Право на забвение.

Гермиона бежала. Не думала — просто бежала, потому что думать было нельзя. Мысль, которую она держала запертой где-то в основании черепа, была размером с булыжник и такой же твёрдой: Гарри мёртв. Она видела его. Видела лицо — спокойное, с закрытыми глазами, с этим проклятым шрамом, который теперь был просто шрамом, без смысла, без магии, без всего. Видела руки Хагрида под его коленями и плечами, видела, как великан плакал, не стесняясь, не пытаясь остановиться. Гермиона смотрела на это три секунды, может быть, четыре, и потом закрыла что-то внутри себя — плотно, как закрывают ставни перед бурей, — и сказала: не сейчас. Сейчас нужно было бежать. Двор за спиной был полон голосов — крики Пожирателей Смерти, плач, чьи-то имена, которые выкрикивали снова и снова. Она не оглядывалась. Рон был рядом — она слышала его дыхание, тяжёлое, неровное, слышала, как он спотыкается на булыжной мостовой и выравнивается. Дора и Люпин бежали чуть сзади и левее. Джинни — совсем близко, почти вплотную, плечо к плечу с Роном, и Гермиона не смотрела на Джинни, потому что один взгляд мог сломать всё — и её собственный контроль, и Джинни, которая пока держалась, и без того на волоске. Они вылетели через боковые ворота — не главные, те уже были под контролем, — через пролом в ограде, который кто-то сделал ещё в начале боя и который никто не успел закрыть. Темнота снаружи была плотной, беззвёздной, воздух ударил холодом в лицо. Гермиона на бегу считала — сколько их, все ли, куда сейчас, первая точка, потом вторая, потом третья. Фред и Джордж ушли раньше, вместе с мистером и миссис Уизли — намеренно, громко, привлекая к себе внимание, чтобы остальные могли выйти незамеченными. Гермиона знала это и всё равно злилась, потому что злость была проще, чем то, что под ней. — Сюда, - сказала она коротко и свернула в сторону от дороги, к лесному краю. Они собрались в небольшой ложбине — темно, земля под ногами мягкая от хвои, деревья закрывали небо. Гермиона остановилась первой и обернулась, пересчитала: Рон, Джинни, Дора, Люпин. Пятеро. Все живые, все здесь. Люпин был ранен — рукав разорван выше локтя, тёмное пятно расползалось по ткани, но он стоял прямо и не морщился, только двигался чуть осторожнее обычного. Дора держала его за запястье здоровой руки — не поддерживала, просто держала, как держат что-то, что важно не потерять. Рон стоял с каменным лицом, кровь на виске уже засохла бурой коркой. Джинни смотрела в землю. Гермиона не смотрела на Джинни. — Аппарируем в три этапа, - сказала она. Голос вышел ровным. — Сначала в одно место, там пять минут — убедимся, что хвоста нет. Потом на север, к станции Кингс-Кросс — там слишком людно для слежки. Потом — к Тонксам. Все понятно? Никто не ответил. Рон кивнул — коротко, механически. Люпин посмотрел на неё с выражением, которое она не стала расшифровывать. — Джинни, - сказала Гермиона. Рыжеволосая подняла голову. Глаза сухие, челюсть сжата так, что на скуле проступил маленький желвак. Гермиона смотрела на неё ровно секунду и отвела взгляд. — Держись за Рона, - сказала она. — Аппарируем парами. Я, вы вдвоём, Дора и Рем вместе. Готовы?

***

Дом Тонксов стоял на тихой улице в пригороде — двухэтажный, кирпичный, с палисадником, в котором осенние хризантемы уже почти отцвели и стояли коричневыми охапками у забора. В двух окнах горел свет — на первом этаже и в детской, на втором. Гермиона появилась на тротуаре перед калиткой, огляделась: обычная улица, обычный ночной пригород, ни одной движущейся тени. Рядом один за другим возникли остальные. Дора уже шла к двери. Постучала — три коротких удара, один длинный. Дверь открылась почти сразу. Тед Тонкс — крупный, седоватый, в халате поверх одежды, которую он явно не снимал: ждал. За его плечом стояла Андромеда. Андромеда посмотрела на дочь, на её лицо, и что-то в выражении матери изменилось. — Тедди? - спросила Дора. — Спит, - сказал Тед. — Наверху. - Он посторонился, пропуская всех внутрь. — Заходите. Люпин сел. Андромеда молча взяла палочку и быстро обработала рану. Она действовала уверенно, как человек, привыкший к таким ситуациям. Рон устроился на табурете у стены. Джинни, стоя у окна, смотрела на тёмный палисадник. Гермиона смотрела на неё. Джинни держалась, и это читалось в её позе: слишком прямая, напряжённые плечи, руки вдоль бёдер, но не сжатые в кулаки. Она знала, что любое движение может нарушить её хрупкое равновесие. Гарри был её первой любовью. Все это знали, но никто не говорил вслух, потому что в этом не было необходимости. Сверху послышались шаги — Дора спускалась, держа на руках свёрток в одеяле. Тедди спал — розовощёкий, с тёмными волосами, которые во сне не меняли цвет, потому что во сне он не управлял этим. Дора прижимала его к себе крепко. — Куда? - спросил Тед, глядя на Гермиону. Она достала из кармана сложенный листок — адрес, написанный от руки, чужим почерком, который она попросила написать кого-то постороннего именно на случай таких ситуаций. Безопасный дом в Шотландии, в двухстах километрах от Инвернесса, на болотах. Маглы туда не ходили, карты его не показывали, и никто из Пожирателей Смерти не мог знать об этом месте, потому что о нём знали только трое, и двое из этих троих стояли сейчас в этом коридоре. — Аппарируете туда, - сказала она. — Там есть всё необходимое на несколько недель. Не выходите. Не зажигайте огонь снаружи. Если кто-то появится у дороги — уходите через чёрный ход в лес, там тропа, она ведёт к фермерскому дому в трёх километрах, там живут маглы, попросите помощи. Всё понятно? — Мы возьмём вещи, - сказала Андромеда. — Десять минут. Они ушли наверх. Дора осталась внизу, с Тедди на руках, прислонившись к стене рядом с Люпином. Тедди пошевелился во сне, и волосы у него на секунду стали рыжими, потом вернулись к тёмному. В коридоре стало тихо. Рон всё сидел на табурете — локти на коленях, голова опущена. Джинни отошла от окна и встала рядом с братом. Она не плакала. Рон поднял руку и положил её Джинни на плечо. Джинни накрыла его руку своей. Гермиона смотрела в стену напротив. "Как она могла?" - подумала она, чувствуя, как мысли прорываются сквозь ставни, которые она так старательно держала закрытыми. Как она могла его отпустить? Она знала — не всё до мелочей, но достаточно, чтобы понять: он принял решение раньше, чем озвучил его. Решение было окончательным, и менять его он не собирался. Она знала это и всё равно отпустила его. Другого выхода не было. Он сам так решил. Спорить с ним значило тратить время, которого у них не было.

***

Северус Снейп стоял у колонны в восточном крыле и наблюдал за двором. Люди, которые ещё недавно сражались, теперь стояли с опущенными палочками или без них. Они выглядели растерянными, сломленными, не зная, что делать с опущенными руками. Это было то особенное поражение, которое невозможно предвидеть. Когда тебя не убили и не ранили, но то, ради чего ты сражался, исчезло. Северус знал это чувство. Он жил с ним уже семнадцать лет. Люциус Малфой остановился рядом. Он держал трость обеими руками. За ночь он постарел. Не внешне — лицо оставалось прежним, холёным, с идеальными чертами. Они стояли молча. Слова были излишни — оба видели одно и то же. Пожиратели Смерти разошлись по двору: кто-то направился к пленным, кто-то подошел к воротам, а кто-то просто стоял и наблюдал. Среди уцелевших светлых началась своеобразная сортировка. Несколько Пожирателей отделяли тех, кто оказывал сопротивление — либо реальное, либо просто демонстрировал неподходящее выражение лица. Снейп увидел, как схватили Лонгботтома. Мальчик не пытался бежать. Это было удивительно и в то же время вполне естественно для тех, кто хоть немного знал Невилла Лонгботтома. Не того Лонгботтома, который в первый год ронял котлы и трясся на уроках зельеварения. А того, кем он стал к семнадцати годам. Невилл стоял прямо, с мечом в руке. Когда к нему подошли двое Пожирателей Смерти, он не отступил. Просто смотрел. Один из них выбил меч из его руки, и тот с лязгом упал на камень. Невилл проводил его взглядом, затем снова посмотрел на Пожирателей. Его скрутили, связали и потащили прочь. Он не кричал. Рядом с ним шла Полумна Лавгуд. Девочка передвигалась самостоятельно, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, как будто она видела нечто, недоступное другим. Снейп не был уверен, был ли это защитный механизм или Полумна оставалась верной себе даже в такой ситуации. Скорее всего, второе. Кроме неё, конвоировали ещё нескольких человек: студентов Хогвартса и кого-то из взрослых, чьё лицо Снейп узнал лишь мельком. Всех их вели в Большой зал. — Хагрид тоже здесь, - сказал Люциус негромко. Снейп не ответил. Великана он видел — тот сидел у стены, голова на коленях, и уже, кажется, не рыдал, а просто существовал в том оцепенении после пережитого. Его оставили в покое. Возможно, он не казался опасным или Тёмный Лорд не велел трогать его. — Скольких недосчитаются? - спросил Люциус. Снейп думал секунду. — Достаточно, - сказал он. Это была правда, и они оба понимали, насколько. Двор казался пустым — особенно если вспомнить, сколько защитников замка сражалось здесь несколько часов назад. Некоторые пали в бою. Другие успели скрыться — в суматохе, в темноте, когда внимание Пожирателей было отвлечено. Снейп не знал имен и намеренно не считал, ведь даже мысли могли быть опасны. Тёмный Лорд читал их так же легко, как прочитанную книгу. Люциус молчал ещё какое-то время, потом произнёс — так же тихо: — Что теперь? Вопрос был прост и не имел ответа, который можно было бы озвучить. Снейп взглянул на двор: на тела, пленных, Пожирателей Смерти у ворот, на небо на востоке, начинавшее светлеть самым первым, бесцветным рассветом. Хогвартс дымился. Где-то внутри замка раздался крик — короткий, одинокий, затем всё стихло. — Выживать, - сказал Снейп. Люциус не ответил. Его плечи слегка опустились, а пальцы на трости крепче сжали рукоять. Это было точное слово. Не «служить», не «продолжать», не «следовать». Выживать. Потому что служение они уже оказали, но продолжения никто не обещал. Тёмный Лорд победил — и это изменило всё, в том числе для тех, кто был на его стороне. Победа не сделала их безопасными. Она сделала их ненужными в том качестве, в котором они были раньше — как инструменты войны. Теперь им предстояло найти новое качество или исчезнуть. Снейп понимал это лучше многих, потому что думал об этом уже не первый год. Тёмный Лорд вошел в замок. Снейп проводил его взглядом: прямая спина, неспешный шаг, белая рука с палочкой у бедра. Снейп тут же отвернулся. — Беллатрикс получит больше влияния, - сказал он. Люциус коротко выдохнул — почти смешок, без юмора. — Она всегда его получала. — Сейчас — больше. - Снейп посмотрел на него. — Это касается и тебя, и меня. Держись от неё подальше в ближайшие недели. Люциус кивнул. Он всегда был умен, несмотря на все слухи и домыслы. Осторожный и гибкий, он быстро улавливал изменения в правилах игры. Этой ночью правила изменились окончательно, и Люциус понимал это так же ясно, как и Снейп. Во дворе продолжалась сортировка. Лонгботтома и Лавгуд уже увели внутрь. Хагрид все сидел у стены. Тела не убирали — то ли приказа не было, то ли специально, чтобы показать, как действовать. Небо на востоке светлело. Через час должен был наступить рассвет. Снейп убрал руки за спину и выровнял осанку. Старая привычка — директора Хогвартса, профессора зельеварения, шпиона на обе стороны. — Пойдём, - сказал он Люциусу. — Куда? — Туда, где нас видно. - Снейп двинулся в сторону главного входа. — Нельзя стоять в тени, когда победитель смотрит, кто где стоит. Люциус задержался на мгновение и двинулся за ним. Они вошли в замок — двое людей, переживших эту ночь и теперь готовых к тому, что последует. Хогвартс пах дымом, кровью и древним камнем, хранящим слишком много воспоминаний. В коридоре горели факелы — некоторые из них упали с кронштейнов и догорали на полу. Один из Пожирателей Смерти шел впереди, уже уверенно, словно это была их территория. Снейп шёл и не думал о Дамблдоре. Не думал о мальчике с зелёными глазами. Не думал о том, что произошло в Запретном лесу этой ночью и что именно это означает для всего, во что он верил последние семнадцать лет. Всё это было ямой на дороге, и он обходил её — шаг за шагом, ровно, с прямой спиной. Выживать. Он сказал это Люциусу, и это было единственное, что имело смысл сейчас. Позже, когда замок был взят и его люди растеклись по коридорам, Волан-де-Морт вернулся во двор. Тела не было. Восторг от победы, уже привычный за эти несколько часов, всё ещё тлел где-то внутри. Но рядом с ним появилось что-то новое. Он назвал это неудобством и велел немедленно найти тело, обыскать каждый уголок замка, каждый коридор и каждую подсобку. Пожиратели Смерти разошлись быстро, стараясь не встречаться с ним взглядом. Нарцисса стояла в стороне. — Ты видела, - сказал он. — Он был мёртв, - ответила она ровно. — Я проверяла. Волан-де-Морт долго смотрел на неё. Нарцисса выдержала его взгляд — спокойное лицо, ни капли дрожи. Она либо говорила правду, либо была самым искусным лжецом в его окружении. Он кивнул ей и отвернулся к пустому месту на траве. Мёртвые не исчезают без следа. Но пустота, где раньше пульсировала связь с мальчиком, оставалась. Она была тихой, холодной и абсолютно неподвижной. Совсем не похожей на триумф. Волан-де-Морт отметил её присутствие, не стал спорить и направился в замок.

***

Месяц спустя после битвы за Хогвартс Волан-де-Морт правил. Всё шло по плану. Внешне всё выглядело так, как он и задумывал. Министерство магии действовало под его контролем. Азкабан переполняли заключённые. Ежедневный пророк каждое утро публиковал нужные заголовки. Пожиратели Смерти занимали важные должности, которые раньше принадлежали другим. Волан-де-Морт подписывал приказы, принимал делегации и отдавал распоряжения чётко и без лишних слов. Его холодная точность всегда оставалась неизменной. Внутри было пусто. Омут Памяти в его кабинете использовался часто. Он знал это, но не останавливался. Снова и снова возвращался к воспоминаниям о Запретном лесу, как к незаживающей ране. Мальчик стоял, палочка в кармане, не поднята, руки вдоль тела. Смотрел спокойно, без страха, с выражением, которое Волан-де-Морт не мог определить. Не смирение, не отчаяние. Что-то более сложное, что он ранее не умел видеть на человеческих лицах. Авада Кедавра сорвалась с палочки. Мальчик упал. Тишина. Эта тишина после — и в воспоминании, и сейчас, месяц спустя — оставалась неизменной. Письмо пришло утром двадцать восьмого июня. Его не принесли сова или посыльный. Конверт лежал на столе, когда Волан-де-Морт вошёл в кабинет. Он остановился в дверях, разглядывая конверт. Белый, плотный, без печати. Рядом стоял небольшой стеклянный флакон, запечатанный воском. Внутри него светилось серебристое — воспоминание. Охранные чары на кабинете были в порядке. Ни следа вторжения, ни магического следа. Конверт и флакон лежали на столе, как будто всегда были там. Волан-де-Морт не торопился. Сел. Взял конверт двумя пальцами, повернул — ни адреса, ни имени отправителя. Бумага была необычной: плотная, слегка холодная, словно долго лежала в месте, где нет тепла. Он аккуратно вскрыл конверт руками и развернул письмо. Почерк был мелкий, с заметным наклоном влево. Буквы отличались по размеру: одни были крупнее, другие почти исчезали, как будто автор то усиливал нажим на перо, то забывал о нём. Приветствий не было, текст начинался сразу, с первой строки.

Говорят, что нарцисс расцветает раньше всех остальных цветов, потому что торопится увидеть своё отражение в талой воде. Это, конечно, неправда — нарциссы расцветают по совершенно другим причинам, связанным с температурой почвы и длиной светового дня. Но легенда красивее правды, и люди предпочитают её.

Флакон на столе содержит воспоминание. Не моё — я не храню воспоминаний в таких маленьких ёмкостях, мне это ни к чему. Чьё именно — вы, вероятно, поймёте сами, если посмотрите. Воспоминания любопытная вещь: они существуют независимо от того, хочет ли их хранитель, чтобы они существовали. Некоторые воспоминания переживают своих владельцев. Некоторые переживают всё.

Вы, должно быть, замечаете, что победа ощущается иначе, чем предполагалось. Это распространённое явление. Охотники описывают нечто похожее — момент, когда добыча наконец повержена, и вместо торжества приходит странная пустота. Говорят, некоторые охотники после этого бросают охоту. Другие охотятся ещё яростнее, пытаясь воспроизвести то острое ощущение, которое было до.

Существуют вещи, которые нельзя уничтожить, не уничтожив при этом что-то в себе. Это не метафора — это закон, примерно такой же точный, как закон сохранения магической энергии, только гораздо более древний. Кое-кто знал об этом законе. Кое-кто, возможно, знал слишком много и молчал слишком долго — по разным причинам, не все из которых были хорошими.

Семь — красивое число. В нём есть симметрия, которую легко принять за полноту. Но полнота и симметрия — разные вещи. Иногда седьмой элемент создаётся случайно, в момент, когда внимание направлено совсем в другую сторону. Случайности редко бывают случайными.

Посмотрите воспоминание. Потом, пожалуйста, сядьте — это важно. Некоторые открытия лучше встречать сидя.

Нарциссы, кстати, ядовиты. Все их части — луковица, стебель, цветок. Красивы и ядовиты одновременно. Это тоже, разумеется, просто ботанический факт, не имеющий никакого иносказательного смысла.

Хорошего вам дня.

Волан-де-Морт прочитал письмо дважды. Положил его на стол. Взял флакон — стекло было холодным, воспоминание внутри слабо светилось серебром. Он открыл флакон, вылил содержимое в Омут Памяти и наклонился. Воспоминание приняло его — мягко, без сопротивления. Кабинет директора Хогвартса. Снейп стоит у стола, напротив — Дамблдор. Старый, с почерневшей рукой, он выглядит живым, но это воспоминание из прошлого. Голос Дамблдора спокоен, почти мягок, как всегда, когда он говорит о вещах, причиняющих боль. — Гарри должен умереть, - сказал Дамблдор. Снейп молчал. Долго. — Должен умереть в нужный момент. Когда Волан-де-Морт сам убьёт его — только тогда. — Почему? - голос Снейпа был ровным, но что-то в нём было сжато. — Потому что в ту ночь в Годриковой впадине, когда Волан-де-Морт убил Джеймса и Лили и попытался убить Гарри, он невольно вложил часть себя в мальчика. Заклятие отразилось и нашло ближайшего живого носителя. Гарри Поттер несёт в себе крестраж. Последний. Пока он жив — Волан-де-Морт не может умереть по-настоящему. Но и Гарри должен умереть — иначе крестраж останется. Воспоминание закончилось. Волан-де-Морт вынырнул из Омута Памяти и замер, уставившись в серебристую гладь. Мальчик, носивший в себе крестраж, был седьмым. Непредсказуемым. Случайным — если вообще можно так говорить о магии такого уровня. Он появился в ту ночь в Годриковой впадине, когда Волан-де-Морт убил Лили Поттер, и заклятие вышло из-под контроля. В том мальчике он создал крестраж. Семнадцать лет Гарри Поттер носил в себе осколок чужой души, незваного гостя. Всё это время Волан-де-Морт преследовал его, пытаясь уничтожить, убить. И когда наконец это удалось, он уничтожил последний осколок своей души. Волан-де-Морт взглянул на письмо, лежащее на столе. Он медленно перечитал одну строку вслух, почти беззвучно: «Существуют вещи, которые нельзя уничтожить, не затронув при этом себя». Пустота внутри была прежней. Но теперь у неё было имя. Он не убил врага. Он убил последнее, что связывало его с тем, чем он когда-то был, — с живым, с человеческим, с тем единственным, что ещё могло бы вернуть его обратно через уничтожение, через смерть, через боль, но всё-таки вернуть. Мальчик был последним крестражем. Не сосудом с осколком души — а последним якорем, последней точкой, в которой его собственное существо ещё соприкасалось с чем-то настоящим. Он уничтожил это сам. Собственной рукой. Волан-де-Морт сидел за столом.