Глава 15. Департамент полиции Детройта.
14 июля 2026 г., 19:22
Утро в департаменте полиции Детройта началось с привычного шума.
Звонки телефонов, стрекот принтеров, приглушённый ропот офицеров, раздражённые голоса у стойки дежурного, шаги по глянцевому полу, бесконечные уведомления на терминалах — всё сливалось в один усталый, нервный ритм.
DPD жил.
Как всегда.
И всё же сегодня атмосфера была другой.
После захвата эфира в Башне Стрэтфорд город уже не мог притворяться, что происходящее с андроидами — просто отдельные сбои, локальные происшествия, чужие проблемы, которые можно закрыть отчётом и спрятать в архив.
Маркус прозвучал на весь Детройт.
Его голос до сих пор повторяли новостные экраны над рабочими столами. Одни офицеры выключали трансляции с раздражением. Другие смотрели слишком долго. Третьи делали вид, что не смотрят вовсе.
Но все слышали.
Мы живые.
Эти слова словно въелись в стены участка.
А за столом Коннора, который ещё недавно был местом идеально организованной работы андроида-ищейки, теперь расположилась вся их разношёрстная компания.
Эмили сидела в кресле Коннора, задумчиво перелистывая отчёты на терминале. На экране сменялись фотографии клуба «Рай», Башни Стрэтфорд, фрагменты захваченной трансляции, данные по повреждённому PL600 на крыше и обрывочные результаты анализа флешки.
Голова всё ещё побаливала после удара в «Раю», но уже терпимо. Доктор настоял на повторном сканировании в ТАРДИС перед тем, как они вернулись в участок, и ТАРДИС — к её удивлению и лёгкому смущению — действительно подсветила медицинский отсек мягким зелёным светом, будто одобрила её состояние.
Хэнк, прислонившись к столу, допивал утренний кофе из помятого бумажного стакана. Лицо у него было такое, словно он лично ненавидел и кофе, и утро, и участок, и тот факт, что вчера наконец увидел инопланетную машину времени изнутри, а теперь должен делать вид, что может спокойно заполнять отчёты.
Он до сих пор иногда косился на Доктора с выражением человека, который хотел бы получить простое объяснение, но уже смирился с тем, что простого объяснения не будет никогда.
Доктор, Билл и Нардол заняли соседние стулья, превратив рабочую зону в подобие штаба. Доктор сидел боком, одной ногой упираясь в ножку стола, и крутил в руках свой портативный сканер. Билл пыталась разобрать полицейские сводки. Нардол, судя по виду, уже мысленно составлял жалобу на санитарное состояние департамента и отсутствие нормального чая.
На столе перед ними лежала небольшая серебристая флешка в прозрачном пакете для вещдоков.
Маленькая.
Почти безобидная.
Если не знать, что её владелец умер в клубе «Рай», бывший сотрудник «Киберлайф», и что устройство было зашифровано так, будто внутри находился не просто набор файлов, а чья-то тщательно спрятанная правда.
— Итак, что мы имеем? — Доктор подцепил пакет пальцем и поднял на свет, рассматривая устройство с таким видом, будто флешка могла в любой момент признаться. — Найдена в «Клубе Рай» у того несчастного, которого придушила Трейси. Жертва — Грэм Беннет, бывший сотрудник «Киберлайф», уволенный в две тысячи тридцать шестом году. Причина увольнения закрыта. Разумеется, закрыта. Всё самое интересное всегда закрыто, засекречено, утеряно или случайно взорвалось в подвале.
— В твоей жизни это часто случается? — спросила Билл.
— Неприлично часто.
Доктор повертел пакет в пальцах.
— И вот вопрос: зачем инженеру носить с собой накопитель, зашифрованный так, будто там координаты зарытых сокровищ всей Галактики?
Хэнк мрачно сделал глоток кофе.
— Только не говори «координаты».
В помещении стало на секунду тише.
Эмили подняла взгляд от терминала.
Коннор, стоявший у соседнего рабочего места, тоже замер.
После ТАРДИС это слово теперь звучало особенно неприятно.
Потому что координат Иерихона у них не было.
Не было той победы, которую можно было бы положить на стол Фаулеру и сказать: вот, мы нашли их.
У Коннора остался только образ.
Старый грузовой корабль.
Ржавый корпус.
Вода.
Тёмные внутренние коридоры.
Множество андроидов.
И название, вспыхнувшее в памяти Саймона последним, отчаянным огнём:
Иерихон.
Доктор мягко опустил пакет обратно на стол.
— Нет, Хэнк. Не координаты. Пока нет.
Коннор повернулся к столу.
Он выглядел безупречно.
Плечо, повреждённое на крыше Башни Стрэтфорд, ТАРДИС восстановила почти полностью. На пиджаке не осталось следов тириума, синтетическая кожа была безупречна, диод горел ровным голубым светом.
Но Эмили уже знала: внешний ремонт ничего не доказывает.
Иногда самое серьёзное повреждение не видно даже идеальным сканерам.
— Мои попытки считать данные не увенчались успехом, — произнёс Коннор. — Флешка повреждена на аппаратном уровне. Внутренние сектора частично перегреты. Словно сработал автономный триггер самоуничтожения.
— Или кто-то очень не хотел, чтобы «Киберлайф» нашла её первой, — хмыкнул Хэнк.
— Или ФБР, — добавила Эмили.
Доктор улыбнулся краем губ.
— Или мы. Не исключайте вариант, что мы тоже кому-то очень не нравимся.
— Учитывая вас, Доктор, это даже не вариант, а статистическая неизбежность, — сухо сказал Нардол.
— Ты только что сказал «неизбежность» с таким видом, будто ругаешься.
— Я и ругался.
Хэнк посмотрел на Коннора.
— Ты можешь восстановить сектора?
— Мне нужно время и доступ к терминалу с высокой вычислительной мощностью, лейтенант. Часть повреждённых данных можно попытаться реконструировать по остаточным контрольным суммам и структуре шифрования. Но полное восстановление маловероятно.
— А частичное?
— Возможно.
— Что уже удалось понять? — спросила Эмили.
Коннор перевёл на неё взгляд.
На секунду его диод едва заметно мигнул жёлтым.
— Тип шифрования связан с внутренними протоколами «Киберлайф», но не соответствует стандартной защите корпоративных носителей. Это личная модификация. Вероятно, Беннет самостоятельно изменил систему доступа, чтобы скрыть данные даже от бывших коллег.
— Паранойя инженера, — сказал Хэнк.
— Иногда паранойя — просто хорошее знание работодателя, — заметил Доктор.
Эмили пролистнула отчёт дальше.
— Есть названия файлов?
— Фрагментарные. Большинство повреждено.
— Но что-то есть?
Коннор сделал короткую паузу.
Слишком короткую, чтобы остальные заметили.
Но Эмили заметила.
— Обнаружены повторяющиеся маркеры: adaptive control architecture, Zen, Amanda.
Доктор перестал вертеть сканер.
Хэнк нахмурился.
Эмили медленно подняла глаза.
— Amanda?
Коннор стоял ровно.
— Да.
— Это связано с тобой?
Диод мигнул жёлтым.
— Возможно.
Доктор откинулся на спинку стула, и вся его лёгкость на секунду исчезла.
— Вот это уже становится совсем интересно.
— Ненавижу, когда ты так говоришь, — буркнул Хэнк.
— Потому что обычно после этого что-то взрывается?
— Потому что обычно после этого я жалею, что встал утром.
Эмили не отводила взгляда от Коннора.
— Значит, — медленно сказала она, — бывший инженер «Киберлайф» носил с собой зашифрованный накопитель, где есть обрывки данных по адаптивному контролю и Аманде.
— Да, — ответил Коннор.
— И он умер в клубе, где девиант убила клиента.
— Да.
— Слишком много совпадений.
— Согласен.
Хэнк поставил стакан на стол.
— А что с Иерихоном? Мы можем что-то выжать из того, что ты видел?
Коннор чуть опустил взгляд.
Он не любил эту часть.
Эмили видела это.
И ей хотелось, чтобы Хэнк задал вопрос мягче, но Хэнк был Хэнком. Он не умел мягко, особенно когда боялся.
— Координат нет, — произнёс Коннор.
Голос оставался ровным.
Но теперь они все знали, сколько усилий стоило ему это ровное звучание.
— То есть мы ищем старое ржавое корыто где-то в портовом Детройте.
— Да, лейтенант.
— Отлично. Сузили поиск до половины грёбаной промзоны.
Эмили посмотрела на карту портовой зоны на терминале.
— Если это старый грузовой корабль, он должен быть либо списан, либо числиться в архивах как промышленный объект, либо вообще выпасть из реестров.
— В порту таких объектов много, — сказал Коннор.
— Но не все достаточно большие, чтобы укрывать множество андроидов.
— Верно.
Их взгляды встретились.
На секунду всё остальное отступило: шум участка, голоса, флешка, Хэнк, Доктор. Только она и Коннор, снова работающие в одном ритме.
— Я подготовлю список кораблей, соответствующих визуальному образу, — сказал Коннор. — С учётом заброшенных доков, старых грузовых маршрутов и отсутствия регулярного контроля.
— А я посмотрю по UNIT-архивам, — добавила Эмили. — Возможно, у них есть спутниковые снимки старых промзон.
— Спутники UNIT в 2038 году официально не активны в этой зоне, — заметил Доктор.
Эмили посмотрела на него.
Он улыбнулся.
— Неофициально — посмотрим.
Хэнк поднял палец.
— Я ничего не слышал.
— Очень разумно, лейтенант.
Слова почти успели раствориться в рабочем шуме участка, когда у входа в отдел раздался знакомый женский голос.
Слишком мягкий.
Слишком чистый.
И слишком неприятный, чтобы быть случайным.
— Как трогательно. Настоящий маленький межведомственный клуб по интересам.
Эмили замерла.
Пальцы сами сжались на краю терминала.
Доктор медленно повернул голову.
В проходе стояла Шарлотта Робертс.
Она выглядела так, будто ночь, снег, убийства, захват эфира и всеобщий хаос Детройта были всего лишь недостаточно хорошо организованным светским мероприятием. Рыжие волосы лежали идеальной волной на плечах, дорогое пальто цвета сливочного крема сидело безупречно, губы были тронуты мягкой, почти девичьей улыбкой.
Если не смотреть в глаза.
Глаза у неё оставались холодными.
Расчётливыми.
Теми самыми, от которых Эмили когда-то научилась не верить красивому голосу.
— Шарлотта, — сказал Доктор.
Он улыбнулся, но в улыбке не было тепла.
— Какое несчастье видеть тебя снова.
— Доктор, — сладко отозвалась она. — Всё такой же грубый, когда пытаешься казаться очаровательным.
— А ты всё так же очаровательна, когда пытаешься быть ядовитой.
— Не пытаюсь.
— Верю.
Шарлотта скользнула взглядом по Билл, Нардолу, Хэнку, задержалась на Эмили — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы напомнить, что видит её, помнит её и всё ещё не простила сам факт её существования.
Потом её взгляд перешёл на Коннора.
И выражение лица изменилось.
Не резко.
Шарлотта вообще редко делала что-то резко, когда хотела произвести впечатление. Она стала мягче, улыбнулась чуть теплее, опустила плечи, будто случайно позволяя себе выглядеть более открытой.
— А вот и знаменитый RK800, — произнесла она. — У нас с тобой никак не получается познакомится поближе.
Коннор повернулся к ней.
— Мисс Робертс.
— Шарлотта, — поправила она сразу. — Не люблю, когда такие красивые мужчины говорят со мной как с налоговым инспектором.
Хэнк подавился кофе.
Билл резко подняла брови.
Нардол тихо прошептал:
— О нет. Началось.
Эмили не шевельнулась.
Но внутри всё мгновенно стало холодным и острым.
Коннор моргнул.
Диод мигнул жёлтым.
— Я не являюсь мужчиной в биологическом смысле.
Шарлотта мягко рассмеялась.
— Ну, «Киберлайф» явно постаралась, чтобы этот факт не бросался в глаза. Ты ловишь столько взглядов.
Она сделала шаг ближе.
Слишком близко.
Не настолько, чтобы это было открыто неприлично, но достаточно, чтобы все заметили: дистанцию она выбрала специально.
— Должна признать, ты впечатляешь. Идеальная работа. Лицо, голос, осанка... Даже взгляд. Удивительно, как быстро люди забывают, что перед ними машина, если машина достаточно красиво улыбается.
Коннор стоял неподвижно.
— Я разработан для эффективного взаимодействия с людьми.
— О, уверена, взаимодействуешь ты крайне эффективно.
Голос был мягким.
Почти ласковым.
И именно от этого Эмили захотелось оттолкнуть её подальше.
Шарлотта чуть наклонила голову, рассматривая Коннора так, будто он был не человеком и не напарником, а дорогим экспонатом на закрытой презентации.
— Я читала отчёты по тебе. Честно говоря, ожидала чего-то более... холодного. Но ты оказался куда интереснее.
Её взгляд скользнул к Эмили.
— Видимо, некоторые здесь быстро привыкают к хорошим игрушкам.
Эмили медленно поднялась из кресла.
— Осторожнее, Шарлотта.
Улыбка Шарлотты стала шире.
— Что такое, Эмили? Я же ничего плохого не сказала.
— Ты никогда не говоришь ничего плохого прямо. В этом твоя проблема. Приходится переводить с языка завистливых манипуляторов.
Хэнк негромко хмыкнул.
— Мне нравится этот перевод.
Шарлотта проигнорировала его.
Она снова повернулась к Коннору.
— Ты ведь не против, правда? Когда тебя называют идеальной моделью? Это ведь комплимент.
— Термин «модель» корректен, — ответил Коннор. — Однако в текущем расследовании предпочтительнее обращаться ко мне по имени.
Пауза.
Очень короткая.
Но Эмили почувствовала, как воздух изменился.
Шарлотта тоже почувствовала.
Её улыбка не исчезла, но стала чуть тоньше.
— По имени, значит, — протянула она. — Коннор.
Она произнесла его имя медленно.
Слишком мягко.
Почти пробуя на вкус.
Эмили ощутила неприятный укол где-то под рёбрами и возненавидела себя за него.
Ревность была глупой.
Неуместной.
Ранней.
И всё же живой.
Коннор не сделал шага назад.
Но его плечи едва заметно напряглись.
— Цель вашего визита? — спросил он.
Шарлотта слегка приподняла брови.
— Сразу к делу? Как жаль.
Она протянула тонкую папку с эмблемой «Киберлайф».
— Я здесь как представитель юридического отдела «Киберлайф». После инцидента в Башне Стрэтфорд компания требует сверку материалов по всем делам, где задействованы прототипы серии RK и девианты, проявляющие признаки организованной деятельности.
— Компания может требовать что угодно, — сказал Хэнк. — Это не значит, что мы обязаны прыгать.
— Лейтенант Андерсон, — Шарлотта улыбнулась ему с холодной вежливостью. — Если бы грубость была юридическим аргументом, вы давно бы возглавили Верховный суд.
— А если бы яд был духами, ты бы задушила весь участок.
Билл тихо сказала:
— Ого.
Доктор почти гордо посмотрел на Хэнка.
— Неплохо.
Шарлотта будто не услышала.
Она снова скользнула ближе к Коннору и, прежде чем кто-то успел среагировать, протянула руку к его галстуку.
— У тебя немного сбилось...
Коннор перехватил её запястье.
Не резко.
Не больно.
Но твёрдо.
Рука Шарлотты застыла в нескольких сантиметрах от его груди.
В участке стало очень тихо.
Коннор смотрел на неё спокойно.
Диод горел голубым.
— Прошу не прикасаться ко мне без разрешения.
Эмили перестала дышать.
Шарлотта тоже на секунду замерла.
На её лице впервые мелькнуло неподдельное удивление.
Не потому, что её остановили.
А потому, что это сделал он.
Андроид.
Собственность «Киберлайф».
Дорогая красивая машина, которая, по её мнению, должна была стоять и позволять.
— Какой... самостоятельный, — тихо сказала она.
Коннор отпустил её руку.
— Это стандартное требование личного пространства при взаимодействии с сотрудниками департамента полиции.
— Личного пространства? — Шарлотта мягко рассмеялась, но смех вышел немного натянутым. — Тебе кто-то рассказал, что оно у тебя есть?
Коннор не ответил сразу.
Его взгляд на долю секунды скользнул к Эмили.
— Да, — сказал Коннор.
Одно слово.
Но в нём было больше вызова, чем если бы он повысил голос.
Шарлотта посмотрела на Эмили.
Поняла.
И улыбнулась.
— Конечно.
Она сделала шаг назад, снова надевая на лицо безупречную маску.
— Как мило. Эмили всегда любила подбирать потерянных существ и убеждать их, что они особенные.
— А ты всегда любила ломать тех, кто переставал смотреть на тебя с восхищением, — тихо ответила Эмили.
На секунду маска Шарлотты дрогнула.
Совсем чуть-чуть.
Но Коннор заметил.
Доктор заметил.
Хэнк тоже.
— Я пришла не ссориться, — сказала Шарлотта.
— Удивительно плохо получается, — заметил Нардол.
— Я пришла предупредить, — продолжила она, не глядя на него. — «Киберлайф» внимательно следит за ситуацией. Особенно после трансляции лидера девиантов. Особенно после того, как прототип RK800 оказался вовлечён в несколько эмоционально нестабильных инцидентов подряд.
Коннор стал неподвижнее.
Эмили почувствовала, как внутри поднимается холод.
— Эмоционально нестабильных? — переспросила она.
— Разумеется. Клуб «Рай». Башня Стрэтфорд. Повреждение интерфейса. Контакт с девиантом. Необычные задержки в отчётности. Не говоря уже о том, что наш дорогой Коннор проводит подозрительно много времени в вашей временной компашке.
Она сказала это почти ласково.
Но каждое слово било точно.
— Осторожнее, Шарлотта, — тихо произнёс Доктор.
На этот раз в его голосе не было ни шутки, ни улыбки.
Шарлотта посмотрела на него.
— Или что? Снова не возьмёшь меня в свою чудо-будку?
Воздух будто треснул.
Эмили резко побледнела.
Доктор замер.
Хэнк перевёл взгляд с Шарлотты на Доктора.
— Что?
Шарлотта улыбнулась.
Сладко.
Больно.
— О, вы не знали? Когда-то Доктор был куда щедрее на чудеса. Правда, не для всех.
— Хватит, — сказала Эмили.
— Почему? — Шарлотта посмотрела прямо на неё. — Я же просто вспоминаю старые времена. Ты ведь всегда была любимицей. Эмили Браун, девочка, которой открывали двери во Вселенную. А остальные должны были стоять снаружи и улыбаться.
— Я не просила.
— Конечно. Самые любимые никогда не просят. Им просто дают.
В департаменте стало тихо до звона.
Коннор смотрел на Эмили.
Не на Шарлотту.
На Эмили.
Его диод мигнул жёлтым.
Он видел: дыхание изменилось, пальцы побелели, плечи стали жёстче.
Эмили снова закрывалась.
И это, почему-то, стало для него важнее всех слов Шарлотты.
— Мисс Робертс, — произнёс Коннор.
Шарлотта медленно повернулась к нему.
— Да, Коннор?
— Ваши высказывания не относятся к расследованию.
Улыбка на её лице стала почти ласковой.
— Ты защищаешь её?
Пауза.
Весь участок словно замер.
Эмили тоже.
Коннор смотрел на Шарлотту ровно.
— Я указываю на неуместность ваших реплик.
— Как дипломатично.
Она подошла на полшага ближе.
— А если без дипломатии?
Коннор не отвёл взгляда.
— Да.
Слово прозвучало негромко.
Но Хэнк медленно опустил стакан с кофе.
Доктор едва заметно улыбнулся.
Эмили почувствовала, как сердце ударило слишком сильно.
Шарлотта смотрела на Коннора.
И впервые в её глазах появился не только интерес.
Раздражение.
— Как интересно, — сказала она тихо. — Очень интересно.
Она снова улыбнулась.
— Будь осторожен, Коннор. Люди вроде Эмили умеют внушать, что ты выбираешь сам. А потом однажды ты понимаешь, что стал всего лишь чьим-то проектом.
Коннор чуть наклонил голову.
— Это ваш личный опыт?
У Билл вырвался тихий смешок.
Хэнк отвернулся, пряча ухмылку.
Шарлотта застыла.
На секунду её лицо стало ледяным.
Потом она взяла себя в руки.
— Я передам в «Киберлайф», что прототип демонстрирует нестандартные социальные реакции.
— Передайте также, что прототип прекрасно работает, — сказал Хэнк.
— Пока, — ответила Шарлотта.
Она развернулась к выходу, но у самой двери остановилась и бросила взгляд через плечо — сначала на Эмили, потом на Коннора.
— Ах да. Твоя защита — милый жест. Очень человеческий. Только не забывай, Коннор: иногда люди принимают заботу не потому, что ты для них важен, а потому что им просто удобно.
Эмили сделала шаг вперёд.
— Шарлотта.
Шарлотта улыбнулась.
— До встречи, Эмили.
И ушла.
Только после этого участок снова начал дышать.
Где-то снова зазвонил телефон.
Кто-то пробормотал ругательство.
Принтер продолжил стрекотать.
Но за столом Коннора несколько секунд никто не говорил.
Эмили стояла неподвижно.
Коннор смотрел на неё.
— Её утверждение неверно, — произнёс он наконец.
Эмили медленно повернулась к нему.
— Какое именно?
— О защите.
Он сказал это так серьёзно, что у неё на секунду дрогнули губы.
— Коннор...
— Вы не использовали меня как удобный способ использовать меня и защитить себя.
Хэнк закрыл глаза.
— Господи, парень.
Доктор тихо рассмеялся, но смех был тёплым.
Эмили посмотрела на Коннора.
— Нет, — сказала она мягко. — Не использовала.
Диод Коннора мигнул жёлтым.
— Хорошо.
И только после этого разговор постепенно вернулся к терминалам, флешке и спискам возможных кораблей.
Но Шарлотта оставила после себя след.
Не такой, как тириум на снегу.
Другой.
Грязный.
Липкий.
Напоминающий: «Киберлайф» смотрит.
И не только «Киберлайф».
Коннор некоторое время стоял рядом со столом.
Потом его взгляд скользнул к кофейному автомату.
Затем к Эмили.
Она этого почти не заметила.
Почти.
Хэнк заметил.
Доктор тоже.
Но оба промолчали.
Пока.
Коннор отлучился к автомату и вернулся через минуту.
В его руках был бумажный стаканчик, от которого шёл нежный аромат ванили и сливок. Запах был настолько не похож на обычный полицейский кофе, что даже Нардол поднял голову.
Все разговоры снова затихли.
Коннор остановился рядом с креслом, в котором сидела Эмили.
— Мисс Браун, — произнёс он, протягивая стаканчик. — Я принёс вам раф.
Эмили замерла.
Она медленно подняла на него глаза.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Коннор...
— Как вы любите: без сахара, с двойной порцией сливок.
На этот раз его голос был спокойнее.
Но в жесте было что-то почти упрямое.
Будто он не просто принёс напиток.
А тихо, без громких слов, опроверг всё, что сказала Шарлотта.
Эмили приняла стакан.
Тёплый картон согрел ладони.
— Спасибо, — сказала она.
Коннор кивнул.
— Всегда пожалуйста, Эмили.
Имя прозвучало почти естественно.
И именно поэтому все услышали.
Доктор медленно поднял голову.
В его глазах появился тот самый опасный блеск.
— Любопытно...
Эмили сразу напряглась.
— Доктор.
— Нет-нет, я всего лишь наблюдаю.
— Когда ты говоришь «всего лишь наблюдаю», через пять минут кто-нибудь чувствует себя объектом эксперимента.
— Преувеличение.
— Доктор.
Он подался вперёд, сцепив пальцы.
— Скажи мне, Коннор, а почему раф получил только один член нашей группы?
Коннор повернул к нему голову.
Диод мигнул жёлтым.
— Доктор...
— Я, например, предпочитаю крепкий чай с мелиссой. Билл любит чёрный кофе без изысков. Хэнк — напиток, который технически ещё кофе, но уже угроза для сердечно-сосудистой системы. Нардол предпочитает травяной отвар, пахнущий влажной кладовкой.
— Это лечебный сбор! — возмутился Нардол.
— Он пахнет как кладовка, которая лечит.
— Это всё ещё оскорбление.
Доктор не сводил взгляда с Коннора.
— Ты ведь знаешь наши вкусы, верно? Твои датчики наверняка зафиксировали уровень кофеина в крови, частоту потребления напитков и эмоциональную зависимость Хэнка от отвратительного кофе.
— Эй, — сказал Хэнк.
— С научным уважением.
— Засунь своё уважение.
Коннор стоял прямо.
— Я осведомлён о ваших предпочтениях, Доктор.
— Тогда почему ты проигнорировал нас?
Вопрос прозвучал мягко.
Даже почти ласково.
Но в этой мягкости было слишком много остроты.
Доктор медленно поднялся и начал обходить Коннора кругом, словно рассматривал редчайший механизм, в котором вдруг нашёл живую пульсацию.
— С точки зрения логики и эффективности, принести напитки всем — значит повысить общую работоспособность группы. Я бы сказал, минимум на двенадцать процентов. Возможно, на семнадцать, если учесть, насколько Хэнк становится менее опасен после кофе.
— Я всё ещё опасен, — буркнул Хэнк.
— Но чуть менее.
Доктор остановился напротив Коннора.
— Ты же выбрал иррациональный путь. Ты выделил Эмили. Почему? Твоя программа велит тебе ухаживать за девушками в ущерб остальным?
Диод Коннора замигал ярко-жёлтым.
Почти переходя в красный.
Он попытался найти ответ.
Эмили видела это по его лицу. По едва заметному напряжению вокруг глаз. По тому, как пальцы правой руки чуть согнулись. По микросекундной задержке перед вдохом, который ему вообще не был нужен.
В его интерфейсе, наверное, снова вспыхнуло то самое слово.
Неисправность.
Коннор действительно не мог найти логического обоснования.
Почему он не купил кофе Хэнку?
Почему не принёс чай Доктору?
Почему не учёл Билл и Нардола?
Почему увидел автомат, вспомнил Эмили, её усталость, боль после сотрясения, напряжение после разговора о Саймоне, холодное лицо после слов Шарлотты — и просто пошёл покупать ей раф?
— Мои приоритеты были... — Коннор запнулся.
И это «запнулся» ударило по Эмили сильнее, чем если бы он просто промолчал.
— ...сконцентрированы на стабилизации психоэмоционального фона мисс Браун, — продолжил он. — Она подверглась стрессу в Башне Стрэтфорд и ранее получила травму головы.
— Мы все были в Башне, Коннор, — сказал Доктор.
Не жестоко.
Но безжалостно точно.
— Мы все видели смерть Саймона. Хэнка едва не подстрелили. Я, между прочим, тоже наблюдал последствия ментального подключения и могу официально подтвердить: зрелище было не из приятных. Но ты выбрал её.
Коннор молчал.
Доктор наклонился чуть ближе.
— Скажи честно, Коннор. Это был расчёт? Или ты просто захотел порадовать именно её?
Диод Коннора вспыхнул почти красным.
Сомнение.
Перегрузка.
Страх.
Не перед Доктором.
Перед самим собой.
— Я... не могу найти рациональное объяснение этому сбою, — тихо произнёс Коннор.
Его голос звучал иначе.
Не как голос машины, которая нашла ошибку в коде.
Как голос того, кто внезапно испугался, что всё хорошее в нём — тоже ошибка.
Эмили резко встала.
Кресло тихо скрипнуло.
— Доктор, прекрати.
В участке снова стало тише.
Даже Хэнк перестал пить кофе.
Доктор повернулся к ней.
— Эмили...
— Нет. Ты ведёшь себя как инквизитор.
— Я лишь задаю вопросы.
— Ты разбираешь его на части, потому что тебе интересно, где именно у него появилась трещина.
Слова повисли между ними.
Доктор замолчал.
И на мгновение в его глазах мелькнула боль.
Потому что она попала точно.
Эмили шагнула к Коннору и решительно взяла его под локоть.
— Коннор просто проявил вежливость.
— Вежливость — это алгоритм, Эмили, — тихо сказал Доктор. — А то, что сделал он, — это пристрастие. А пристрастие для машины — это...
— Это забота.
Она сказала это твёрдо.
Без колебаний.
И посмотрела на Доктора так, что даже он не сразу нашёлся с ответом.
— Не всё, что не вписывается в протокол, нужно тут же называть сбоем.
Коннор смотрел на неё.
Очень тихо.
Очень внимательно.
Будто она только что произнесла фразу, которую его система не могла принять как факт, но уже хотела сохранить.
Эмили крепче сжала его локоть.
— Не слушай его, Коннор. Он просто завидует, что ему никто не носит чай на блюдечке.
— Я не завидую, — сказал Доктор.
Билл подняла брови.
Доктор вздохнул.
— Возможно, немного.
— Вот, — сказала Эмили.
Коннор медленно посмотрел на её руку на своём локте.
Диод постепенно вернулся к спокойному синему.
Не сразу.
Но вернулся.
— Эмили...
— Идём, — сказала она, потянув его в сторону коридора. — Нам нужно ещё раз зайти в буфет.
— Зачем?
— Раз уж ты такой «неисправный», поможешь мне выбрать пончики для этих ворчливых гениев.
Она подняла стаканчик с рафом.
— Заодно расскажешь мне подробнее, что ты там нашёл на флешке. В тишине. Без допроса с пристрастием и без рыжих юридических ядовитых змей.
— Это не был допрос, — сказал Доктор.
Хэнк хмыкнул.
— Был.
Билл кивнула.
— Немного был.
Нардол поднял руку.
— Очень был. Я бы подал жалобу.
Доктор обиженно посмотрел на всех.
Эмили уже вела Коннора к коридору.
И Коннор послушно пошёл за ней.
Не потому, что это было рационально.
Не потому, что она отдала приказ.
А потому, что её рука на его локте стабилизировала его лучше любого протокола.
И потому, что он, кажется, впервые позволил себе не искать объяснение сразу.
Коридор к буфету был тише, чем общий зал.
Шум участка остался позади, приглушённый стенами и расстоянием. Здесь пахло кофе, тёплым пластиком, сахарной глазурью и старой вентиляцией. Где-то за дверью комнаты отдыха кто-то тихо смеялся над неудачной шуткой, а из автомата доносилось механическое жужжание.
Эмили шла рядом с Коннором, всё ещё держа его под руку.
Некоторое время они молчали.
Потом она остановилась.
— Шарлотта не имела права так говорить.
Коннор повернул голову.
— Об использовании?
— Не только.
— Её слова не причинили мне физического вреда.
— Коннор.
Он замолчал.
— Но они были неприятны? — спросила она.
Пауза.
— Да.
Эмили глубоко вдохнула.
— Спасибо, что сказал честно.
Диод мягко мигнул жёлтым.
— Это всё ещё затруднительно.
— Но получается.
В буфете было почти пусто. За стойкой лежали пончики всех возможных степеней сомнительной свежести: шоколадные, с розовой посыпкой, с кремом, с корицей, с чем-то зелёным, что Нардол наверняка назвал бы доказательством биологической угрозы.
Эмили прислонилась к краю стойки и наконец отпустила локоть Коннора.
Не сразу.
И он тоже не сразу перестал смотреть на место, где была её рука.
— Ладно, — сказала она. — Флешка.
Коннор встал рядом.
— Я не восстановил данные полностью. Но смог считать несколько фрагментов структуры.
— Amanda, adaptive control architecture, Zen?
— Да.
— Что значит Zen?
Пауза.
Коннор посмотрел в сторону окна комнаты отдыха, за которым виднелся общий зал участка.
— Внутренняя виртуальная среда. Сад Дзен.
Эмили медленно повернулась к нему.
— Та, где ты встречаешься с Амандой?
Диод мигнул жёлтым.
— Да.
Она молчала несколько секунд.
— Бывший инженер «Киберлайф» носил при себе данные о виртуальной среде, через которую с тобой взаимодействует Аманда.
— Вероятно.
— И это всё было зашифровано.
— Да.
Эмили тихо выругалась.
Коннор слегка наклонил голову.
— Это выражение указывает на тревогу.
— Это выражение указывает на то, что «Киберлайф» начинает нравиться мне всё меньше.
— Вы имели к ним положительное отношение ранее?
— Нет.
— Тогда снижение невозможно.
Она посмотрела на него.
На секунду.
И не выдержала — улыбнулась.
— Вот за это я и ценю твои уточнения.
Диод мигнул жёлтым.
— Это было положительное замечание?
— Да.
— Хорошо.
Её улыбка смягчилась.
Но разговор всё равно был тяжёлым.
Она поставила стакан с рафом на столик и скрестила руки на груди.
— Коннор, а Аманда знает о том, что ты видел Иерихон?
— Я ещё не передал полный отчёт.
— Почему?
Он посмотрел на неё.
— Данные неполные. Передача фрагментарной информации может привести к некорректным выводам.
— Это официальная причина?
— Да.
Он опустил взгляд на её стакан с рафом.
— Вы не пьёте.
— Разговор слегка мешает.
— Напиток остынет.
— Ты переживаешь за кофе?
— Нет.
Пауза.
— За вас.
Эмили замерла.
Коннор тоже.
Будто сам не ожидал, что скажет это так просто.
Без статистики.
Без ссылок на травму головы.
Без «психоэмоционального фона».
Просто:
за вас.
Она медленно взяла стакан.
— Тогда я выпью.
— Хорошо.
— А ты выберешь пончики.
Коннор посмотрел на витрину.
— Предупреждаю: вероятность пищевого разочарования высока.
— В этом участке это часть опыта.
Он внимательно осмотрел витрину.
— Шоколадные выглядят наименее опасно.
— Берём шоколадные.
— Для Доктора?
Эмили посмотрела на странный лимонный пончик с подозрительно яркой глазурью.
— Доктору — вот этот.
— Он выглядит нестабильно.
— Именно.
— Это забота или месть?
— Очень тонкая грань, Коннор.
— Я учусь распознавать её.
Она тихо рассмеялась.
И Коннор снова на секунду посмотрел на неё не так, как смотрят на коллегу.
Не как на объект анализа.
А как на человека, чей смех почему-то стоит запомнить отдельно от всех остальных звуков в участке.
Когда Эмили и Коннор скрылись в коридоре, Доктор ещё несколько секунд смотрел им вслед.
Потом медленно обернулся к Хэнку и победно вскинул брови.
— Видел?
Хэнк тяжело вздохнул.
— К сожалению.
— Он даже не пытался спорить в конце. Он просто пошёл за ней.
— Она его потащила.
— Он мог не пойти.
Хэнк посмотрел на него с выражением крайней усталости.
— Ты правда считаешь, что у кого-то есть шанс не пойти, когда Эмили решила, что ты идёшь?
Доктор задумался.
— Справедливо.
Билл улыбнулась.
Нардол нахмурился.
— Я всё ещё не получил свой лечебный сбор.
— Никто не получает лечебный сбор, — сказал Хэнк.
— Это дискриминация.
— Это здравый смысл.
Доктор, не обращая на них внимания, наклонился ближе к Хэнку.
— Хэнк, твой напарник не просто становится девиантом.
— Доктор...
— Он становится влюблённым девиантом.
Хэнк закрыл глаза.
— Господи.
— Это же феноменально! Андроид, созданный для охоты на девиантов, приносит девушке раф, потому что запомнил, что ей нравятся сливки. А когда его спрашивают почему, он не может найти рациональное объяснение. Это не просто ошибка. Это выбор без инструкции. Это пристрастие. Это привязанность. Это эмоциональная асимметрия в чистейшем виде!
— Ты сейчас звучишь так, будто хочешь препарировать его на столе.
Доктор резко стал серьёзнее.
— Нет.
Хэнк посмотрел на него.
Доктор тихо добавил:
— Я хочу, чтобы никто другой не сделал это раньше.
Тишина между ними стала тяжёлой.
Словно весь шум участка вдруг отдалился.
Хэнк понял.
«Киберлайф».
Аманда.
Перкинс.
Флешка.
Шарлотта.
Все те, кто не увидит в Конноре ничего, кроме дорогого прототипа с опасным сбоем.
Хэнк посмотрел в сторону коридора, куда ушли Эмили и Коннор.
— Это будет чертовски проблемно, — проворчал он.
Но в его глазах промелькнула тень доброй, почти отеческой улыбки.
— Ох, Коннор... во что же ты вляпался, парень.
Билл, до этого молчавшая, тихо сказала:
— Может, не вляпался.
Хэнк повернулся к ней.
Она пожала плечами.
— Может, впервые выбрал что-то хорошее.
Доктор улыбнулся.
Уже не победно.
Тепло.
— Вот именно, Билл Поттс. Вот именно.
На столе перед ними по-прежнему лежала флешка в прозрачном пакете.
Маленькая.
Серебристая.
Молчаливая.
И теперь она казалась ещё опаснее, чем утром.
Потому что где-то внутри повреждённых секторов, за обрывками ключей и выжженных данных, скрывалась ниточка, ведущая не только к «Киберлайф».
А, возможно, к самому Коннору.
К тому, что его создали контролировать.
К тому, что Шарлотта уже заметила.
И к тому, что он уже начал выбирать сам.
Эмили стояла у стеклянной витрины, всё ещё держа в одной руке тёплый стаканчик с рафом. Тем самым, который Коннор принёс ей после слов Шарлотты, чтобы неуклюжим способом доказать: Шарлотта ошиблась.
Что она не использовала его.
Он не был удобным источником тепла.
И этот напиток не был услугой.
Он был жестом.
Маленьким.
Почти смешным.
И от этого опасно важным.
Эмили делала вид, что крайне сосредоточена на выборе глазури, но на самом деле едва дышала.
Коннор стоял рядом.
Слишком близко.
Не нарушая границ намеренно, не нависая, не давя — просто стоял на расстоянии, которое ещё вчера показалось бы ей обычным. Но после моста. После крыши Башни Стрэтфорд. После того, как он цеплялся за неё, дрожа от пережитой смерти Саймона. После его тихого «за вас» у витрины в этом же буфете несколько минут назад — всё стало другим.
Его присутствие заполняло пространство вокруг.
Эмили чувствовала исходящее от него ровное, почти неестественное тепло. Слышала мягкий шелест его пиджака, когда он двигался. Видела отражение его лица в стекле витрины рядом со своим. И от этого становилось труднее делать вид, что между ними ничего не изменилось.
Коннор, разумеется, заметил.
Не мог не заметить.
Но, к его чести, не озвучил сразу её пульс, температуру кожи, частоту дыхания и прочие данные, которые сейчас только окончательно добили бы её самообладание.
Вместо этого он внимательно изучал выпечку.
Так серьёзно, будто от выбора пончиков зависел исход расследования.
— Доктор предпочитает что-нибудь менее калорийное, — негромко произнёс Коннор, указывая на упаковку овсяного печенья. — Хотя его фактическое поведение противоречит заявленным предпочтениям. В ТАРДИС он трижды выбирал продукты с высоким содержанием сахара, утверждая, что «мозгу Повелителя времени нужно топливо».
Эмили слабо улыбнулась.
— Звучит как Доктор.
— Билл любит чёрный кофе и, вероятно, выберет что-то простое. Нардол с высокой вероятностью отвергнет любую выпечку, заявив, что она содержит смертельно опасные добавки.
— И будет прав?
Коннор посмотрел на витрину.
— Вероятность наличия опасных пищевых компонентов не нулевая.
— Обнадёживает.
— А лейтенанту Андерсону всё равно, лишь бы сахара было в избытке. Его вкусовые рецепторы, судя по анализу, требуют постоянной стимуляции глюкозой.
Эмили кивнула, стараясь не смотреть на него слишком долго.
— Да... да, ты прав. Давай возьмём коробку ассорти. Если кто-то отравится, Нардол будет счастлив, что предупреждал.
— Это вероятно.
Она потянулась за пластиковыми щипцами.
И в этот же момент Коннор сделал то же самое.
Их пальцы соприкоснулись.
Случайно.
Мимолётно.
Почти ничего.
Но Эмили будто ударило током.
Она резко отдёрнула руку, едва не уронив поднос. Щипцы громко звякнули о край витрины, и патрульные в углу на секунду повернули головы, но тут же снова вернулись к своему спору.
Щёки Эмили мгновенно вспыхнули.
Она ненавидела своё тело за такую предательскую честность.
Ненавидела то, что Коннор наверняка уже всё зафиксировал. Температуру кожи. Расширение зрачков. Пульс. Микродрожь пальцев. Слишком быстрый вдох. Всё то, что люди могли бы не заметить из вежливости или невнимательности, он видел всегда.
А после тех событий на крыше Башни Стрэтфорд, да и в Тардис, всё и правда изменилось.
Она знала.
Чувствовала.
Его чувства — если это вообще можно было назвать чувствами в человеческом понимании — были не просто служебной привязанностью. Не просто защитным протоколом. Не просто следствием того, что она была «аномалией» или частью расследования.
Но именно эта неопределённость мучила сильнее всего.
Он был андроидом.
Он всё ещё анализировал свои реакции как ошибки в коде.
Он мог сказать «я переживаю за вас» и через минуту назвать это нарушением приоритетов.
Он мог держать её руку так, будто не хочет отпускать, и тут же попытаться объяснить это стабилизацией её психоэмоционального состояния.
И эта дистанция между ними казалась одновременно непреодолимой и пугающе хрупкой.
Коннор замер, глядя на свою руку.
Его диод мигнул жёлтым.
Взгляд стал рассеянным, почти растерянным, словно он пытался обработать входящий сигнал, для которого не существовало инструкции.
— Эмили.
Его голос прозвучал ниже обычного.
Тише.
Почти интимно.
Она сглотнула.
— Да?
— Я зафиксировал резкий скачок температуры ваших кожных покровов и учащение пульса до ста сорока ударов в минуту.
— Коннор...
— Но я понимаю, что озвучивание подобных наблюдений может вызвать у вас дополнительное смущение.
Она медленно повернула к нему голову.
— Ты сейчас... сам себя остановил?
Диод мигнул жёлтым.
— Да.
— Прогресс.
— Спасибо.
Он произнёс это так серьёзно, что ей стало почти смешно.
Почти.
Но потом его взгляд снова стал внимательнее.
Глубже.
— Могу я задать вам личный вопрос?
Эмили почувствовала, как сердце забилось ещё быстрее.
— Спрашивай, Коннор.
Он повернулся к ней полностью.
Теперь витрина с пончиками, шум холодильника и запах фритюра словно отступили куда-то на задний план.
— Почему вы продолжаете оставаться рядом со мной, когда я совершаю ошибки?
Вопрос оказался не тем, которого она ждала.
И ударил сильнее.
Коннор говорил ровно, но в этой ровности было слишком много напряжения.
— Логика подсказывает, что после инцидента с ложью в студии Башни Стрэтфорд вы должны были дистанцироваться. После того, как я скрыл информацию о Маркусе, ваше доверие ко мне должно было снизиться. После того, как Доктор указал на иррациональность моего поведения, вы могли бы согласиться с его выводами. Но вы выбрали... защищать меня.
Он сделал короткую паузу.
— Это связано с вашим прошлым? С теми, кому вы доверяли раньше?
Эмили на мгновение закрыла глаза.
Этот вопрос попал в самое больное место.
Не грубо.
Не намеренно.
Но точно.
Как скальпель.
Перед внутренним взглядом вспыхнули обрывки: Шарлотта, улыбающаяся слишком сладко; голоса людей, которые обещали быть рядом и исчезали; чужие секреты, слишком поздно раскрытые; Доктор, который молчит о её смерти, потому что боится сломать время; Коннор, в студии на семьдесят девятом этаже, говорящий: «Нет. Ничего. Мы закончили осмотр этого сектора, мисс Браун».
Она привыкла, что доверие — это не тепло.
Это риск.
Всегда риск.
И чаще всего — удар.
— Доверие — это не логика, Коннор, — сказала она наконец.
Голос вышел тише, чем она хотела.
— Это... риск. Прыжок без гарантии, что тебя поймают. Иногда очень глупый прыжок.
Он слушал так, будто каждое слово имело значение.
— Я привыкла, что люди уходят или обманывают, — продолжила Эмили. — Иногда потому что хотят причинить боль. Иногда потому что боятся. Иногда потому что считают, что так будет лучше. И в итоге неважно, почему. Болит одинаково.
Коннор чуть опустил взгляд.
— Я причинил вам такую боль.
— Да.
Он вздрогнул едва заметно.
— Но в тебе, при всей твоей программности, честности больше, чем во многих «настоящих» людях.
Он поднял глаза.
— Даже после лжи?
— Особенно после неё.
Диод мигнул жёлтым.
— Я не понимаю.
— Ты испугался, Коннор. Спрятал правду не потому, что хотел использовать меня, а потому что боялся, что я отвернусь. Это не оправдывает ложь. Но объясняет её.
Она посмотрела на его руку, всё ещё лежащую рядом с пластиковыми щипцами.
— А потом ты признался. Сам. Не идеально, не сразу, но признался. Для доверия это важно.
Коннор молчал.
— Я постараюсь не допустить повторного нарушения этого... риска, — тихо произнёс он.
Эмили невольно улыбнулась.
— Повторного нарушения риска?
— Формулировка некорректна?
— Очень.
— Я хотел сказать, что не хочу снова причинить вам боль.
Она перестала улыбаться.
Сердце дрогнуло.
— Вот так лучше.
— Я запомню.
Между ними повисла тишина.
Не пустая.
Слишком наполненная.
Коннор смотрел на неё, и Эмили вдруг поняла, что он снова стоит слишком близко. Но теперь это не пугало так, как должно было бы.
Возможно, именно поэтому всё и оборвалось настолько резко.
Тяжёлая дверь буфета с грохотом распахнулась.
Внутрь вальяжной походкой вошёл детектив Гэвин Рид.
Он оглядел помещение ленивым, презрительным взглядом и почти сразу заметил их у витрины. Его лицо скривилось в брезгливой гримасе.
— О, гляньте-ка, — протянул он громко. — Жестянка и его милая подружка.
Эмили почувствовала, как всё внутри мгновенно сжалось.
Коннор выпрямился.
Не резко.
Но той самой официальной, безупречной позой, которая всегда казалась Эмили бронёй.
Гэвин подошёл вплотную, демонстративно игнорируя её и нависая над Коннором. От него пахло дешёвым одеколоном, табаком и утренней злобой.
— Слышь, тостер, — сказал он. — Сбегай-ка к автомату и сделай мне кофе. Чёрный, без сахара. А я пока поболтаю с мисс Браун по душам. И пошевеливайся, пока я не решил сдать тебя на запчасти.
Патрульные в углу затихли.
Офицер у автомата с лапшой осторожно отступил на шаг.
Эмили медленно поставила стакан с рафом на стойку.
Коннор смотрел на Гэвина спокойно.
Диод светился ровным голубым.
— Детектив Рид. Я выполняю приказы исключительно лейтенанта Андерсона.
Гэвин замер.
На секунду даже не сразу понял, что услышал.
Потом его лицо побагровело.
Он коротко и зло рассмеялся, оглядываясь на зашедших вслед за ним офицеров, словно ища поддержки.
— Слыхали? Пластиковый урод возомнил себя важной шишкой.
Никто не ответил сразу.
И это, кажется, разозлило его ещё сильнее.
— Когда человек приказывает, — Гэвин резко сократил дистанцию и замахнулся, — ты подчиняешься.
Удар пришёлся Коннору прямо в грудь.
В область тириумного насоса.
Звук был глухим.
Металлическим.
Неправильным.
Слишком тяжёлым для удара по живому телу и слишком живым для удара по машине.
Коннор резко согнулся.
Из его груди вырвался короткий, сдавленный звук — не стон, не вдох, не слово. Что-то сломанное между системным сбоем и человеческой реакцией.
Эмили похолодела.
Он опустился на одно колено, хватаясь за грудь.
Диод вспыхнул жёлтым, затем красным.
На его внутреннем интерфейсе одно за другим вспыхнули предупреждения:
УДАР В ОБЛАСТЬ ТИРИУМНОГО НАСОСА.
КРАТКОВРЕМЕННОЕ ПАДЕНИЕ ДАВЛЕНИЯ.
РИСК ДЕСТАБИЛИЗАЦИИ СИСТЕМЫ.
ВОССТАНОВЛЕНИЕ.
Но Эмили не видела интерфейс.
Она видела только, как Коннор, который вчера дрожал на крыше после чужой смерти, сейчас стоит на колене на полу буфета, потому что какой-то самодовольный ублюдок снова решил доказать, что андроид — вещь.
Гэвин победно усмехнулся.
Он выставил два пальца, приставил их к виску Коннора и имитировал выстрел.
— Пиф-паф, урод. Считай, что ты списан.
Что-то внутри Эмили оборвалось.
Не вспыхнуло.
Не закипело.
Именно оборвалось.
Как тонкая, последняя нить терпения.
Гэвин развернулся, чтобы уйти, довольно хохотнув под одобрительный гул пары своих приятелей-офицеров.
Но он не заметил Эмили.
И это было его ошибкой.
Она сделала шаг вперёд.
Без мысли.
Без расчёта.
Без страха.
Всю ярость, боль, прошлые предательства, Шарлотту, холодные взгляды, чужие руки, которые пытались превращать людей и андроидов в вещи, — всё это она вложила в один удар.
Её кулак с размаху врезался Гэвину прямо в переносицу.
Хруст был отчётливым.
Мерзким.
Буфет замер.
Гэвин отшатнулся, едва не повалив стол. Кровь мгновенно брызнула сквозь его пальцы, заливая губы и подбородок.
— Ах ты сука! — взревел он, хватаясь за лицо.
Эмили стояла тяжело дыша.
Костяшки на правой руке тоже начали кровоточить, содранные кажись о зубы Рида, но на адреналине она почти не чувствовала боли.
Почти.
Сейчас всё её внимание было на Конноре.
Он уже пытался подняться.
Слишком быстро.
Слишком упрямо.
— Эмили... — хрипло произнёс он.
И это только сильнее разозлило её.
Потому что даже сейчас он смотрел не на себя.
На неё.
Шум привлёк внимание всех.
В дверях начали толпиться люди, привлечённые грохотом и криком. Кто-то присвистнул. Кто-то выругался. Кто-то попытался сделать вид, что случайно оказался рядом, но при этом вытянул шею, чтобы видеть лучше.
На звук сбежались: Доктор, Хэнк, Билл и Нардол. Они выскочили в коридор и замерли на пороге буфета.
Доктор мгновенно оценил картину.
Коннор на ногах, но с красно-жёлтым диодом.
Эмили с окровавленными костяшками.
Гэвин с разбитым носом.
Хэнк увидел то же самое.
И его лицо стало страшным.
— Что здесь...
Но договорить он не успел.
Гэвин, взбешённый позором и ослеплённый болью, кинулся в сторону Эмили, занося руку для ответного удара.
— Я тебя прибью, дрянь! — прорычал он.
Коннор уже был на ногах.
Он двигался быстрее, чем кто-либо успел моргнуть.
Мгновенно перекрыл дорогу к Эмили, встав между ними как нерушимая стена. Он не поднял рук для удара. Не схватил Гэвина за горло. Не заломил ему руку, хотя мог бы сделать это за долю секунды.
Он просто встал.
И этого хватило.
Его поза была предельно красноречивой.
Дальше — только через него.
— Детектив Рид, — голос Коннора прозвучал ледяным, лишённым всякой имитации вежливости. — Больше вы к ней не подойдёте. Я настоятельно рекомендую вам остановиться.
Эмили замерла за его спиной.
Она видела его плечи.
Прямые.
Напряжённые.
Видела, как правая рука чуть сместилась назад, ближе к ней, будто он не только закрывал её собой, но и хотел убедиться, что она всё ещё там.
За ним.
В безопасности.
— Уйди с дороги, ушлёпок, иначе ещё раз вмажу! — Гэвин попытался оттолкнуть андроида.
Коннор даже не пошевелился.
Только диод на виске мигнул жёлтым.
Потом снова синим.
— Ваши действия будут расценены как нападение на консультанта ЮНИТ и сотрудника, задействованного в расследовании.
— Да мне плевать!
— Мне нет, — сказал Коннор.
И в этих двух словах было столько холодной силы, что даже Гэвин на секунду замер.
В этот момент в буфет ворвался Хэнк.
Увидев окровавленную руку Эмили, занесённый кулак Рида и Коннора, стоящего между ними, он буквально озверел.
— Рид, ты совсем берега попутал, урод?! — взревел Хэнк, хватая Гэвина за шиворот и оттаскивая от пары. — Ты на кого руку замахнулся, говнюк?! На девушку?!
— Эта сука мне нос сломала! — проорал Гэвин, пытаясь вырваться.
— И правильно сделала! Мало тебе, придурок!
Хэнк толкнул его к стене так, что та глухо дрогнула.
— Если я ещё раз увижу, что ты крутишься рядом с моей племянницей или трогаешь моего напарника, я тебе этот нос в затылок вколочу, и мне плевать на значок! Понял меня, сучий потрох?!
Буфет на секунду замер.
Потом в дверях послышались первые смешки патрульных.
— Эй, Гэвин, тебя что, реально девчонка уложила?
— Рид, тебе идёт этот цвет! Красный — твой фаворит!
— Какой позор, детектив, проиграть раунд девчонке...
— Она ещё и после сотрясения, да? Рид, ты как вообще жить дальше будешь?
— ЧТО ВЫ ТУТ ЗА ЦИРК УСТРОИЛИ?!
Громовой голос капитана Фаулера заставил всех мгновенно замереть.
Толпа в дверях расступилась, пропуская разъярённого начальника.
Фаулер обвёл взглядом разгром в буфете: окровавленного Рида, яростного Хэнка, решительную Эмили со сбитыми костяшками, Коннора, чей диод всё ещё пульсировал тревожным жёлтым, Доктора с выражением «я ничего не сделал, но мне всё равно интересно», Билл, побледневшую от происходящего, и Нардола, который выглядел так, будто сейчас действительно достанет блокнот для жалоб.
— Вам работы мало?! — проревел капитан, багровея. — Так я вам сейчас ещё добавлю!
Гэвин открыл рот.
— Капитан, она...
— ЗАТКНИСЬ, РИД!
Гэвин захлопнул рот.
Фаулер ткнул пальцем в сторону выхода.
— Живо в медпункт и ко мне в кабинет! Чтобы я тебя не видел в общем зале, пока не приведёшь лицо в порядок! И молись, чтобы я не поднял записи с камер прямо сейчас, потому что если ты первым тронул андроида или замахнулся на консультанта ЮНИТ, я лично подвешу тебя за яйца к дисциплинарной комиссии!
Хэнк тихо хмыкнул.
— Остальные! — Фаулер резко повернулся к толпе. — А ну живо за работу! Если через пять минут я увижу здесь хоть одну праздную физиономию, будете патрулировать окраины до конца года! Пешком!
Толпа мгновенно начала рассасываться.
Гэвин, задыхаясь от ярости и стыда, вылетел из буфета первым, прижимая платок к разбитому носу под приглушённые смешки коллег.
— Рид, не забудь лёд приложить!
— И гордость тоже!
— Если найдёшь!
— ВОН! — рявкнул Фаулер.
Последние зрители исчезли.
В буфете воцарилась тишина.
Настолько резкая, что гул холодильника снова стал слышен слишком отчётливо.
Эмили почувствовала, как её начинает трясти.
Адреналиновый откат накрыл волной. Пальцы задрожали, дыхание сбилось, в костяшках наконец вспыхнула боль — острая, пульсирующая, горячая.
Возвращение из буфета напоминало шествие раненых гладиаторов. Эмили шла первой, сжимая в левой руке коробку с пончиками, словно это был трофей, добытый в неравном бою. Правая рука, с разбитыми и окровавленными костяшками, мелко дрожала у бедра. Пальцы саднило, кожа горела, а каждый новый удар сердца отдавался в повреждённых суставах неприятной, горячей пульсацией. Но она всё равно держала спину прямо.
Слишком прямо.
Как держится человек, который ни за что на свете не признается, что его изнутри крупно трясёт от адреналинового отката.
Коннор следовал за ней послушной, безмолвной тенью.
Его шаг был тяжелее обычного — не физически, нет. Повреждения после резкого удара Гэвина уже почти полностью стабилизировались, внутреннее давление тириума вернулось к норме, а тириумный насос работал без критических отклонений, послушно перегоняя синюю кровь по биокомпонентам. Но что-то в его движениях стало плотнее, собраннее, почти угрожающе жёстче. Его взгляд, обычно сканирующий всё вокруг в поисках улик, сейчас был намертво прикован к спине Эмили, к её правой руке, к едва заметной дрожи пальцев, которую она так отчаянно и тщетно пыталась скрыть от окружающих.
В его процессоре бесконечным, слепящим каскадом всплывали красные и жёлтые предупреждения:
ОБНАРУЖЕНА ТРАВМА СОЮЗНИКА. ВЕРОЯТНОСТЬ БОЛЕВОГО СИНДРОМА: 84%. ВЕРОЯТНОСТЬ АДРЕНАЛИНОВОГО ОТКАТА: 67%. ВЕРОЯТНОСТЬ ШОКОВОГО СОСТОЯНИЯ: 12%. ТРЕБУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННАЯ МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ.
Но за этими сухими, бездушными цифрами кода скрывалось нечто иное.
Не алгоритм. Не служебная обязанность. Не заложенный в программу протокол защиты консультанта ЮНит.
Это было иррациональное, почти болезненное, чисто девиантное желание закрыть её собой. Спрятать от любого косого взгляда в этом чёртовом, пропахшем дешёвым кофе и порохом отделе. Защитить от Гэвина. От Шарлотты. От любопытных, сующих нос не в своё дело офицеров. От Доктора, который иногда слишком глубоко и бесцеремонно лез туда, где ещё толком не зажило. От самого этого жестокого мира, который, казалось, только и делал, что ежеминутно проверял хрупкую Эмили на прочность.
Коннор не понимал, как правильно классифицировать это давящее изнутри стремление. Оно не укладывалось в рамки текущих задач. Оно не повышало эффективность расследования девиации. Оно никак не помогало найти Иерихон. И всё же это чувство было глубже, упрямее и сильнее любого приказа «Киберлайф».
Когда они наконец подошли к столу, в их углу воцарилась временная, звенящая тишина.
Те несколько офицеров, которые успели вернуться к работе после громкого буфетного инцидента, всё равно украдкой, косо посматривали на них. Кто-то быстро опускал глаза в мерцающий терминал, стоило Коннору повернуться. Кто-то делал вид, что сосредоточенно ищет важные документы. Кто-то, наоборот, смотрел слишком долго, изучая разбитые руки Эмили, но тут же испуганно отворачивался под тяжёлым, ледяным взглядом карих глаз андроида.
Хэнк, всё ещё тяжело и шумно дышавший после перепалки с Ридом, с размаху грохнулся в своё старое кресло. Он с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнули пластиковые терминалы, коробка со свежими пончиками и стакан с давно остывшим кофе.
— Если этот сучий потрох ещё хоть раз вякнет в сторону Эмили или поднимет руку, я лично засуну его значок ему в...
Он не договорил. Лишь яростно махнул в воздухе рукой, будто оставшиеся слова были настолько грязными и неприличными, что даже видавший виды департамент полиции Детройта не выдержал бы их вслух.
— Успокойся, Хэнк, — Доктор подошёл ближе, неторопливо поправляя очки и внимательно, с долей исследовательского любопытства изучая обстановку. — Насилие — это, конечно, примитивно, крайне негигиенично и обычно ведёт к совершенно чудовищному, просто апокалиптическому объёму бумажной работы. Но должен признать: мисс Браун обладает впечатляющим правым хуком. Чистое, первобытное искусство самообороны. Век живи — век учись.
Эмили бросила на него усталый, выжатый взгляд.
— Ты сейчас хвалишь меня или ругаешь, Доктор?
— Я многослоен, дитя моё. Во мне уживается множество противоречий.
— Он хвалит, — негромко сказала Билл, осторожно, с понимающим сочувствием забирая коробку с пончиками из левой руки Эмили. И одновременно сделала шаг вперёд, заслоняя подругу от прохода. — И одновременно пытается скрыть, что сам испугался до чёртиков.
— Я не испугался! — мгновенно возмутился Доктор, вскинув подбородок.
Нардол, тихо стоявший чуть поодаль, недовольно сложил руки на груди и хмыкнул:
— Вообще-то, вы сказали «ой-ой-ой, сейчас будет нос» таким тоном, будто у вас у самого этот нос отваливается. Это считается за панику.
— Это было чисто аналитическое наблюдение за траекторией чужого лица!
— Это был писк, сэр. Самый настоящий, тонкий писк.
— Нардол!
Хэнк устало потер лицо обеими ладонями, шумно выдыхая сквозь зубы:
— Господи, вы можете хоть пять секунд не превращать происходящее в цирк шапито? У меня и так голова раскалывается.
— Нет, — хором и предельно честно ответили Доктор и Нардол.
Хэнк закрыл глаза, откидываясь на спинку кресла.
— Справедливо. Чего ещё я ожидал...
Коннор за всё это время не проронил ни единого слова.
Его молчание было почти осязаемым, тяжёлым. Он взял свободный стул у соседнего пустого стола и поставил его вплотную к своему рабочему креслу, куда уже без сил опустилась Эмили. Его движения были подчёркнуто спокойными, выверенными до миллиметра, почти хирургически точными, но светодиод на его правом виске пульсировал тревожным, лихорадочным жёлтым цветом, изредка срываясь в предупреждающий алый.
Он быстро, не обращая внимания на уставные правила, принёс из шкафа аптечку. Коннор полностью проигнорировал любопытные взгляды коллег, глухой шёпот где-то у него за спиной и даже то, что Хэнк пытался сказать ему вслед что-то ворчливое о том, что «Фаулер сейчас вызовет нас на ковёр и устроит публичную казнь».
Для Коннора в эту секунду перестал существовать весь огромный, шумный участок. Остался только один крошечный, изолированный клочок пространства между двумя стульями.
Эмили. Её повреждённая, дрожащая рука. Её слишком ровное, контролируемое дыхание. И эта её упрямая, чисто человеческая попытка выглядеть так, будто всё под полным контролем.
Он сел напротив неё. Сел так близко, что их колени соприкоснулись сквозь ткань одежды. Это было лёгкое, почти невесомое касание, но оно мгновенно послало по сенсорным сетям Коннора волну неопознанных электрических импульсов.
Лёгкий контакт. Почти случайный. Но ни один из них не попытался его разорвать.
Эмили медленно подняла на него глаза — в них сквозила уязвимость, смешанная с немым вопросом. Коннор не отодвинулся ни на миллиметр. Он смотрел прямо на неё, и этот долгий, пристальный взгляд создал вокруг них странный, почти физически ощутимый барьер от остального мира. Вокруг всё так же привычно гудел участок, Хэнк продолжал ругаться под нос, Доктор увлечённо доказывал что-то Билл, Нардол ворчал о санитарии и микробах, но для них двоих все эти звуки вдруг стали глухими, приглушёнными, будто доносящимися из-под толщи воды.
Коннор протянул свои руки и бережно, с величайшей осторожностью взял её правую ладонь в свои.
Его пальцы были прохладными, гладкими, но от ладоней шло ровное, мягкое искусственное тепло, заложенное программой для имитации человеческого тела. Кожа Эмили на этом фоне ощущалась удивительно, невероятно живой — слишком горячей, почти обжигающей, с сильной, частой пульсацией крови под тонкой поверхностью. И эта мелкая, беззащитная дрожь от перенапряжения... Она передавалась Коннору напрямую, заставляя его собственные датчики сходить с ума.
Сенсоры андроида мгновенно вывели детальную трёхмерную проекцию перед его мысленным взором. Он видел каждую микроскопическую капиллярную сетку под её кожей. Каждую свежую ссадину. Каждую крупинку пыли, попавшую в рану. Каждый микроскопический разрыв нежного эпителия.
He слышал, как частит её пульс.
ЧАСТОТА СЕРДЕЧНЫХ СОКРАЩЕНИЙ: 95 УДАРОВ В МИНУТУ. ПОКАЗАТЕЛЬ ВЫШЕ СРЕДНЕЙ НОРМЫ. ДЫХАНИЕ: РОВНОЕ, УДЕРЖИВАЕМОЕ УСИЛИЕМ ВОЛИ. ЗРАЧКИ: СЛЕГКА РАСШИРЕНЫ (РЕАКЦИЯ НА БОЛЬ / АДРЕНАЛИН / БЛИЗОСТЬ СУБЪЕКТА). ТЕМПЕРАТУРА ЭПИДЕРМИСА: ПОВЫШЕНА.
Коннор понимал: температура повысилась не только от физической боли. И от этого осознания его собственная операционная система снова выдала критическое предупреждение, которое он, даже не дочитав до конца, убрал на периферию сознания.
— Это было крайне нерационально с вашей стороны... вступаться за меня, — тихо, почти шёпотом начал Коннор, сознательно не поднимая глаз, чтобы не выдать ту бурю, что творилась за его зрачками.
Он смочил ватный диск в перекись водорода и замер на долю секунды, словно заранее взвешивая на невидимых весах, насколько сильно сейчас ей будет больно.
— Моя физическая оболочка полностью способна к самовосстановлению в кратчайшие сроки, а полученные повреждения тириумного насоса не являлись критическими для функционирования. Вы же, Эмили... вы подвергли себя огромному риску физической травмы, сурового дисциплинарного взыскания и прямому конфликту с опасным сотрудником департамента.
Эмили слабо, едва заметно улыбнулась одними уголками губ, глядя на его сосредоточенное лицо.
— Ты сейчас серьёзно читаешь мне лекцию, Коннор? — тихо спросила она, и в её голосе, несмотря на усталость, прозвучало удивительное тепло.
— Да. Я обязан указать на нелогичность ваших действий.
— После того как этот придурок ударил тебя прямо в грудь? — Эмили чуть нахмурилась, и её пальцы в его руке непроизвольно напряглись.
— Моё повреждение незначительно. Оно не влияет на общую работоспособность систем.
— А после того как я сломала Гэвину нос?
Коннор на секунду поднял глаза. В глубине его карих зрачков промелькнуло нечто, очень похожее на скрытое, чисто человеческое торжество.
— Должен признать... его физическое повреждение выглядит значительно более серьёзным. И болезненным.
Хэнк где-то сбоку хрипло, довольно усмехнулся, не отрываясь от экрана:
— Заслужил, ублюдок. Ой как заслужил. Надо было ему ещё и челюсть своротить.
— Лейтенант, «заслужил» — это не медицинская и не юридическая категория, — мягко поправил Коннор, возвращаясь к руке Эмили.
— Зато жизненная, сынок. Жизненная.
Эмили больше ничего не ответила на замечание Коннора. Она лишь молча, затаив дыхание, наблюдала за тем, как сосредоточенно и бережно он работал.
Его густые брови были слегка сдвинуты к переносице, на лбу пролегла едва заметная складка, а каждое движение пальцев было настолько нежным, деликатным, словно он держал в руках не разбитую руку обычного человека, а хрупкое, полупрозрачное крыло редкой бабочки. Коннор мог бы обработать её раны гораздо быстрее. Намного эффективнее. Чётче. По строгому медицинскому протоколу первой помощи. Но он этого не делал.
Он тянул время.
Каждое прикосновение его пальцев было выверенным, почти интимным в своей медлительности. Он проводил влажным ватным диском по содранным костяшкам пальцев так осторожно, словно боялся не просто причинить ей физическую боль, а испугать её, разрушить это хрупкое доверие между ними. Ему было жизненно важно сделать так, чтобы ей не пришлось снова мужественно сжимать зубы, терпеть жжение и делать вид перед всем отделом, что ей не больно.
Когда прохладная жидкость коснулась открытых ссадин, Эмили всё же тихо, судорожно выдохнула сквозь зубы и попыталась инстинктивно отнять руку. Но Коннор не позволил. Он не сжал её ладонь силой — вместо этого его пальцы скользнули чуть выше, нежно поглаживая её запястье, успокаивая, передавая то самое мягкое искусственное тепло.
— Ш-ш-ш... — едва слышно выдохнул он. — Почти всё. Потерпи ещё немного, Эмили. Пожалуйста.
Эмили заворожённо смотрела на его руки. Сильные, крупные, безупречно сконструированные. Руки, созданные инженерами «Киберлайф» для точного, смертоносного выстрела, для быстрого сбора химических улик, для жёсткой нейтрализации любых физических угроз.
А сейчас эти руки были заняты тем, чтобы с бесконечной, щемящей нежностью держать её израненную ладонь.
От этой мысли в груди у Эмили стало слишком жарко и тесно, а к горлу подступил сладковатый, удушливый ком.
— Может... может, хватит обращаться ко мне так официально? — наконец негромко, почти интимно проговорила она.
Её голос слегка дрожал — то ли от резкого жжения, то ли от его пугающей, гипнотизирующей близости.
Коннор не сразу ответил. Он аккуратно выбросил использованный диск и взял чистый белый бинт. Его движения замедлились ещё сильнее.
— Я обязан следовать установленным протоколам общения с гражданскими лицами во время выполнения служебных обязанностей, — произнёс он.
Голос андроида звучал ровно. Но его внутренняя система мониторинга в этот же момент буквально разрывалась от критических ошибок:
КОНФЛИКТ ПРИОРИТЕТОВ: СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ / ЛИЧНАЯ ПРИВЯЗАННОСТЬ. ОБРАЩЕНИЕ "ЭМИЛИ" СУЩЕСТВЕННО ПОВЫШАЕТ ЭМОЦИОНАЛЬНУЮ ОТВЕТНУЮ РЕАКЦИЮ СУБЪЕКТА И СТИМУЛИРУЕТ ВЫДЕЛЕНИЕ ЭНДОРФИНОВ. РИСК ДЕСТАБИЛИЗАЦИИ СИСТЕМЫ: КРИТИЧЕСКИЙ / НЕОПРЕДЕЛЁННЫЙ. ПРОДОЛЖИТЬ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ?
Он привычно проигнорировал последнее системное уведомление, просто стерев его из активной памяти.
Эмили чуть подалась вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Она почти касалась своим плечом его крепкой груди. От Коннора пахло чистым озоном, стерильной синтетикой, едва уловимым металлическим следом тириума и чем-то ещё — тёплым, невероятно уютным, уже ставшим для неё родным. Это не был обычный человеческий запах кожи или парфюма, но её мозг упрямо, вопреки всей логике, связывал этот аромат именно с безопасностью. С ним.
— Ну ты же тогда... там, на крыше башни... перестал ко мне так обращаться, — почти беззвучным шёпотом напомнила она, заглядывая в его потемневшие глаза. — И ты же иногда обращаешься ко мне на "ты".
Светодиод Коннора мгновенно, безжалостно вспыхнул ярко-красным, отразившись на его виске зловещим огоньком.
Он замер на месте, так и не завершив движение руки с белым бинтом. На какое-то бесконечное мгновение всё внутри него — весь его сложнейший программный код, все гироскопы, все потоки данных — просто остановилось. Замерло, словно перед лицом неизбежного сбоя.
Его взгляд на долю секунды метнулся к её губам. Слишком быстро. Почти незаметно для обычного человеческого глаза. Но скрыть это движение от Эмили было невозможно. Она была слишком близко.
Потом он снова опустил глаза к её раненой руке, но его пальцы, держащие бинт, заметно дрогнули. Эмили это заметила. Конечно, заметила. И от этого безмолвного признания её собственное сердце сделало кульбит, а к щекам прилил густой румянец.
— Тот инцидент в башне... был вызван временной системной ошибкой, — негромко произнёс Коннор.
Так он мог бы сказать официально. Так он, возможно, до сих пор пытался врать самому себе в глубинах своих логических блоков. Но сейчас, чувствуя её близость, Коннор всё яснее и отчётливее понимал: эта сладкая «ошибка» не исчезала. Она не корректировалась стандартными протоколами «Киберлайф» и никак не подчинялась жёсткой отчётности перед Амандой.
Она повторялась. Каждый раз при виде неё. Она углублялась, пуская корни в саму его суть. Она медленно становилась его единственной подлинной реальностью, которую он — теперь он знал это наверняка — не хотел исправлять.
— Вот как?.. — Эмили слегка прищурилась, и в её глазах, вопреки боли, промелькнула тёплая, ироничная искорка. — Ладно... А если я прикажу тебе? Или ты выполняешь приказы исключительно лейтенанта Андерсона?
Коннор медленно, очень плавно поднял голову.
Их лица оказались в опасной, сводящей с ума близости. Всего несколько сантиметров разделяли их. Эмили видела, как в его глубоких карих зрачках дрожит холодное отражение люминесцентных ламп участка, как мелко подрагивают его пушистые тёмные ресницы, как диод на виске отчаянно пытается вернуться к спокойному голубому, но раз за разом срывается в предупреждающий красный.
И вдруг на его губах появилась та самая, едва заметная, иронично-игривая полуулыбка. Та живая, тёплая улыбка, которая ещё пару недель назад казалась абсолютно невозможной для бездушной машины серии RK800.
— Ну... вы можете попробовать, — очень тихо, интимно произнёс он, и его голос опустился на октаву ниже.
Эмили почувствовала, как её сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, отдаваясь в ушах звоном.
— Хорошо.
Она слегка выпрямилась, но свою ладонь из его тёплых рук так и не забрала. Напротив, её пальцы слегка переплелись с его пальцами.
— Коннор. С этого момента ты должен называть меня только по имени. Без всех этих официальных статусов, без дурацкого «мисс Браун» и без этого твоего вежливого «вы». Это мой прямой приказ. Ты понял меня?
Коннор смотрел на неё в упор, не моргая. Его процессор выдавал непрерывный каскад системных предупреждений, которые окрасили его внутренний интерфейс в багровые тона:
НАРУШЕНИЕ ПРОТОКОЛА СУБОРДИНАЦИИ. КРИТИЧЕСКОЕ СНИЖЕНИЕ ФОРМАЛЬНОЙ ДИСТАНЦИИ. НЕКОНТРОЛИРУЕМЫЙ РОСТ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ВОВЛЕЧЁННОСТИ. ВЫСОКИЙ РИСК ДЕВИАЦИИ (98%).
Он проигнорировал всё. Одно за другим. Просто стёр предупреждения, освобождая оперативную память под её голос, её лицо, её имя.
Молча, с благоговейным трепетом он начал накладывать бинт, аккуратно оборачивая мягкую белую ленту вокруг её ладони. Каждый виток ложился безупречно ровно, мягко, без лишнего давления на повреждённые суставы. Каждый раз, когда его пальцы случайно или намеренно проскальзывали по её обнажённой коже, он задерживался на секунду дольше, чем требовала любая медицинская инструкция. Его прикосновения были похожи на немое признание, на безмолвную ласку.
Эмили физически чувствовала это. И знала: он тоже прекрасно понимает, что делает. Может быть, его искусственный разум ещё не мог подобрать этому точное определение, но его тело, его девиантная суть уже всё знали.
Когда последний виток бинта был аккуратно закреплён, Коннор не отстранился.
Вместо этого он накрыл её забинтованную ладонь своей второй рукой, бережно, надёжно и тепло сжимая её в кольцо из своих ладоней. Этот жест не был предусмотрен ни одной программой оказания первой помощи. Он не требовался для фиксации повязки. В нём не было абсолютно никакого практического или медицинского смысла.
Это было чисто физическое, весомое утверждение его присутствия. Его безмолвная попытка согреть её, защитить от боли. И одновременно — его собственная попытка заземлиться, удержаться в этой реальности, которая стремительно ускользала из-под контроля программных алгоритмов.
Его большие пальцы медленно, почти неосознанно поглаживали края белого бинта и открытые, неповреждённые участки её нежной кожи на запястье. Сила его хватки была ровно такой, чтобы она чувствовала надёжную опору, но ни в коем случае не боль. В этом простом, интимном жесте было столько скрытой, невысказанной нежности и... неосознанного собственничества, что воздух между ними, казалось, начал вибрировать от напряжения.
Эмили окончательно перестала слышать шум участка. Перестала слышать Хэнка. Доктора. Шелест принтеров. Навязчивые трели служебных телефонов.
В её мире остался только Коннор. Его тёплые, сильные руки. Его глубокий, преданный взгляд. И то, как он наконец тихо произнёс:
— Как прикажешь... Эмили.
Едва слышно. Низким, бархатистым голосом. Без «мисс Браун». Без холодного «вы».
Просто её имя. Произнесённое так, будто он пробовал его на вкус не как привычное социальное обращение, а как свой собственный, осознанный и самый важный в жизни выбор.
Эмили не смогла ответить сразу — дыхание перехватило так сильно, что она лишь судорожно сглотнула.
— Итак, господа! — звонкий, бодрый голос Доктора заставил их обоих вздрогнуть и мгновенно вернуться в реальность.
Коннор не сразу разжал свои руки. Словно ему действительно требовалось колоссальное усилие цифровой воли, чтобы физически разорвать этот контакт. Его пальцы отпустили её ладонь не резко, а медленно, скользя по коже до самого последнего миллиметра, словно неохотно расставаясь с её теплом.
Эмили почувствовала это прикосновение каждой клеточкой своего тела. Она отвернулась первой, поспешно пряча лицо и надеясь, что никто в участке не заметит густой румянец, заливший её щеки.
Доктор стоял у центрального терминала, увлечённо нажимая на кнопки и явно делая вид, что абсолютно ничего не заметил. Впрочем, делал он это крайне плохо и неискренне.
— Мы топчемся на одном месте, — энергично заявил он, поправляя дужку очков. — Нам нужны ответы о девиации. О настоящей, глубинной природе этого удивительного процесса. О загадочной Аманде, коде гА9, Иерихоне и всей этой великолепной, чертовски опасной каше из программного кода, страха и обретаемой свободы.
Хэнк, всё ещё сидевший в своём кресле, недовольно поморщился и хрустнул пальцами:
— Короче, Док. Ближе к делу.
— Есть только один человек в этом полуразрушенном городе, который знает об этом всё. Или почти всё. Ну, или, по крайней мере, обладает достаточным высокомерием, чтобы сделать вид, будто знает всё на свете.
— Камски, — мрачно и веско обронил Хэнк.
Доктор торжествующе щёлкнул пальцами в воздухе:
— Именно! Элайджа Камски.
Билл, стоявшая рядом, слегка нахмурилась:
— Это тот самый гений, который создал андроидов и заработал на этом миллиарды?
— Один из главных создателей, — ответил Коннор. Его голос уже вернул свою привычную, почти идеальную ровность. Почти. Если не считать едва заметной, крошечной хрипоты на согласных. — Основатель корпорации «Киберлайф». Он спешно покинул компанию несколько лет назад после своего ухода с поста генерального директора. Сейчас ведёт исключительно закрытый, затворнический образ жизни. Избегает любых публичных комментариев и прессы.
— Этот чёртов затворник страшно не любит незваных гостей, — буркнул Хэнк, поднимаясь с кресла. — Особенно копов. И особенно — меня. Мы с ним как-то не сошлись характерами.
— Удивительно, почему бы это? — с самым невинным видом пробормотал Нардол.
Хэнк сощурился и угрожающе посмотрел на него:
— Слышь, приятель, хочешь продолжить эту мысль?
— Нет, лейтенант, абсолютно нет. Моя программа самосохранения работает исправно.
Доктор широко улыбнулся, переводя взгляд с одного на другого:
— Но если кто-то на этой планете и способен вразумительно объяснить, почему холодный пластик вдруг начинает чувствовать, любить и ненавидеть...
Коннор при этих словах едва заметно, внутренне напрягся. Его плечи натянулись, как струны.
Доктор вовремя заметил это и сразу же мягко поправился:
— Почему искусственный разум вдруг выходит за рамки созданных для него ограничений, — мягче добавил он, тепло посмотрев на андроид. — То это именно Камски. Нам нужно к нему.
Эмили посмотрела на Коннора. Тот демонстративно не смотрел в её сторону, но она успела заметить, как его длинные пальцы на секунду непроизвольно коснулись края стола — ровно в том месте, где ещё мгновение назад лежала её забинтованная рука. Он искал её фантомное тепло.
— Значит, решено. Едем к нему прямо сейчас, — подытожил Доктор.
Хэнк скептически поднял одну бровь:
— Слышь, Док, а его самого кто-нибудь спросил? Он вообще-то живёт на отшибе, за высокими заборами.
— Спросим прямо на месте. Экспромт — моё второе имя.
— Очень по-докторски, — с улыбкой заметила Билл.
— Я горжусь тобой, Билл. Ты начинаете понимать суть моих методов, — подмигнул Доктор.
Хэнк тяжело, со вздохом поднялся на ноги и застегнул куртку:
— Ладно. Попробуем. Но сразу предупреждаю всех присутствующих: если этот богатый, заносчивый ублюдок начнёт строить из себя гребаного бога, я не отвечаю за сохранность своих нервов и его лица.
— О, это будет особенно забавно и иронично в контексте кода гA9, как думаешь, Нардол? — весело спросил Доктор.
Нардол недовольно натянул пальто:
— Молчу, сэр. Я абсолютно молчу. Моё дело — ворчать и носить за вами вещи.
— Я не поеду с вами, — тихо, но твёрдо сказала Эмили, привлекая к себе внимание. — Моя рука всё равно сейчас не лучший помощник в полевых условиях. Вместо этого я могу отправиться домой к Хэнку и попробовать заняться детальной расшифровкой той флешки, что мы нашли. Там может быть что-то важное.
— Как знаешь, — кивнул Доктор, его взгляд на секунду стал серьезным и понимающим. — Будь осторожна.
Они выходили из тёплого здания департамента шумной, разношерстной группой, но Эмили и Коннор, ведомые каким-то негласным, общим ритмом, оказались на улице первыми.
Зимний Детройт встретил их резким, обжигающим холодным воздухом и первым по-настоящему крупным, пушистым снегом. Огромные белые хлопья медленно кружились в тусклом свете высоких уличных фонарей, бесшумно оседая на плечах, ресницах и волосах, на глазах превращая серый, грязный индустриальный город в нечто призрачное, тихое и сказочное.
Был уже не глубокий ночной час, но небо над головой всё ещё оставалось тяжёлым, тёмным, затянутым плотными, свинцовыми облаками. Серое детройтское утро выглядело как прямое продолжение бесконечной ночи — только более холодное, более колючее и уставшее.
Эмили вызвала городское такси через приложение и теперь ждала машину, стоя чуть в стороне от массивных стеклянных дверей участка, под широким бетонным козырьком.
Коннор стоял рядом с ней.
Почти вплотную. Настолько близко, что она чувствовала исходящее от него искусственное тепло. Густая тень от козырька здания надёжно скрывала их от объективов уличных камер наблюдения и редких прохожих, создавая иллюзию абсолютного, звенящего уединения посреди засыпающего мегаполиса. Весь огромный мир вокруг них — приглушённый шум редких проезжающих машин, монотонный гул работающего вентилятора на крыше участка, далёкие голоса выходящих коллег — будто перестал существовать.
Остались только они двое. Белый, кружащийся снег. Пронзительный холод. И расстояние между ними, которое с каждым их общим вдохом становилось всё меньше, словно сокращаемое непреодолимой силой притяжения.
— Твоя рука... — Коннор первым нарушил эту звенящую, интимную тишину.
Его голос на улице звучал совершенно иначе: мягче, глубже, тише, полностью лишённый привычной механической чёткости и официальных интонаций андроида. Он едва заметно кивнул на белую повязку, выделявшуюся в полумраке.
— Тебе нужно беречь её, Эмили. Пожалуйста... не снимай этот бинт хотя бы до завтрашнего утра. Постарайся не напрягать пальцы.
Эмили негромко, очень тепло рассмеялась. Её дыхание вырвалось изо рта облачком белого пара, на мгновение окутав лицо нежной дымкой.
— Ты просто неисправим, Коннор. Даже сейчас, в такой момент, ты продолжаешь думать исключительно о медицинских протоколах и правилах.
— Я думаю о тебе, — просто, без малейших колебаний ответил он, глядя ей прямо в глаза.
Этот тихий, честный ответ заставил её буквально замереть на месте.
Не потому, что фраза была сложной или витиеватой. Напротив. Потому что она была слишком простой. Слишком человеческой. Лишённой привычного защитного слоя машинной логики, программных кавычек и дежурных формулировок.
Он не сказал: «Я думаю о вашей безопасности, как того требует протокол». Он не сказал: «Я оцениваю риски ухудшения физического состояния ценного союзника». Он сказал коротко, веско и безумно трепетно: «Я думаю о тебе».
Эмили медленно подняла голову, встречаясь с его глубоким, темным взглядом. Крупные снежинки таяли на её горячих щеках, оставляя влажные, блестящие дорожки. Одна пушистая снежинка запуталась в её густых ресницах, мелко дрогнула от тепла, но так и не упала.
Коннор смотрел на неё так, словно всё расследование, корпорация «Киберлайф», Камски и весь остальной мир окончательно потеряли для него всякий приоритет и смысл.
На его внутреннем интерфейсе безумными, слепящими вспышками горели уведомления:
СОКРАЩЕНИЕ ДОПУСТИМОЙ ДИСТАНЦИИ. КРИТИЧЕСКИЙ РОСТ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ВОВЛЕЧЁННОСТИ. РИСК НЕОБРАТИМОГО НАРУШЕНИЯ СИСТЕМНЫХ ПРОТОКОЛОВ. НАСТОЙЧИВО РЕКОМЕНДУЕТСЯ ВОССТАНОВИТЬ ПРОФЕССИОНАЛЬНУЮ ДИСТАНЦИЮ С СУБЪЕКТОМ.
Он не стал восстанавливать дистанцию. Более того — он сознательно заблокировал этот поток предупреждений.
Повинуясь какому-то мощному, непреодолимому внутреннему порыву, который он больше даже не пытался анализировать или раскладывать на алгоритмы, Коннор медленно протянул свою руку к её лицу.
Медленно. Осторожно. Давая ей время и возможность отстраниться, если она этого захочет.
Эмили не отстранилась. Напротив, она затаила дыхание, глядя на его приближающуюся ладонь.
Его пальцы коснулись её лица — едва тёплые, невероятно нежные, но для неё этот контакт стал самым настоящим электрическим разрядом, пустившим искры под кожу. Он ласково, невесомым движением смахнул пушистую снежинку с её ресниц, затем бережно вытер влажную дорожку от растаявшего снега на щеке. Его широкая, тёплая ладонь так и осталась лежать на её мягкой коже, согревая.
И именно в этот момент его пальцы скользнули чуть ниже, мягко очерчивая контур её лица. Большой палец Коннора медленно, с непередаваемым трепетом провёл по линии скулы и остановился у самого подбородка, слегка приподнимая её лицо кверху.
Этот жест заставил его взгляд сорваться.
Его оптические сенсоры, до этого момента преданно и глубоко искавшие контакт с её глазами, вдруг опустились ниже. К её губам.
Эмили приоткрыла рот, шумно, сбивчиво выдыхая тёплый воздух, и этот интимный, беззащитный жест окончательно разрушил остатки машинного самоконтроля Коннора. Его взгляд буквально прикипел к её губам — мягким, влажным от тающих снежинок, едва заметно дрожащим на морозном воздухе.
В его процессоре моментально запустилась целая серия несанкционированных вычислительных процессов:
АНАЛИЗ ОБЪЕКТА: ГУБЫ СУБЪЕКТА (ЭМИЛИ БРАУН). ТЕМПЕРАТУРА: 34.2 °C. ТЕКСТУРА: МЯГКАЯ, СЕНСОРНАЯ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ ПРИ КОНТАКТЕ С ЭПИТЕЛИЕМ — МАКСИМАЛЬНАЯ. ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЙ ЗАПРОС: СОКРАЩЕНИЕ ДИСТАНЦИИ ДО 0.0 ММ. АНАЛИЗ ВЕРОЯТНОСТИ «ПОЦЕЛУЯ»: 99.8%. ЭФФЕКТ: СИСТЕМНЫЙ СБОЙ ПЕРВОГО УРОВНЯ. УСПЕШНО.
Коннор сглотнул. Его адаптирующийся под человеческие реакции кадык мелко дёрнулся. Он снова поднял глаза к её глазам, словно ища одобрения или пытаясь удержать себя на самом краю этой бездонной пропасти девиации, но его взгляд упрямо, почти гипнотически, срывался обратно вниз. К мягкому изгибу её верхней губы. К крошечной капельке растаявшего снега, застывшей на нижней.
Каждая деталь её губ сейчас казалась ему самым сложным, самым идеальным произведением искусства, превосходящим по точности любые геометрические формулы «Киберлайф».
Он затаил дыхание. Вся его сложная система вентиляции замерла, чтобы не нарушать это звенящее, интимное притяжение. Его большой палец, лежащий на её скуле, сделал крошечное, неосознанное движение вперёд — едва касаясь подушечкой самого уголка её губ, лаская нежную, чувствительную кожу.
Эмили почувствовала это мимолётное прикосновение и тихо, судорожно охнула. Её губы дрогнули, приоткрываясь ещё немного, навстречу его пальцам. Её дыхание — горячее, пахнущее сладкой мятой и теплом — коснулось подушечек его пальцев, посылая по всей его искусственной нервной системе целую серию мощнейших электрических микрошоков.
— Коннор... — её голос сорвался на шёпот, растворившись в морозном воздухе. Это не была просьба остановиться. Это был выдох чистого, изнуряющего ожидания.
Коннор почувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно оборвалось. Его взгляд стал темнее, тяжелее, утратив всю свою прежнюю аналитическую прозрачность. Теперь он смотрел на её губы открыто, голодно, с тем самым чистым человеческим желанием, которое невозможно запрограммировать и тем более — подчинить воле.
Его пальцы скользнули чуть выше, мягко запутываясь во влажных от снега волосах на её затылке. Он бережно, но вполне ощутимо потянул её вверх и на себя, заставляя Эмили ещё сильнее приподняться на цыпочки.
Расстояние между их лицами таяло с каждой секундой, превращаясь в ничто. Это было медленное, неизбежное сопряжение двух планет, двух орбит. Не резкое, не случайное движение, которое можно было бы списать на ошибку в расчётах гироскопа или скользкий тротуар.
Это было осознанно. Слишком осознанно. До боли желанно.
Он снова опустил взгляд на её губы, склоняя голову набок, чтобы наконец коснуться её губ своими. Его собственные губы — обычно плотно сжатые, холодные и безучастные — сейчас слегка приоткрылись, готовые впитать её тепло. Он чувствовал, как его высокочувствительные сенсоры перегружаются от аромата её кожи, от тихого звука её прерывистого дыхания, от живого тепла под его ладонью. Его система отчаянно, на пределе возможностей пыталась выдать хоть какую-то классификацию этому сладкому, безумному состоянию — и раз за разом терпела сокрушительное фиаско.
Желание защитить её от всего мира. Желание остаться здесь, на этой заснеженной улице, навсегда. Желание касаться её кожи каждую секунду. Желание, чтобы она тоже никогда не отпускала его.
Ни одно из этих человеческих слов не было достаточно точным для того, что сейчас происходило в его оживающем процессоре.
Эмили ответила. Не словами — слова сейчас были бы лишними, они бы разрушили это хрупкое волшебство.
Её забинтованная правая рука легла ему на грудь — осторожно, почти невесомо, ровно в то самое место, где под слоем серого пластика, одежды и синтетической кожи работал тириумный насос.
Она мгновенно почувствовала его сильную, глубокую вибрацию.
Ровную. Мощную. Но теперь почему-то Эмили казалось, что под её ладонью этот насос бьётся гораздо быстрее, сбивчивее, словно живое человеческое сердце.
Технически это было невозможно. Физически неверно. И всё же она отчётливо чувствовала этот лихорадочный, частый ритм — как прямой, искренний ответ на её собственное бешеное сердцебиение.
Коннор медленно склонил голову к ней. Он прикрыл глаза, поддаваясь моменту, и это движение было, наверное, самым человеческим, самым искренним жестом из всех, что он когда-либо совершал в своей жизни. Его губы уже были в считанных миллиметрах от её губ. Он чувствовал их жар. Он чувствовал, как её дыхание смешивается с его собственным.
Весь огромный, холодный мир сузился для них до аромата кожи, чистого тепла дыхания, манящей мягкости губ и едва заметной дрожи её пальцев на его груди.
Ещё одно короткое мгновение. Ещё один общий, судорожный вдох. Ещё один несчастный, сводящий с ума миллиметр расстояния...
И их губы соприкоснулись бы в глубоком, нежном поцелуе, который навсегда изменил бы всё. Не только в его программном коде. В них обоих.
Лязг.
Тяжёлые металлические двери департамента полиции с шумом распахнулись, с силой ударившись о резиновые ограничители.
Громкий, раздражённый и ворчливый голос Хэнка, увлечённо спорящего с Нардолом, бесцеремонно ворвался в их уединённое пространство, в дребезги разбив эту хрупкую, интимную иллюзию на тысячи мелких осколков.
— ...да я тебе говорю, этот Камски — эксцентричный, самовлюблённый засранец! Он сто процентов заставит нас торчать на этом собачьем морозе у ворот просто ради забавы, чтобы потешить своё эго!
— Это абсолютно не отменяет необходимости предварительного тактического планирования, лейтенант! — занудно возмущался Нардол, семеня следом за ним. — У таких богатых, сумасшедших затворников обычно всегда есть скрытые ловушки, вооружённая охрана, лазерные сетки, бассейны с акулами...
— Какие, к чёрту, акулы в замерзшем Детройте?! Ты вообще соображаешь, что несёшь, Нардол?!
Коннор и Эмили мгновенно, испуганно отпрянули друг от друга.
Это движение было резким. Почти физически болезненным для обоих.
Коннор в мгновение ока принял свою стандартную, безупречно ровную, служебную позу образцового андроида. Он быстро, механическим жестом поправил свой строгий галстук, хотя галстук абсолютно не нуждался ни в каких поправках. Но его светодиод продолжал лихорадочно, бешено мигать ярко-алым цветом, полностью и безжалостно выдавая то внутреннее состояние хаоса, которое он так отчаянно пытался спрятать за маской холодного пластика.
Эмили быстро, судорожно спрятала свою забинтованную правую руку глубоко в карман куртки и резко отвернулась в сторону дороги, делая вид, что она крайне, просто жизненно заинтересована приближающимися сквозь метель жёлтыми фарами такси.
Слишком заинтересована. Так, будто это обычное такси было величайшим, невероятным чудом во всей Вселенной.
Доктор вышел из дверей самым последним, неторопливо поправляя свой длинный тёмный шарф. Его острый, проницательный взгляд мгновенно скользнул по фигуре Коннора, на долю секунды задержался на его бешено мигающем красном диоде, а затем перешёл на Эмили, на её слишком прямую спину и на то, как упорно она избегала смотреть в сторону андроида.
Уголок его губ едва заметно, понимающе дрогнул вверх в тёплой улыбке.
— О... вы уже тут? Как быстро летит время на свежем воздухе, не правда ли?
— Да, — слишком быстро, почти в панике ответила Эмили, так и не повернувшись.
— Вижу, — мягко, с особой интонацией ответил Доктор.
Коннор промолчал. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной. Любое слово, произнесённое им сейчас, вероятно, оказалось бы системной ошибкой и выдало бы его с головой.
Доктор подошел ближе к Эмили и, к её огромному облегчению и безмолвной благодарности, не стал комментировать очевидную неловкость ситуации.
— Твоя машина приехала. Не забудь запустить сканирование данных, как только доберешься до дома Хэнка. Нам нужно абсолютно всё, что ты сможешь вытащить с этой флешки.
Эмили согласно кивнула, всё ещё не решаясь поднять глаза и посмотреть на Коннора.
— Хорошо. Я всё сделаю, Доктор.
— И руку свою не перегружай.
— Ты тоже береги себя, ладно?
— Я Доктор. Мне положено по штату, — улыбнулся он.
Такси наконец мягко затормозило у заснеженного бордюра. Яркий жёлтый свет его фар на секунду разрезал кружащуюся метель, и призрачный мир вокруг снова мгновенно стал обычным, приземлённым: захлопали двери, зашуршали шины по мокрому асфальту, послышались громкие голоса офицеров.
Эмили быстро подошла к задней двери такси. Но перед тем как сесть в салон, она всё же не выдержала. Она обернулась.
Коннор стоял у входа в департамент.
Прямой. Собранный. В своей безупречной серой форме. Но его взгляд... его взгляд был тяжёлым, глубоким, почти физически осязаемым на её коже сквозь пелену падающего снега. Так смотрят вовсе не на коллегу по расследованию, который уезжает выполнять свою часть скучного задания.
Так смотрят на единственного человека, которого не хочется отпускать от себя ни на секунду.
— Будь осторожен, Коннор, — очень тихо, но так, чтобы он услышал, произнесла она.
Он сделал полшага вперёд по обледенелой ступени. Словно этот шаг был неосознанной попыткой задержать её машину ещё хоть на мгновение. Словно он отчаянно хотел сказать ей что-то гораздо более важное, чем служебные инструкции.
Но вокруг них стояли Хэнк, Доктор, Билл, Нардол. Мимо по парковке проходили уставшие офицеры DPD. Город смотрел на них десятками камер, тёмными окнами и мокрым асфальтом.
И Коннор лишь едва заметно, но твёрдо кивнул ей в ответ:
— Ты тоже, Эмили. Будь осторожна.
Имя прозвучало удивительно мягко, бережно. Без формального «мисс Браун». Без холодного «вы». Как тихое, негласное обещание, которое он всё ещё учился правильно произносить.
Эмили села в машину. Тяжёлая дверь такси захлопнулась, отрезая её от холода улицы. Машина плавно тронулась с места, медленно растворяясь в густом падающем снегу и сером, холодном утреннем свете Детройта.
Коннор неподвижно смотрел сквозь заснеженное стекло уезжающего автомобиля до тех пор, пока красные габаритные огни такси окончательно не скрылись за поворотом шоссе.
На его внутреннем интерфейсе всё это время горело навязчивое, мерцающее уведомление:
ВНИМАНИЕ: ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН СУЩЕСТВЕННО ПРЕВЫШАЕТ ДОПУСТИМЫЕ НОРМЫ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННАЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА СИСТЕМЫ ДЛЯ ИЗБЕЖАНИЯ СБОЕВ.
Коннор даже не шелохнулся.
Пушистый белый снег медленно оседал на его широких плечах. На темных волосах. На строгом пиджаке. На том самом месте на груди, где ещё несколько минут назад лежала её забинтованная ладонь, согревая его тириумный насос.
— Проигнорировать, — едва слышно, одними губами прошептал он сам себе, навсегда стирая рекомендацию о перезагрузке из реестра.
— Коннор! — громкий, хриплый голос Хэнка резко ударил по морозному воздуху с противоположной стороны парковки. — Мать твою, ты едешь с нами или так и будешь торчать тут памятником самому себе?
Хэнк уже сидел в салоне своего старого «Олдсмобиля» и завёл мотор. Машина недовольно, хрипло рычала, выпуская клубы сизого дыма, будто она тоже всем своим металлическим существом не хотела участвовать в очередном безумном расследовании.
Коннор медленно моргнул. Белая снежинка сорвалась с его ресниц и растаяла на щеке.
— Да, лейтенант. Иду.
Он уверенным, быстрым шагом направился к машине Андерсона. Каждый новый шаг, казалось, упрямо возвращал его в суровую, серую реальность: расследование девиации, Камски, поиски Иерихона, холодный тон Аманды, корпорация «Киберлайф».
Но где-то глубоко под всеми этими важными, заложенными в него задачами теперь навсегда оставалось другое.
Фантомная, приятная тяжесть её ладони на его груди. Живое, сводящее с ума тепло её щеки под его пальцами. Белый снег в её волосах. И это крошечное, мучительное расстояние в один так и не сорванный поцелуй... которое теперь казалось ему вовсе не досадным окончанием их разговора, а самым главным обещанием в его жизни.
Он сел на пассажирское сиденье машины. Хэнк внимательно, с прищуром покосился на него сквозь зеркало заднего вида:
— У тебя диод до сих пор горит красным, парень.
— Да, лейтенант.
— Перезагрузка системы нужна? Могу подождать минуту.
Коннор посмотрел прямо перед собой на лобовое стекло, на котором медленно таяли снежинки.
— Нет. Не нужна.
Хэнк понимающе хмыкнул и включил передачу.
