Шах и мат

Январь 1962. Секретная дача МГБ, кабинет Берии.

Он писал письмо Сталину уже третий час. Берия ненавидел просить. Всегда ненавидел. Но сейчас он вкладывал в этот лист не просто просьбу — он вкладывал надежду. «Товарищ Сталин. В феврале сего года исполняется 40 лет со дня моего брака с Ниной Теймуразовной. В связи с этим, а также принимая во внимание, что семейные праздники — единственная возможность поддерживать связь с близкими в условиях изоляции, прошу Вашего разрешения провести на даче скромный семейный ужин. Приглашаю жену, сына Серго с супругой. Л. Берия». Он перечитал, поправил пару формулировок, переписал набело. «Скромный семейный ужин» — это звучало почти жалко. Человек, который когда-то вершил судьбы миллионов, просит разрешения отметить рубиновую свадьбу с собственной женой. Иронично. Берия усмехнулся, но усмешка вышла кривой — он не привык просить. И всё же он отправил письмо через конвойных на Валдай и с облегчением выдохнул. Он написал Нино — осторожно, без обещаний: «Ниночка, есть вероятность, что в конце февраля я смогу вас принять. Жди подтверждения». Она ответила коротко, по-женски тепло: «Резо, мы приедем, даже если придётся идти пешком». Берия улыбнулся, отложил письмо. Представил Нино — красивую, спокойную, с этой её насмешливой морщинкой у глаз. Представил Серго — взрослого серьёзного мужчину с женой. И на миг позволил себе помечтать о том, что будет, когда Гера уберёт Хрущёва. «Весной. Может быть, летом. Маленков соберёт свой Президиум, выложит папки на стол — и кукурузник рухнет. А потом… потом Гера вспомнит обо мне. Не как о враге народа. Как о человеке, который всё это начинал. И меня выпустят. Не сразу, может быть. Но выпустят. И я снова буду ходить по Москве. Снова увижу Кремль. Снова…» Он поймал себя на том, что улыбается — по-настоящему, без усмешки, без кривизны. И даже не смутился. Никто не видел. А Сталин всё молчал. Две недели. Три. Берия уже решил, что ответа не будет. Что вождь просто проигнорировал его просьбу — как игнорируют капризы провинившегося ребёнка. Он уже взялся за перо, чтобы написать Нино, что ничего не выйдет, когда дверь кабинета открылась и конвоир протянул ему конверт. Берия разорвал его дрожащими пальцами. Внутри — один лист. И два слова: «А меня?» Он перечитал раз, другой. Не понял. Потом до него дошло — и сердце ухнуло куда-то вниз, а потом заколотилось в горле, часто и неровно. «А меня тоже приглашаешь?» — прочел он про себя голосом Сталина. — Чёрт, — выдохнул Берия. — Чёрт бы тебя побрал. Он медленно опустился в кресло, глядя на этот лист. Товарищ Сталин, бывший вождь народов, который уже девять лет как отошёл от дел и жил в добровольной изоляции на Валдае в компании Рокоссовского, хотел прийти к нему на семейный ужин. И отказать было нельзя. Это была не просьба. Это было извещение. Берия взял перо, вывел: «Буду рад». И подумал: «Зачем?»

25 февраля 1962 года.

Стол накрыли в большой гостиной — той, которую Берия обычно не использовал. Белая скатерть, хрусталь, фарфор — всё привезли из Москвы, по распоряжению Сталина, который, видимо, решил, что раз уж он гость, то и сервировка должна быть соответствующей. Нино приехала за час до назначенного времени — красивая, взволнованная, в тёмно-синем платье, которое берегла для особых случаев. Она не знала, что Сталин будет здесь, и когда Берия сказал ей, побледнела, потом нервно рассмеялась. — Ты с ума сошёл, Резо. Он ведь посадил тебя. — Но не расстрелял же, — ответил Берия, целуя её в щёку. — Да и как ему откажешь — сам напросился. Серго приехал один, без жены. Лаврентий не расстроился: он никогда не скрывал, что желал видеть на её месте другую женщину. С сыном Берия обнялся, похлопал по спине. — Серго, — сказал он. — Спасибо, что приехал. — Ты же знаешь, я всегда приеду, — ответил Серго, и в голосе его сквозила неподдельная теплота. Сталин прибыл ровно в восемь. Сначала в коридоре послышались чьи-то тяжелые шаги, приглушенные голоса. Берия настороженно поднял голову, пропуская мимо ушей рассказ сына о работе. Посмотрел на дверь, ожидая увидеть вождя или его маршала, которых даже мысленно было невозможно отделить друг от друга. Но когда дверь приоткрылась, в проëме мелькнула тоже весьма узнаваемая, но совсем другая персона — грузная фигура Власика на миг заслонила собой хозяина, проверяя обстановку в гостиной. Потом верный пес отступил на шаг, пропуская Сталина внутрь. Берия машинально подобрался, поднимаясь навстречу гостю. Нино и Серго поднялись следом, вежливо, но довольно холодно встречая Сталина. — Здравствуйте, Иосиф Виссарионович, — Берия не подал ему руки, нарочно заводя обе за спину. — Прошу, будьте как дома. Сталин хмыкнул, ничуть не тушуясь такому приëму, прошёл к столу, сел во главе — Берия намеренно оставил ему «трон». Никто не посмел возразить. Ужин прошёл… странно. Поздравили «молодых» с сорокалетием супружеской жизни. Сталин припомнил, что будущую жену Берия встретил в кутузке — она, шестнадцатилетняя, носила передачки своему дяде, сокамернику Лаврентия. Говорили о внуках — Сталин слушал вежливо, но без интереса; о погоде — Сталин заметил, что зима в этом году очень холодная; о новостях из-за границы — здесь Сталин оживился, отпустил пару едких замечаний в адрес Кеннеди, и все вежливо посмеялись. Берия чувствовал себя так, будто сидит на иголках. Нино — тоже. Один Серго был спокоен — его Сталин не интересовал, а в личной жизни и на работе всё было безоблачно. После ужина, когда подали чай, Сталин вдруг поднялся. — Лаврентий, — сказал он. — Проводи меня в кабинет. Поговорить надо. Берия кивнул — горло пересохло. Он посмотрел на Нино, та побледнела ещё сильнее. Посмотрел на Серго — тот едва заметно пожал плечами. В кабинете Сталин прошёлся, остановился у окна. С минуту молчал, глядя на тёмный лес. А потом сказал — как отрезал: — Ты манипулируешь Маленковым, Лаврентий. И планируешь с ним очередной переворот. Берия замер. Слова ударили, как пощёчина — не столько силой, сколько неожиданностью. — Я мог бы посадить вас обоих, — продолжал Сталин, не повышая голоса, — в разных концах страны. И тогда все ваши… интересные вечера вместе прекратились бы навсегда. — Но, — сказал Берия, понимая, что в словах вождя есть зазор, есть «но», иначе бы он не приехал. Сталин медленно повернулся. В свете настольной лампы его лицо казалось каменным изваянием — старым, побитым временем и бесстрастным. — Но ты прав. Хрущёв стал скорее бесполезен, чем наоборот. — Он помолчал, пожевал ус. — Можете продолжать. Но у меня есть условие. — Какое? — Берия старался, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце бешено колотилось в груди. — Маленков больше не будет у руля. — Сталин смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было ни капли сомнения или сожаления. — Он не оправдал себя, Лаврентий. Даже с твоей помощью. Даже будучи твоей марионеткой он умудряется быть плохим управленцем. Пусть смещает Хрущёва — и устраивает партийные выборы. Без своей кандидатуры. — А потом? — спросил Берия, чувствуя, как внутри всё обрывается. — А потом, — Сталин усмехнулся — криво, одними уголками губ, — можете сидеть на этой даче, пока не устанете друг от друга. Или пока Нино вас не разгонит. И, разумеется, ты продолжишь работать на атом, как мы договаривались ранее — до конца твоего срока заключения. Берия молчал. В голове шумело, пульс стучал в висках. Он смотрел на Сталина — на этого человека, который держал его в тюрьме, который сохранил ему жизнь, но не свободу. И понимал, что это конец. Не жизни. Не любви. Надежды. — Вы жестоки, — сказал он наконец. — Как всегда. — Я справедлив, — ответил Сталин. — Это другое. Он вышел из кабинета, не попрощавшись. Через минуту Берия услышал шум отъезжающей машины. Остаток вечера он продержался. Улыбался, разливал чай, вспоминал молодость. Нино не заметила ничего — или сделала вид. Серго смотрел на отца с лёгкой тревогой, но ничего не спросил. А когда они разошлись, когда Нино ушла в спальню переодеваться, Берия остался один в гостиной. Смотрел на опустевший стол, на недопитые бокалы, на свечи, которые уже догорели. И думал. «Вот и всё. Ты получил, что хотел. Он будет рядом. Но не у власти. И ты — тоже. Никакой Москвы, никаких кабинетов, никакой реабилитации. Только эта дача. Только лес за окном. И он.» Он не знал, радоваться ему или плакать. *** Нино спала рядом — тихо, безмятежно. Она всегда умела отключаться от тревог, оставлять их за порогом спальни. Берия завидовал этой её способности. Сам он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал. Сталин сказал: «Можете сидеть на этой даче, пока не устанете друг от друга». Вот, значит, как. Не свобода. Не реабилитация. Не возвращение в большую игру. А просто — клетка. Золотая, тёплая, с камином и уютом, с возможностью иногда видеть Геру. Но клетка. Берия усмехнулся в темноте — горько, беззвучно. Он вдруг понял всё. Сталин не простил той попытки переворота в 1953-м, когда Берия хотел избавиться от него и от Рокоссовского. Сталин ждал. Год. Пять. Девять. Ждал, когда Берия расслабится. Когда поверит, что самое страшное позади. Когда начнёт строить планы — на свободу, на возвращение, на реванш. Когда позволит себе мечтать. Когда эта мечта станет такой осязаемой, что можно будет дотянуться рукой. И вот — на пике, на самом гребне, когда Берия уже почти видел себя в Москве, в Кремле, в своём кабинете, когда Гера уже пообещал ему восстановление имени — Сталин пришёл. И одним словом, одним условием сломал всё. Не грубо, не жестоко — даже вежливо. Сказал: «Можете продолжать. Но без власти». И Берия понял: это месть. Выверенная, долгая, сталинская. Не пуля в затылок — это было бы слишком быстро, слишком милосердно. А медленное угасание в тепле и сытости, с иллюзией свободы, с человеком, который дорог, но который теперь бесполезен. И с осознанием, что всё, что ты построил, все твои интриги, все твои планы — они ничего не стоят. Потому что итогом будет не триумф, а тишина. «Он знал, — подумал Берия. — Знал, что я размечтаюсь. Знал, что Гера поверит в свои силы. Знал, что мы начнём строить планы. И позволил. Чтобы потом…» Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Маленкова — не сегодняшнее, не вчерашнее. То, первое, из камеры Лефортово. Бледный, с дрожащими руками, с этим его «Я помню. Всё помню». Гера предал. Струсил. Отвернулся в самый страшный момент. А потом — пришёл. Не из страха, не из выгоды. Из чувства вины, из этой своей странной, почти болезненной потребности быть управляемым кем-то. И своим приходом сказал: «Я виноват. Я твой. Делай со мной, что хочешь». Это было… обольстительно. Для человека, который всю жизнь доказывал, что он главный, что он сильнее, что он решает, а не подчиняется, — такая доверчивость на грани жертвенности действовала как наркотик. Гера не просто подчинялся — он отдавал себя. Добровольно. С какой-то почти детской благодарностью за то, что его приняли обратно. И Берия не заметил, как увлёкся. Как привязался. Как начал мечтать — не только о власти, не только о реванше, но и о тихих вечерах на веранде. О том, чтобы просто быть рядом, как раньше. Без политики, без интриг, без страха. Но при этом — и это самое смешное, самое горькое — он никогда не упускал возможности использовать Геру. Никогда. Маленков был его марионеткой. Его руками, его голосом, его рычагом в большой игре. Берия вливал в него идеи, направлял, подсказывал — и смотрел, как Гера идёт и делает. Не всегда так, как надо, но хотя бы так, как возможно. Это нравилось Берии. Это было в его духе — влиять на ситуацию в стране, не выходя из заточения. Чувствовать себя не жертвой, не узником, а игроком. Серым кардиналом, который дёргает за ниточки, а фигуры пляшут. А теперь — всё. Сталин обезглавил их хитрый план. Не разрубил узел, а аккуратно, хирургически извлёк сердце. Гера больше не будет у руля. А значит, Гера больше не сможет быть его марионеткой. Не сможет продвигать его идеи, не сможет добиваться реабилитации, не сможет вернуть его в большую игру. Останется только… Гера. Бесполезный теперь по сути. Берия открыл глаза. Потолок был всё так же бел и бесконечен. «Ну и что? — спросил он себя. — Ну и пусть бесполезный. А раньше много ты от него пользы имел?» Раньше были тихие вечера на веранде. Коньяк в хрустальных стопках. Яблоки. Тишина. И Гера рядом — в те немногочисленные минуты не председатель, не функционер, не орудие, а просто Гера. Который читает вслух фельетоны из «Крокодила». Которому можно чистить яблоко и смотреть, как он краснеет, принимая дольку. «Да, — сказал он себе. — Это было, и это было приятно. Но хотелось-то не только приятного». Он хотел власти. Он хотел реванша. Он хотел вернуться и доказать всем — Хрущёву, партии, истории, — что он, Лаврентий Берия, не враг народа, а тот, кто этот народ поднимал. Ракеты, атом, космос — это он. Его руки, его ум, его воля. А теперь… теперь он получит только тишину. И бесполезного Геру. «Ты будешь здесь. С ним. Если захочешь», — вспомнил он слова Сталина. Ирония была убийственной. Старый, больной тиран, который последние годы жил с Рокоссовским на Валдае, в добровольном затворничестве, — он предлагал Берии ту же участь. Не из сочувствия. Из мести. «Вот где ты кончишь, Лаврентий. Не в Кремле, не у власти. А здесь, в лесу, с мужчиной, чья подпись стояла в приговоре». Берия повернул голову, посмотрел на спящую Нино. Красивая. Даже сейчас, в пятьдесят семь. Он любил её. Правда. Всю жизнь любил. И Геру — тоже. Двоих. По-разному. Он закрыл глаза. Сил не было ни злиться, ни горевать. Была только странная, тихая усталость. «Что ж, — подумал он. — Могло быть и хуже. Мог и расстрелять».

9 марта 1962 года.

Маленков приезжал каждые две недели, никогда не сбиваясь с графика и редко когда с пустыми руками. Вот и теперь приехал под вечер, по расписанию — довольный, возбуждённый, с папкой новых документов, с какими-то свежими слухами из Президиума. Берии хватило одного взгляда на него, чтобы понять: он ничего не знает. Он строит планы, кипит деятельностью, радуется… Лаврентий скривился, как от зубной боли. «Спасибо, товарищ Сталин. Удружил. Мало того, что все усилия мои поделил на ноль, так ещё и взвалил на меня участь вестника апокалипсиса…» Маленков скинул пальто в прихожей, прошёл в гостиную, ещё с порога начал: — Лара, ты не поверишь! Вчера на заседании он так оговорился — при всех, при стенографистках! — что Суслов потом полчаса цитировал ему Маркса. По памяти, Лара! По памяти! Хрущёв сидел красный, как рак, но возразить ничего не мог. Ха! А Косыгин… Он замолчал, только сейчас заметив, что Берия сидит в кресле неподвижно, сложив руки на животе, и смотрит на него странным, тяжёлым взглядом. — Что случилось? — Маленков насторожился, улыбка сошла с лица. — Лара? Ты бледный. Сердце? — С сердцем всё в порядке, — ответил Берия. Голос его был ровным, чуть хрипловатым, как после долгого молчания. — Садись, Гера. Разговор есть. Маленков сел. Положил папку на стол, но не откинулся — застыл, подавшись вперёд, готовый к удару. — Сталин был здесь. На нашем с Нино ужине. Маленков побледнел, но промолчал. Берия сделал паузу, собираясь с силами. — После ужина он позвал меня в кабинет. Сказал, что знает о нашем заговоре. И что мог бы посадить нас обоих. — Боже… — вырвалось у Георгия. — Но не посадит, — договорил Берия. — Сказал, что Хрущёв стал бесполезен. Что мы можем продолжать. — Ну, вот видишь, — выдохнул Гера, и плечи его чуть опустились. — А ты меня напугал. — Не торопись. — Берия поднял руку, останавливая его. — Есть условие. Он сказал, что ты больше не будешь у руля. После того как сместишь Хрущёва, ты не выставишь свою кандидатуру на выборах. Тишина повисла в комнате. Густая, тяжёлая, почти осязаемая. Маленков смотрел на него несколько долгих секунд. Потом медленно откинулся на спинку стула. — Вот как, — сказал он. Голос его был ровным, почти спокойным. — Значит, всё. Игра окончена. — Игра окончена, — подтвердил Берия. — Никакой реабилитации, Гера. Никакой свободы для меня. Никакой власти для тебя. Шах и мат, как говорится. Маленков молчал. Смотрел в окно, на темнеющий лес, на снег, который уже начал подтаивать — март обещал быть ранним. — Знаешь, Лара, — сказал он наконец, и в голосе его зазвучало что-то новое — не горечь, не разочарование, а странное, почти детское облегчение. — А ведь я устал. Очень устал. От этих заседаний, от интриг, от необходимости вечно кого-то контролировать, кого-то опасаться. От Хрущёва с его дурацкой кукурузой. От Молотова с его вечной обидой. От Суслова с его цитатами. Даже от Косыгина — умного, правильного, но такого… понимаешь, такого правильного, что тошно. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я никогда не хотел быть главой правительства, Лара. Это Сталин меня поставил, потому что нужно было кого-то поставить. Кого-то неамбициозного, неопасного. Послушного. Вероятно, Сталину импонировала моя подкованность в кадровых вопросах, и он рассчитывал, что я буду подсовывать Хрущёву толковых исполнителей и этим нивелирую его хаос. Но… Ты знаешь. Я облажался. Всё, к чему в итоге свелись мои потуги — это попытки его сдерживать. А это всё равно что сдерживать лавину в одиночку. Я умею уговаривать, убеждать, идти на компромиссы. Но люди, с кем я говорю и кого я убеждаю, в итоге идут не под мои знамëна, а кооперируются в самостоятельные группы, без моего в них участия. По сути… — он покачал головой. — По сути я всё ещё был хорошим кадровиком, но все эти хорошие кадры я скормил ненасытному Хрущёву, который потом половину испортил, а половину выгнал взашей. Берия слушал, не перебивая. — А работать с тобой, — Маленков посмотрел на него прямо, и в глазах его горел тот самый огонь — не гневный, не требовательный, а какой-то… живой, что ли. — Работать с тобой — это было… здорово. Ты управлял мной, я это знал. И мне это нравилось. Потому что ты — игрок. Ты умеешь просчитывать на несколько ходов вперёд. А я — нет. Я только умею слушать и делать выводы. Он усмехнулся — криво, но без горечи. — Так что, Лара, — он развёл руками, — я, наверное, расстроюсь. Но не сильно. Должность меня всегда тяготила. Единственное, чего мне действительно жаль — это клятва. Я обещал восстановить твоё имя. А теперь — не смогу. Да, вообще как-то так всё время получается, что я вру тебе. Обещал вытащить тебя из тюрьмы — не вытащил, Сталин опередил. Обещал реабилитировать твоё имя — опять Сталин помешал… А может, и Сталин не при чём, просто я дурак. Он помолчал, нервно облизнул губы, потому что Берия до сих пор молчал и смотрел на него тяжело, изучающе. — А вообще-то, главный вопрос сейчас — это зачем я тебе дальше? Теперь от меня толку ноль. Сбит с доски и в игре больше не участвую. Берия молчал еще с минуту. Потом медленно поднялся, подошёл, опустился перед ним на колени. Взял его руки — холодные, чуть влажные от волнения, — в свои. — Гера, — сказал он тихо. — Ты действительно дурак. — Еще какой, — охотно согласился Маленков, глядя на их руки. — Во-первых, имя — это просто имя. Конечно, я бы хотел, чтобы оно было в учебниках по истории. Но достаточно и того, что его не втопчут в грязь близкие мне люди. А во-вторых, ты что, действительно считаешь, что я спал с тобой потому, что ты был полезен? Берия воззрился на покрасневшего Маленкова и смотрел до тех пор, пока тот не понял — придется что-то ответить. — Я не знаю, — шепотом сказал он. — Я вообще не понимаю, как и когда тебе пришло такое в голову. Ты же… ты — Берия. Ты всё просчитываешь. Ты никогда не делаешь ничего просто так. — Вот как. — Берия усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Значит, ты думал, что я с тобой… из выгоды? Маленков молчал. Смотрел в пол. И это молчание было красноречивее любых слов. — Слушай, Гера, — Берия сильно сжал его пальцы, почти делая больно. — Я тебе сейчас кое-что скажу. И ты меня выслушаешь до конца. Хорошо? Маленков кивнул, не поднимая головы. — Помнишь, как всё начиналось? — Берия говорил тихо, почти задумчиво, будто перебирал старые фотографии. — Не в Лефортово. Раньше. В тридцать восьмом, что ли?.. Когда я только пришёл в НКВД. Ты стоял в приёмной Сталина, белый как мел, и думал, что тебя сейчас тоже арестуют. А я вышел и посмотрел на тебя. И подумал: «А этот — хитрый. Этот выживет». — Я тогда будто на краю пропасти стоял, — тихо сказал Маленков. — Я знаю. — Берия усмехнулся. — Но я тогда ещё не знал, что ты — единственный, кто будет смотреть на меня не как на палача. Не как на инструмент. А как на человека. Сначала — как на опасного человека. Потом — как на нужного. Потом — как на своего. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — В сорок четвёртом, когда я пришёл к тебе в кабинет в третьем часу ночи, ты сидел над бумагами, бледный, уставший, злой на весь мир. И я подумал: «Зачем? Зачем он это делает? Ему же не нужна эта власть. Он не хочет быть первым. Он хочет, чтобы его оставили в покое». И я понял, что ты — единственный, кто не симулирует бурную деятельность. Ты просто делаешь свою работу. Как и я. Маленков слушал, не перебивая. Краснота с его щёк медленно переползала на уши. — А потом, Гера, — Берия посмотрел ему прямо в глаза, — потом ты предал меня. В пятьдесят третьем. Ты отвернулся, когда меня выводили. Ты сказал это ледяное: «Я выполняю указания партии». И я думал — всё. Конец. Человек, который был единственным, с кем я мог молчать, — он меня продал. Маленков хотел что-то сказать, оправдаться, уже приоткрыл трясущиеся губы, но Берия не дал ему даже начать. — Нет-нет, не надо. Я понимаю. Ты всё правильно сделал. Я бы на твоем месте поступил также. — Он сделал паузу, сглатывая поднявшуюся к горлу горечь. — Но потом… Потом ты сделал то, чего я, Гера, не сделал бы на твоем месте никогда. Ты вернулся. Бледный, с трясущимися руками, с этим своим «Я помню. Всё помню». И я понял, что ты — единственный, кто видит во мне прежнего человека. Единственный, кто приехал не потому что, а вопреки… Ко мне даже сын приезжал из чувства долга, а не потому, что хотел. А ты — вернулся. Потому что не мог жить с этой виной. Он отпустил одну руку Маленкова, провёл широкой ладонью по его горячей щеке. — И тогда я… Наверное, сломался. Не знаю, как еще объяснить то, что сделал с тобой у двери. Это было… гадко. И одновременно правильно. Как будто частичка мозаики, которой давно не хватало, нашлась и встала на место. В тот момент я не думал о том, что ты полезен, — продолжил Берия, и голос его стал хриплым. — Я думал о том, что ты — мой. Что я могу сделать с тобой что угодно, потому что ты позволишь. Не из страха. Из чувства вины. Из желания искупить. Из этой твоей странной, почти жертвенной преданности, которую я ни в ком больше не видел. — Поэтому? — выдавил Маленков через силу. — Ты поэтому со мной?.. — Подожди. Я еще не закончил. Потом я долго думал. Анализировал, — он усмехнулся, вспомнив те ночи в камере, когда он проводил свой сравнительный анализ влечения к женщинам и одному конкретному мужчине. — Обложился книжками. Всю бумагу исписал, пытаясь понять, почему меня тянет к тебе. Не как к полезному инструменту. А как к… единственному человеку, с которым я могу быть собой. С которым я могу молчать. С которым я могу не играть. Он помолчал. — Помнишь, как ты читал мне вслух на веранде в Удельной? Как я чистил тебе яблоко? Я думал, это привычка. Удобство. Привязанность. А когда меня посадили, когда я потерял всё — власть, свободу, будущее, — я понял, что единственное, чего мне не хватало, — это ты. Маленков смотрел на него широко открытыми глазами, и в них плескалось что-то — не удивление, не благодарность, а какое-то странное, почти детское изумление. — Лара, — прошептал он. — Ты… ты правда так думаешь? — Я не думаю, — отрезал Берия. — Я знаю. Я всё проанализировал, Гера. Я же Берия. Я всегда всё анализирую. Он поднялся, поцеловал его — коротко, почти по-дружески, в уголок губ. И, не разжимая рук, сказал: — Пойдём в спальню. Я тебе ещё кое-что объясню. — Что именно? — спросил Маленков, поднимаясь следом. — Что я не из выгоды с тобой сплю. — Берия усмехнулся, и усмешка его была кривой, но тёплой. — А потому что ты — это ты. И только попробуй потом спросить, зачем ты мне нужен. *** Они зашли, и Берия прижал его к двери. Как тогда, в Лефортово. Спиной к холодному дереву, грудью к груди, дыханием к дыханию. Маленков замер. Вспомнил, как стоял у двери, прижатый, испуганный, и чувствовал, как тает под чужими руками. — Ты… — выдохнул Гера. — Молчи, — шепнул Берия ему в губы. — Просто стой. Он поцеловал его. Глубоко, жадно, будто в первый раз. Гера ответил — сначала робко, потом смелее, обхватил его за плечи, притянул ближе. Их тела встретились, тёрлись друг о друга через ткань, и это одновременно и возвращало в прошлое, и создавало настоящее. Потом — медленно, не торопясь, — они раздели друг друга. Берия стащил с Геры пиджак, бросил на пол. Гера расстегнул пуговицы его рубашки, проводя пальцами по груди и ниже, по шраму, оставшемуся после операции. Они поцеловались снова, уже на кровати. Берия навис сверху, гладил Геру по животу, по бёдрам, опускаясь всё ниже. Но потом — неожиданно — остановился. — Гера, — сказал он, и голос его прозвучал как-то странно. — Я хочу… попробовать кое-что. — Что? — Маленков посмотрел на него снизу вверх, полуприкрыв глаза. Берия замолчал. Потом повернулся на бок, спиной к нему. Подтянул колени выше, округляя ягодицы. Это выглядело беззащитно и развратно одновременно — всё обнажено, открыто, предложено. — Лара? — Маленков сел, не понимая. — Что ты… — Я ещё ни с кем таким образом не был, — сказал Берия, не оборачиваясь. — Но я обещал тебе объяснить одну вещь… Понимаешь? Гера молчал. Смотрел на его спину, на этот жест доверия, который стоил больше любых слов. Сердце колотилось где-то в горле. — Я тебя не… — начал он. — Я не хочу, чтобы ты делал это только из-за того… — Заткнись, — перебил Берия. — И возьми масло на тумбочке. Маленков обернулся назад, дрожащей рукой потянулся к тумбочке, нашарил маленький стеклянный флакон, уже почти пустой. Изящный, импортный, в Союзе таких красивых вещиц не делали. Посмотрел на него, потом на Берию. — Это… зачем? — Ну, нам с Нино иногда бывает скучно… — голос Берии прозвучал чуть хрипловато, с лёгкой усмешкой. — Если ты понимаешь, о чём я. Гера сглотнул. Он не стал выяснять, что у них подразумевается под скукой. Любой из представленных вариантов был достаточно смущающим и возбуждающим одновременно. Но главное понял: его собственная супружеская жизнь была серой, унылой и однообразной. Он открыл флакон, смочил пальцы. Масло пахло ландышами — странно, нелепо, по-женски. Маленков пристроился сзади, нанёс масло на себя, на него. Руки дрожали. Берия чувствовал эту дрожь, чувствовал его дыхание на своём загривке. — Ты даже не представляешь… — прошептал Гера, утыкаясь лбом ему в затылок. — Как давно у меня не было… вот так. Мы с женой уже давно… не спим вместе. — Я догадался, — тихо ответил Берия. — Не думай об этом. — А если я облажаюсь? Это единственное, что я делаю хорошо, — нервно пошутил Гера, пытаясь снять напряжение. — О, не волнуйся, — усмехнулся Берия в подушку. — С этим ты справишься. Маленков помедлил ещё секунду, собираясь с духом. Потом придержал его за ягодицу, пальцами нащупал заветное место, приставил головку и вошёл. Медленно. Осторожно. С чувством, как будто пробовал воду, которая слишком горяча. Берия выдохнул в подушку — не стон, не вскрик, просто долгий выдох, от которого у Маленкова перехватило дыхание. Он чувствовал, как мышцы Лаврентия сжимаются вокруг него, горячие, пульсирующие. Как напрягается его спина под пальцами. — Ты как? — прошептал Гера, замирая. Давая привыкнуть. Боясь сделать больно. — Молчи, — ответил Берия. Голос его был глухим, сбитым. — И двигайся. И Гера двинулся. Сначала — медленно, почти неслышно. Плавные, глубокие толчки, от которых кружилась голова. Он чувствовал каждый миллиметр, каждое движение мышц, каждый вздох Берии. Как его тело раскрывалось, принимало, отвечало. Это было странно. Это было непривычно. Это было так правильно, что у Маленкова темнело в глазах, а в груди разливался жар, от которого хотелось либо кричать, либо плакать. — Лара… — прошептал он, утыкаясь губами в его загривок. — М-м? — голос Берии вибрировал от толчков. — Ты такой… — Гера не нашёл слов. Вместо этого он поцеловал его в плечо, в лопатку, в позвоночник. Провёл языком по влажной, солоноватой коже. Берия вздрогнул. Сжался вокруг него. Маленков почувствовал это и ускорился, закусывая губу, чтобы не застонать слишком громко. Он скользнул ладонью по его боку, по животу, обхватил член Берии, чувствуя, как тот твёрд, как горяч, как пульсирует в его пальцах. — Ты… ты так хорош, — прошептал Маленков ему в ухо. — Ты даже не представляешь. Он двигался в ритме, стараясь не сбиваться, чувствуя, как напряжение нарастало где-то внизу живота. Как становилось слишком хорошо, слишком тесно, слишком… Слишком давно не было. Оргазм накрыл его внезапно. Он не успел предупредить, не успел отстраниться — просто замер, прижался к его спине, выдохнул куда-то в шею, чувствуя, как мышцы Лаврентия сжимаются вокруг него, пульсируя в такт его собственной разрядке. Несколько секунд он лежал неподвижно, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Слышал, как Берия дышит — тоже часто, тоже сбито. Потом понял, что Лаврентий ещё не финишировал. Следил за Герой краем глаза, удерживая внутри себя рукой на его бедре. — Погоди, я почти, — глухо прошептал Берия. — Что мне сделать? — Гера облизал пересохшие губы. — Не выходи. Берия взял себя в кулак — второпях, не сдерживаясь. Гера чувствовал, как его рука двигается, как дыхание становится чаще, как подрагивают мышцы поясницы, прижатые к его животу. — Ближе, — скомандовал Берия, и Гера послушно прижался к нему всем телом, войдя ещё твёрдым членом до предела. И тогда — через несколько размашистых, глубоких фрикций — Берия зажмурился и, пачкая пальцы, коротко выдохнул в мятую наволочку. — Спасибо… — прошептал он через силу. — За что? — За всё. Маленков коротко поцеловал его в плечо и отстранился, повалился рядом на спину — разморенный, опустошённый. Берия повернулся к нему лицом — усталый, но довольный. — Ну что, — сказал он, — объяснил я тебе? — Объяснил, — улыбнулся Гера. — Кажется, понял. — Умница, — усмехнулся Берия, устраиваясь поудобнее. — Спи. Завтра будем думать, как нам жить дальше. — А сегодня? — спросил Гера, и в голосе его прозвучала наивность, которую мог позволить себе только он и только сейчас. — А сегодня — просто будем, — ответил Берия. — И если сможем — то ещё повторим. Неплохо было. Мне понравилось. Они заснули, лёжа плечом к плечу. За окном начинало светать — мартовский рассвет, бледный, тихий, обещающий скорую весну. И новую жизнь. Без власти, без интриг, без Хрущёва. Только они двое.