось поверить после бесконечных дней погони, крови, тириума, криков, «Киберлайф», Шарлотты, Камски и всех тех вопросов, на которые никто не хотел отвечать честно. Я опустилась в старое кожаное кресло Хэнка. Оно скрипнуло, принимая меня в свои объятия, и я на мгновение закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же возник Коннор. Не потому, что я хотела думать о нём. Наоборот. Я пыталась не думать. Пыталась заставить себя сосредоточиться на флешке, на данных, на «Киберлайф», на том, что где-то внутри этого маленького куска пластика может лежать ответ на то, почему девиация появилась не вчера, не случайно и, возможно, не сама по себе. Но стоило мне закрыть глаза, как всё равно появлялся он. Его лицо, обычно безупречно гладкое и лишённое эмоций, теперь всё чаще выдавало «сбои» — едва заметное движение бровей, тень улыбки, затаённая грусть в карих глазах. Его диод на правом виске, который уже давно перестал быть для меня просто индикатором состояния системы. Его голос, когда он переставал говорить «мисс Браун». Его ладонь, лежащая у меня на щеке под снегом у дверей департамента. Его дыхание — ненужное, искусственное, но такое близкое, что я до сих пор могла почувствовать его кожей. Я вспомнила холод его пальцев, когда он бинтовал мою руку в департаменте, и то, как бережно он держал мою ладонь. Как будто я была не человеком, который только что сломал нос детективу Риду, а чем-то хрупким. Драгоценным. Он произносил моё имя так, будто пробовал его на вкус, разрушая все стены между программой и живым существом. В груди разлилось тягучее, приятное тепло, заставившее меня улыбнуться вопреки обстоятельствам. — Ты только посмотри на меня, Сумо, — тихо прошептала я, открывая глаза и встречаясь взглядом с сенбернаром, который устроился у моих ног. — Кажется, я окончательно сошла с ума. Влюбляюсь в того, кто технически даже не дышит. Сумо издал короткий, понимающий вздох и положил тяжёлую голову мне на колено. Его огромные тёмные глаза смотрели так мудро и печально, будто он видел больше, чем должен видеть обычный пёс. Будто понимал: люди слишком часто притворяются, что контролируют свою жизнь, пока однажды не оказываются в старом кресле с чужой собакой у ног и не признаются вслух, что их сердце выбрало кого-то невозможного. Я осторожно провела пальцами по его шерсти. — Да, знаю, — прошептала я. — Это плохая идея. Сумо тихо фыркнул. — Согласна. Очень плохая. Он только сильнее прижался к моему колену. Его присутствие заземляло, дарило ощущение реальности в этом безумном мире девиантов, убийц, путешественников во времени и машин, которые учились чувствовать быстрее, чем люди учились признавать за ними право на это. Но времени на слабость не было. Я заставила себя встать и пройти в кабинет. Терминал Хэнка, обвешанный дополнительными модулями Доктора, тихо гудел, выдувая горячий воздух. Провода тянулись по столу, как странные чёрные корни, соединяющие старую полицейскую технику с инопланетными примочками, которые Доктор ставил с таким видом, будто просто украсил рабочее место парой безобидных игрушек. Я вытащила флешку из кармана. Маленький кусочек пластика казался неестественно тяжёлым. Наверное, потому что внутри него было слишком много смертей. Грэм Беннет. Трейси. Саймон. И, возможно, кто-то ещё, о ком мы пока не знали. Как только я вставила накопитель в порт, монитор озарился агрессивным алым сиянием. КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА ДОСТУПА. ОБНАРУЖЕНО КВАНТОВОЕ ШИФРОВАНИЕ CYBERLIFE. ТРЕБУЕТСЯ 128-БИТНЫЙ БИОМЕТРИЧЕСКИЙ КЛЮЧ ИЛИ ЗАПУСК ПРОТОКОЛА ОБХОДА. Я невольно усмехнулась. — Ну уж нет, железка, мы с Доктором и не такое вскрывали. Голос прозвучал бодрее, чем я себя чувствовала. Я запустила скрипт-взломщик. Экран заполнился каскадом символов. Сначала шёл подбор ключа. Строки сменялись одна за другой, мигали, ломались, перестраивались. Программа Доктора работала красиво — если вообще можно было назвать красивым цифровое насилие над корпоративным шифрованием. Она не просто подбирала комбинации. Она будто разговаривала с защитой, дразнила её, ловила на противоречиях, подсовывала ложные команды и терпеливо ждала, пока система сама откроет щель. Прошла минута. Вторая. На третьей экран дрогнул. Раздался негромкий, чистый звук. Дзинь. Пароль был найден. — Вот так, — прошептала я. — Хорошо. Файловая структура развернулась передо мной, как карта сокровищ. Только сокровища на таких картах редко бывают добрыми. Папки были подписаны сухо, технически, без лишних слов: архивы, протоколы, внутренние документы, отчёты, удалённые проекты, зашифрованные вложения. Некоторые названия состояли из одних цифр. Некоторые были повреждены. Некоторые не открывались совсем, показывая лишь пустые серые окна и строку: доступ ограничен. Мой палец завис над сенсорной панелью. Я открыла первую попавшуюся папку. Это была статья, датированная 2032 годом. На зернистом фото виднелось серое здание в заснеженной глуши Мичигана. Оно выглядело как крепость или тюрьма, обнесённая рядами колючей проволоки под напряжением. Снимок явно был сделан издалека, через плохой объектив, но даже так было видно: место не заброшено. Слишком много камер. Слишком ровно очищены подъездные дороги. Слишком аккуратно спрятаны вышки наблюдения. ОБЪЕКТ 01. ЗАКРЫТЫЙ ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС CYBERLIFE. ПРОЕКТ ЗАКОНСЕРВИРОВАН ПО СООБРАЖЕНИЯМ БИОЛОГИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ. Сердце пропустило удар. Биологической безопасности? «Киберлайф» занималась андроидами. Пластиком. Тириумом. Кодом. Что они там испытывали такого, что понадобилась биологическая изоляция? Я пролистала дальше. Фрагменты отчётов. Замазанные имена. Ссылки на внутренние проверки. Кодовые обозначения: A-Interface, RK Adaptive Layer, Project Garden, Containment Breach Simulation. Слово Garden заставило меня остановиться. Сад. Zen. Протокол Amanda. Внутри неприятно похолодело. Я открыла ещё одну папку. На экране мелькнули обрывки текста, но большая часть была повреждена. ...управляющий поведенческий интерфейс... ...наблюдение за автономными решениями... ...коррекция эмоционального отклика... ...в случае отклонения применить принудительное восстановление... Я резко откинулась на спинку стула. Воздух в кабинете стал тяжелее. Коннор говорил, что Аманда — интерфейс. Что-то вроде внутренней среды отчётности. Но чем дольше я смотрела на эти обрывки, тем меньше это походило на обычный интерфейс. И тем больше — на поводок. Я пролистала список дальше. И вдруг замерла. Мой взгляд приковала папка, само название которой казалось невозможным. ДЕВИАЦИЯ. Дата создания: 12 июля 2035 года. — Нет... — голос сорвался на шёпот. — В тридцать пятом году девиации ещё не фиксировалась. Первые массовые случаи — всего несколько месяцев назад. Отдельные происшествия — да, возможно, раньше, но не так. Не как отдельный проект. Не как папка в архиве «Киберлайф» за три года до того, как весь мир начал говорить о девиантах. Это означало, что они знали. Я попыталась открыть папку. Экран мгновенно стал иссиня-чёрным. По нему поползли строки: МНОГОУРОВНЕВОЕ КВАНТОВОЕ ШИФРОВАНИЕ. СТРУКТУРА: ДИНАМИЧЕСКАЯ. ПРОГНОЗ РАСШИФРОВКИ: 6 ЧАСОВ 14 МИНУТ. Я тяжело выдохнула и запустила процесс. Процент выполнения замер на отметке 0.01%. — Это будет долгая ночь, — пробормотала я. Сумо тихо гавкнул из гостиной. — Да, Сумо. Я тоже недовольна. Я проверила, что терминал работает стабильно, активировала защитный экран Доктора, который тот назвал «совершенно незаконным, но очень милым», и вернулась в гостиную. Там всё ещё было тепло. Там всё ещё горела лампа. Сумо снова устроился у дивана. Старый телевизор включился с мягким щелчком, и на экране пошёл классический нуар сороковых годов: чёрно-белые тени, роковые женщины, детективы в плащах и дождь, который в кино всегда выглядел чище, чем настоящий дождь Детройта. Я укуталась в плед, стараясь унять внутреннюю дрожь. Раненая рука под бинтом пульсировала тупой болью, вторя ритму сердца. Я осторожно пошевелила пальцами и поморщилась. Коннор бы сказал, что это нерационально. Потом, наверное, добавил бы, что я должна не снимать бинт до завтра. А потом посмотрел бы так, будто простая царапина на моей коже для него важнее всех улик в мире. Я закрыла глаза. И снова увидела его. Не как андроида. Не как RK800. А как того, кто стоял под снегом у дверей департамента, почти касаясь моих губ своими, пока мир не вломился между нами голосом Хэнка и лязгом дверей. Я прижала руку к груди. Там, где ещё будто оставалось фантомное ощущение его тириумного насоса под моей ладонью. — Ты точно плохая идея, Коннор, — прошептала я в тишину. На экране нуарный детектив сказал что-то про предательство. Я тихо рассмеялась без радости. — Очень смешно. Прошло около трёх часов. Я провалилась в полузабытьё, слушая шум дождя за окном, мерное тиканье часов и далёкий гул терминала в кабинете. На экране терминала светилось 48%. Сон не был настоящим. Скорее мутное, тревожное состояние между бодрствованием и кошмаром. Где-то там, на границе, мне снились синие огни, ржавый корабль, рука Коннора, протянутая через ограждение, и Шарлотта, улыбающаяся так, будто уже знает, чем всё закончится. Внезапно уютная тишина дома лопнула. Сумо, который до этого мирно спал, резко вскинул голову. Его тело напряглось. Шерсть на загривке встала дыбом. Из груди вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали стёкла в серванте. Я резко села, сбрасывая плед. — Сумо? Пёс не смотрел на меня. Он смотрел в сторону прихожей. Весь. Каждой мышцей. Каждым вдохом. — Что там? Это, наверное, просто ветер... Но я знала, что это не ветер. Входная дверь, которую Хэнк всегда запирал на три оборота, издала едва слышный, сухой щелчок. Не скрип. Не случайный стук. Щелчок. Замок не просто открыли — его профессионально вскрыли. По паркету прихожей прошёл мягкий шаг. Почти бесшумный. Слишком бесшумный для Хэнка. Слишком уверенный для случайного грабителя. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым — густым, липким, как патока. В голове зашумело, мысли заметались, как испуганные птицы в закрытой комнате. Телефон. Нужно позвонить. Доктор. Хэнк. Коннор. Но телефон лежал на столике рядом с креслом, а между мной и столиком — открытая гостиная, тень прихожей и тот, кто только что вошёл в дом без ключа. — Тише, Сумо, тише... Я пыталась унять дрожь в голосе, поглаживая собаку по загривку, но пальцы сами впились в его шерсть. — Может, это Хэнк забыл ключи? Нет... нет, он бы вряд ли так тихо зашёл. Сумо зарычал громче. Я медленно поднялась, стараясь не шуметь. Сердце колотилось в горле. Я сделала шаг к коридору. И в этот момент в дверном проёме возникла массивная тень. Высокий мужчина в тёмном тактическом костюме. Лицо скрыто баллистической маской. Только холодные глаза-щели смотрели на меня. Не удивлённо. Не зло. Профессионально. Так смотрят не на человека. Так смотрят на задачу. Я не успела даже вдохнуть для крика. Он двигался пугающе быстро. Короткий, выверенный выпад — и тяжёлая рукоять пистолета врезалась мне в висок. Мир взорвался миллионами искр. Звук исчез. Потом вернулся гулом, будто меня бросили под воду. Пол поднялся навстречу слишком резко. Я почувствовала, как колени подгибаются, как край стола больно задевает бедро, как ковёр царапает щёку. Я рухнула. Сознание поплыло, но полностью не погасло. Сквозь мутную пелену я видела, как он, не обращая на меня внимания, прошёл прямиком в кабинет. Не к сейфу. Не к деньгам. Не к оружию Хэнка. К терминалу. К флешке. Раздался резкий, издевательский звук. Чпок. Он вырвал накопитель из порта, обрывая процесс расшифровки на самом важном месте. Этот звук стал для меня детонатором. Ярость, чистая и первобытная, на мгновение пробила пелену шока. Нет. Нет. Нет. Не после клуба. Не после Саймона. Не после ТАРДИС. Не после того, как мы почти добрались до правды. Я видела, как он выходит из кабинета, небрежно зажимая носитель в перчатке. Мои пальцы сомкнулись на тяжёлой глиняной вазе, стоявшей на журнальном столике. Я не помнила, откуда она у Хэнка. Возможно, подарок. Возможно, случайная вещь, которую он никогда не выбросил просто потому, что не выбрасывал ничего, если это не требовало немедленного решения. Собрав все остатки сил, я рванулась вверх, игнорируя тошноту, боль в виске и то, что пол уходил из-под ног. Удар. Ваза с оглушительным звоном разлетелась на куски о его голову. Глина располосовала мне ладони. Осколки брызнули в стороны, ударили по стене, по полу, по стеклянной дверце серванта, и та жалобно звякнула. Наёмник охнул и на мгновение потерял ориентацию. Флешка выскользнула из его пальцев. Маленький серебристый прямоугольник ударился о пол и скользнул под край ковра. Я, не думая, бросилась вниз. Руки, колени, плечо — всё ударилось о пол сразу. Я накрыла флешку своим телом, зажимая её в ладони так, будто могла спрятать от всего мира. — Ах ты дрянь! — прорычал он. Он навалился на меня всем своим весом, выбивая воздух из лёгких. Мир снова стал узким. Пол. Ковёр. Запах его костюма — химия, металл, мокрый снег. Огромная рука сомкнулась на моём горле. Сначала я не поняла, что не могу вдохнуть. Тело попыталось сделать вдох — и не смогло. Паника ударила мгновенно, животным ужасом. Я захрипела, отчаянно впиваясь ногтями в его маску, пытаясь достать до глаз, пробиться к хоть чему-то живому под этой чёрной безликой маской. Но он был слишком сильным. Сумо бросился на помощь. Огромный пёс врезался в наёмника всей массой и вцепился ему в плечо, рыча так страшно, что это уже не походило на собачий звук. Мужчина взвыл от боли, но горло не отпустил. Его свободная рука метнулась в сторону. Удар. Тело Сумо отлетело к книжному шкафу. Раздался грохот, с полок посыпались книги, какая-то рамка упала и разбилась, стекло рассыпалось по полу мелкими острыми звёздами. — Сумо... — попыталась выдохнуть я. Но вместо голоса вышел только хрип. — Сдохни уже! — прошипел он. В его руке блеснуло стекло шприца. Мутная, фосфоресцирующая жидкость внутри казалась живой. Она слабо светилась зелёно-жёлтым, густая, неприятная, словно яд из кошмара, который не должен существовать в реальности. Мне стало страшно. Так страшно, как никогда в жизни. Этот страх был грязным, животным, липким. Он забивал рот металлическим вкусом, сводил мышцы, заставлял глаза жечь от слёз, которые я даже не могла вытолкнуть наружу, потому что всё тело боролось за один-единственный вдох. Я видела приближающееся острие иглы. И понимала: это конец. Не на крыше. Не на мосту. Не в 2024. Здесь. На ковре в доме Хэнка. С флешкой в руке. Под тяжестью чужого тела. Он вогнал иглу мне в шею. Боль была резкой. Тонкой. Почти ничтожной по сравнению с ужасом. А потом ледяная волна яда хлынула в вены. Он успел нажать на поршень лишь слегка — только малая часть содержимого попала в кровь, прежде чем инстинкт самосохранения превратил мой страх в ядовитую решимость. Мир вокруг начал вращаться со скоростью центрифуги. В глазах потемнело. Но я собрала всю свою волю в один последний удар. Я резко оттолкнула его локтем и со всей силы, вкладывая всю ненависть, ударила его ногой в пах. Наёмник издал захлёбывающийся звук и согнулся пополам, выпуская моё горло. Воздух ворвался в лёгкие так резко, что это было почти больнее удушья. Я закашлялась, задыхаясь, но времени не было. Секунда. Всего одна. Я вырвала шприц из своей собственной шеи. Руки не слушались. Всё двоилось. Лицо наёмника распадалось на два чёрных пятна. Но я видела его незащищённое бедро. С диким, хриплым криком, который даже самой мне показался чужим, я вонзила иглу глубоко в его мышцу и вдавила поршень до самого конца. То, что произошло дальше, было за гранью кошмара. Наёмника мгновенно скрутило в страшных конвульсиях. Его тело выгнулось дугой, пальцы в перчатках судорожно заскребли по полу, кости хрустнули под напором сведённых мышц. Из-под маски послышался хриплый, клокочущий звук. Я отползала назад. Медленно. Слишком медленно. Не в силах отвести взгляд. Из отверстий для рта пошла густая желтоватая пена. Она пузырилась, смешиваясь со слюной, и стекала на ковёр грязными пятнами. Его глаза, видимые в прорезях маски, выкатились из орбит и замерли, наливаясь кровью. Он дёрнулся ещё раз. Сильно. Потом обмяк. Тишина после этого была страшнее борьбы. Он мёртв. Я медленно, дюйм за дюймом, сползла на пол по стенке. Голова кружилась так сильно, что казалось, будто я падаю в бездну, хотя уже лежала. Яд, даже в малой дозе, действовал беспощадно. Перед глазами плыли чёрные пятна, конечности наливались свинцом. Горло горело от удушья, шея пульсировала в месте укола, а тело переставало слушаться, будто кто-то выключал его по частям. Сначала пальцы. Потом ноги. Потом всё ниже груди стало далёким, чужим, будто принадлежало не мне. Я упала рядом с мёртвым телом, не в силах больше пошевелить даже пальцем. Флешка всё ещё была зажата в моей окровавленной ладони. Я смотрела на неё сквозь пелену. Смешно. В какой-то момент маленький пластиковый прямоугольник стал важнее дыхания. Важнее боли. Важнее страха. Потому что если я умру, они хотя бы должны понять, почему. Сумо, пошатываясь, подошёл ко мне. Он хромал. Сильно. Но всё равно пришёл. Жалобно скулил, тыкался мокрым, холодным носом в мою руку, пытаясь заставить меня встать. Он лизал моё лицо, его слюна смешивалась с моими слезами, с кровью, с пылью и каким-то едким запахом яда, который теперь казался повсюду. — Сумо... — прошептала я. Или подумала. Я уже не была уверена. Пёс тихо заскулил и толкнул меня мордой сильнее. Я хотела поднять руку. Погладить его. Сказать, что он хороший мальчик. Что он молодец. Что Хэнк будет гордиться. Но рука не поднялась. Наконец, поняв, что я не реагирую, Сумо издал протяжный, душераздирающий вой. Этот звук прорезал дом насквозь. Прошёл через стены. Через сад. Через холод. Он улёгся рядом, положив свою массивную голову мне на живот, продолжая тихо, прерывисто скулить. Его тепло было последним, что я чувствовала ясно. Потом и оно начало отдаляться. Темнота окончательно накрыла меня. В этот самый момент ТАРДИС, стоявшая в тени сада, издала одиночный, глубокий гул. Это был не звук двигателя. Не обычное ворчание древнего корабля. Не каприз пространства-времени. Это был крик о помощи — низкая, вибрирующая волна, полная такой боли, что воздух вокруг синей будки дрогнул, а снег на её крыше осыпался вниз. Волна устремилась сквозь пространство. Через улицы Детройта. Через холод. Через время. Прямо к Доктору. *** Тем временем у особняка Камски воздух казался слишком чистым. Слишком холодным. Слишком дорогим. Доктор, Хэнк и Коннор вышли на мороз после того, как за их спинами закрылись двери огромного дома, где вода в бассейне была неподвижной, как стекло, а сам Элайджа Камски говорил о жизни, смерти и свободе так, будто всё это было не трагедией, а интеллектуальной игрой. Снег хрустел под ногами. Но тишина казалась зловещей. Даже город здесь звучал иначе — приглушённо, словно особняк Камски был вырезан из Детройта и поставлен отдельно, в холодную белую пустоту. Коннор выглядел совершенно раздавленным. Не раненым. Не сломанным физически. Хуже. Его плечи были опущены, а диод на виске светился ровным, безнадёжным красным светом. Не тревожным всплеском. Не кратковременным сбоем. Постоянным, глубоким красным, от которого Хэнку почему-то стало не по себе. Коннор только что прошёл через ад выбора. Пистолет в руке. Хлоя перед ним. Глаза, полные тихого ужаса. Приказ. Возможность получить ответ. Иерихон. Миссия. И палец на спусковом крючке, который так и не нажал. Он выбрал человечность вместо долга. И теперь этот выбор давил на него так, будто мир не стал легче от правильного поступка. Будто наоборот — стал тяжелее. — Почему ты не выстрелил, Коннор? — Хэнк остановился у машины, закуривая. Голос у него не был сердитым. Скорее осторожным. Даже любопытным. Но Коннор всё равно дёрнулся, словно вопрос попал в открытую рану. — Я посмотрел ей в глаза и... и не смог. Ясно? Голос сорвался. Это было совершенно немыслимо для андроида. И именно поэтому Хэнк не стал сразу огрызаться. — Ты мне все уши прожужжал про важность расследования, — сказал он тише, выпуская струю дыма. — Мы могли узнать, где Иерихон. Коннор резко обернулся к нему. Его глаза лихорадочно блестели. — Я знаю, что должен был выстрелить! Слова вырвались слишком резко. Слишком больно. — Сказал же, не смог... я... не смог я. Он опустил голову. Голос превратился в едва слышный шёпот. Хэнк застыл. Доктор, стоявший чуть поодаль, перестал вертеть звуковую отвёртку в пальцах. Коннор будто сам испугался сказанного. Диод вспыхнул красным ярче. — Это нерационально, — произнёс он почти автоматически. — Приоритет расследования должен был... — Да плевать уже, что должен был, — перебил Хэнк. Коннор поднял на него глаза. Хэнк долго смотрел на него. На красный диод. На идеально собранное лицо, которое сейчас держалось на одной только воле. На этого парня — чёрт, именно парня, а не «пластикового напарника», — который стоял на снегу и выглядел так, будто только что потерял что-то, о чём ещё вчера даже не знал. Взгляд Хэнка стал тяжелее. Но в нём промелькнуло нечто, похожее на гордость. Он подошёл и тяжело положил руку на плечо андроида. — Может и правильно сделал. Коннор не ответил. Но что-то в его лице дрогнуло. Словно эти слова не исправили боль, но на секунду не дали ей стать приговором. У машины их ждал Доктор. — Коннор, друг мой, не кори себя! — Доктор всё же попытался улыбнуться, пытаясь разрядить обстановку. — Ошибки — это то, что делает нас интересными. Если бы Вселенная была идеальной, она была бы чертовски скучной. — Это была ошибка? — тихо спросил Коннор. Доктор замер. Улыбка сошла с его лица. — Нет, — сказал он мягче. — Но ты пока не умеешь отличать ошибку от боли. Это придёт. Хэнк затянулся сигаретой. — Хорошо бы побыстрее. Боли у нас тут до хрена. Вдруг звуковая отвертка в руке Доктора резко зажужжала. Не обычный писк. Не уведомление. Звук был низким, болезненным, будто что-то внутри прибора пыталось разорваться. Доктор вздрогнул. Его лицо мгновенно посерьёзнело. Он выхватил звуковую отвёртку и уставился на её мерцающий кончик. — Нет... — прошептал он. Голос стал холодным, как лёд. — ТАРДИС... Хэнк мгновенно подобрался. — Что? Доктор поднял глаза. И Хэнк впервые увидел в них не тревогу. Страх. Чистый. Первобытный. — Она подаёт сигнал тревоги. — О чём ты? Доктор резко повернулся в сторону города, будто мог увидеть сквозь снег, расстояние и рассвет. — Эмили. Одного имени хватило. Коннор замер. Его диод из ровного красного мгновенно сорвался в лихорадочно мерцающий жёлтый, потом снова красный, потом снова жёлтый, будто система не могла выбрать, какой ужас важнее. — Что с ней? — спросил он. Но это уже был не вопрос. Это был звук, который вырвался до того, как он успел построить фразу. Доктор сжал звуковую отвёртку так сильно, что побелели пальцы. — Она в критическом состоянии. В твой дом кто-то вошёл, Хэнк. Мир на секунду остановился. Хэнк побледнел. Сигарета выпала у него из пальцев прямо в снег. — Что? — В дом, — повторил Доктор. — Сейчас. Кто-то проник в твой дом. ТАРДИС, она указывает на нарушение биосигнатуры, резкое падение жизненных показателей Эмили. — Нет, — хрипло сказал Хэнк. Не как отрицание факта. Как отказ принять. — Нет, нет, нет... Коннор уже двигался. — Вероятность проникновения — девяносто восемь процентов, — его голос стал механическим от напряжения. Слишком быстрым. Слишком ровным. — Вероятность нападения на Эмили — критическая. Лейтенант, мы должны ехать. Сейчас же. — Твою мать! — Хэнк прыгнул за руль. — Живо в машину! Старый «Олдсмобиль» взревел так, будто его тоже ударили страхом. Коннор сел на переднее пассажирское сиденье, но едва захлопнул дверь — уже подался вперёд, будто мог сократить расстояние силой одного взгляда. Доктор втиснулся на заднее сиденье и судорожно настраивал отвёртку, пытаясь получить больше данных. — Давай, давай, давай... — бормотал он. — Ну же, дорогая, говори со мной. Звуковая отвёртка пищала, захлёбывалась, мигала. Хэнк гнал так, как не гнал никогда в жизни. Он летел на красный. Подрезал другие машины. Едва не вылетал на обочины. Шины визжали на каждом повороте, мотор ревел, снег и грязь летели из-под колёс, а город снаружи превращался в размытую, нечёткую полосу света. — Состояние? — резко спросил Коннор, не оборачиваясь. Доктор не сразу ответил. И это молчание было хуже любых слов. — Доктор! — Падает. Хэнк сжал руль так, что побелели костяшки. — Что падает? — Нейронная активность. Дыхание. Мышечная проводимость. Есть токсин. Неизвестный. Коннор закрыл глаза на долю секунды. Внутри всё стало красным. Не диод. Не интерфейс. Всё. — Время до критической остановки? — Я не знаю! — сорвался Доктор. И это было страшнее всего. Доктор не знал. Коннор повернул к нему голову. В глазах было что-то такое, от чего даже Хэнк, бросивший быстрый взгляд в зеркало, почувствовал, как холод проходит по позвоночнику. — Вы должны знать. Доктор смотрел на мерцающую отвёртку. — Я пытаюсь. Машина неслась вперёд. Каждая секунда тянулась как отдельная пытка. Коннор считал расстояние. Время. Скорость. Вероятности. И каждое число было бесполезным. Потому что между ним и Эмили были улицы, светофоры, снег, чужие машины, законы физики и слишком много минут. Он впервые ненавидел расстояние. Спустя двадцать пять минут, которые показались вечностью, они затормозили у дома. Машина ещё не успела полностью остановиться, когда Доктор уже распахнул дверь. Он выскочил первым и побежал к крыльцу, поскальзываясь на снегу. — ЭМИЛИ! Крик разорвал тихую улицу. — ЭМИЛИ, ОТКРОЙ! Он колотил кулаками в дверь так, будто мог пробить её голыми руками. Изнутри донёсся отчаянный, захлёбывающийся лай Сумо. Не обычный лай. Зов. Плач. Мольба. — Слышите? — голос Доктора сорвался. — Он зовёт нас! Хэнк, открывай! Хэнк, задыхаясь, подбежал и сунул ключ в скважину. Ключ вошёл наполовину. И застрял. Он дёрнул раз. Второй. Слишком резко. — Давай же... Металл не поддавался. Хэнк посмотрел на друзей с выражением полного отчаяния. — Замок... он взломан изнутри. Механизм заклинило. Коннор не стал ждать. Он бросился в обход дома, сканируя каждое окно. Сад был тёмный, мокрый, засыпанный снегом. В тени стояла ТАРДИС, и синий свет на её крыше мерцал тревожно, неровно, будто она сама едва сдерживалась, чтобы не сорваться с места. Коннор подбежал к окну гостиной. И замер. Сквозь стекло он увидел её. Бледную, как смерть. Лежащую на ковре в луже крови, мутной жидкости и осколков. Сумо лежал рядом, прижавшись к её животу, и продолжал выть. Тело в чёрном тактическом костюме валялось неподалёку, неестественно вывернутое, с пеной у маски. Коннор не сразу закричал. На долю секунды звук просто не вышел. Система потеряла доступ к голосовому модулю. Потом всё сорвалось. — Она там! В этом крике было столько нечеловеческого горя, что Хэнк вздрогнул. Доктор оттолкнул Хэнка от двери и направил звуковую отвёртку на замок. Раздался резкий, высокий звук. Металл внутри двери заскрежетал. Механизм сопротивлялся, искрил, трещал, будто сам дом не хотел выпускать наружу то, что случилось внутри. Потом дверь распахнулась. Коннор ворвался в дом первым. Он буквально пролетел через прихожую, не замечая разбросанных вещей, следов борьбы, разбитого стекла под ногами. Осколки хрустели под подошвами, но он не слышал. Он видел только её. Рухнул на колени рядом с Эмили так резко, что ударился о пол, но не почувствовал. Его движения были резкими, почти болезненными, словно каждый дюйм пространства между ними причинял физическую боль. — Эмили! Он осторожно приподнял её голову. Слишком осторожно для того ужаса, который разрывал его изнутри. Его пальцы, созданные из высокотехнологичного полимера, коснулись её шеи, отчаянно ища пульс. Пульс был. Слабый. Неровный. Ускользающий. Рука Коннора дрожала так сильно, что искусственная кожа на кончиках пальцев начала мерцать, обнажая белый пластик каркаса. — Всё хорошо... — сказал он. Слова были ложью. Он знал это. Все его системы знали. Но всё равно сказал. — Мы здесь, Эмили. Я здесь, слышишь? Эмили с трудом приоткрыла глаза. Зрачки были расширены, взгляд расфокусирован, словно она смотрела на Коннора сквозь толщу тёмной воды. Он видел, как ей трудно удерживать сознание. Как нейронные сигналы рвутся, не доходя до мышц. Как дыхание становится слишком поверхностным. — Я... — её голос был едва различимым хрипом. — Я не чувствую ничего... Коннор застыл. — Эмили... Она судорожно вдохнула. Этот звук отозвался болью в его груди, там, где недавно Гэвин ударил по тириумному насосу. Только теперь боль была другой. Глубже. Невыносимее. — Коннор... я не чувствую ничего... всё... всё онемело. Коннор почувствовал, как внутри него что-то рушится. Не ломается. Не даёт сбой. Именно рушится. Как здание, у которого исчезает фундамент. Сенсоры вопили о критическом состоянии, система выводила тысячи вероятностей летального исхода, диаграммы падения пульса, прогнозы нейротоксического паралича, возможные действия, невозможные действия, слишком поздние действия. Бесполезно. Слишком много данных. Слишком мало времени. — Он... — Эмили сглотнула, и это движение далось ей так тяжело, будто горло больше не принадлежало ей. — Он мне что-то вколол... По её бледной щеке скатилась одинокая слеза, оставляя дорожку на коже, перепачканной пылью и кровью. — Коннор, мне страшно... Её голос дрогнул. Сорвался на беспомощный всхлип. — Я не хочу умирать... Эти слова ударили по нему сильнее выстрела. Сильнее смерти Саймона. Сильнее любого приказа. Он уже слышал страх. У девиантов. У людей. У себя. Но это был её страх. И весь мир перестал существовать. — Нет! — Коннор почти выкрикнул это слово. Голос, обычно модулированный и спокойный, был полон чистой, нефильтрованной боли. — Ты не умрёшь. Я не позволю. Всё будет хорошо, слышишь? Ты должна бороться. Пожалуйста, Эмили, смотри на меня. Его диод не просто горел красным. Он бешено пульсировал, заливая гостиную зловещим багровым светом. Внутренние протоколы сходили с ума: ПРОГРАММНЫЙ СБОЙ. ПРЕВЫШЕНИЕ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ПОРОГА. РИСК НЕОБРАТИМОЙ ДЕСТАБИЛИЗАЦИИ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ОТСТРАНЕНИЕ ОТ СУБЪЕКТА. Он проигнорировал всё. В эту секунду весь мир для него сжался до одной хрупкой девушки, чья жизнь утекала сквозь его пальцы, как песок. Хэнк подошёл к телу наёмника. Увидел пену, застывшую на лице мертвеца. Шприц, торчащий из бедра. Разбитую вазу. Кровь на ковре. Сумо, который скулил так тихо, будто у него уже не осталось сил. — Чёрт... — прошептал лейтенант, с ужасом глядя на племянницу. — Она его прикончила. В голосе не было осуждения. Только ужас. И боль. Потому что он понял, через что ей пришлось пройти одной. Пока его не было. Пока он был у Камски. Ведь он снова опоздал. — Ему нужна была... флешка... Эмили с нечеловеческим трудом раскрыла ладонь. Окровавленный носитель лежал на её коже, как последний свидетель этой битвы. Она всё ещё сжимала его, даже когда сердце начало давать сбои. Доктор опустился рядом. Его лицо было бледнее обычного, а руки, привыкшие спасать целые цивилизации, сейчас лихорадочно перебирали настройки звуковой отвёртки. — Коннор, её пульс замедляется! Коннор резко повернул голову к нему. — Что за токсин? — Не знаю! — Доктор почти сорвался. — Он блокирует нейронные связи. Периферическая проводимость падает, дыхание угнетается, мышцы отключаются. Если доза была полной... Он не договорил. Не смог. Хэнк сжал кулаки. — Если доза была полной — что? Доктор посмотрел на него. И Хэнк всё понял без слов. — Но она вколола ему большую часть обратно, — быстро сказал Доктор, заставляя голос работать. — В ней только малая доза. У нас есть шанс. Маленький, но есть. Коннор уже подхватил Эмили на руки. Бережно. Но отчаянно. Прижимая к себе так крепко, словно его собственные объятия могли стать щитом от смерти. Она казалась ему легче пёрышка. Такой невесомой, словно уже начала превращаться в призрак. — Держись, Эмили, — шептал он ей в самое ухо, зарываясь лицом в её волосы. — Пожалуйста. Просто дыши. Слышишь? Просто дыши. Её голова безвольно легла ему на плечо. Глаза снова закрывались. — Коннор... — Я здесь. Он сжал её крепче. Доктор вскочил. — В машину! Сейчас! Ближайший госпиталь. Я подготовлю стабилизатор по дороге. — Почему не ТАРДИС? — хрипло спросил Хэнк. Доктор на секунду закрыл глаза. — ТАРДИС уже держит её биосигнатуру, но токсин человеческий, модифицированный. Нужны медикаменты, оборудование, кровь, фильтрация. Если я ошибусь в настройках — убью её быстрее. Хэнк побледнел ещё сильнее. — Тогда едем. Коннор выбежал из дома, неся Эмили сквозь холодный ночной воздух к машине. Снежинки падали на её лицо, таяли на мертвенно-бледной коже, но она уже не чувствовала их прикосновения. Её дыхание становилось всё более редким и поверхностным, превращаясь в едва уловимый пар в лучах уличных фонарей. Коннор не сводил с неё взгляда. Его биокомпьютер лихорадочно вычислял расстояние до ближайшего госпиталя, возможные маршруты, препятствия, вероятность остановки дыхания, вероятность сердечного сбоя, вероятность... Он отключил прогнозы. Все. Они мешали. Они показывали смерть. А он не мог смотреть на числа, которые пытались доказать, что он может её потерять. — Скорее, Хэнк! У нас нет времени! Голос сорвался на хрип. Хэнк уже распахнул заднюю дверь. Коннор сел, не выпуская Эмили из рук, прижимая её к себе так, будто даже ремни безопасности были слишком грубыми для её хрупкого тела. Доктор влетел следом, уже доставая из кармана какие-то маленькие капсулы, провода, странный блестящий диск и звуковую отвёртку. Хэнк захлопнул дверь и бросился за руль. За их спиной, в опустевшем, разгромленном доме, продолжал выть Сумо. Этот протяжный, душераздирающий звук прорезал тишину спящего пригорода, неся в себе боль, которую невозможно было выразить словами. Казалось, сам город замер в предчувствии катастрофы, а время в Детройте превратилось в густую, вязкую субстанцию, стремящуюся поглотить последний проблеск надежды. В зеркале заднего вида Хэнк видел только багровое зарево диода Коннора, освещающее лицо Эмили.