Право на забвение.

Северус Снейп получил вызов в половине третьего пополудни. Тёмная метка на руке внезапно вспыхнула тупой болью, словно удар костяшками по столу. Он сидел в директорском кабинете Хогвартса, проверяя расписание на следующий год. Это была работа, не требующая размышлений, именно то, что он предпочитал в последнее время. Боль утихла. Он опустил рукав, встал и поправил мантию. Снейп аппарировал в Министерство. Коридоры были прозрачно чистыми и безмолвными. Пожиратели Смерти на постах чуть выпрямлялись при его появлении: кто-то из уважения, кто-то из страха, кто-то по привычке реагировать на движение. Снейп шёл ровно, без спешки. Его лицо оставалось нейтральным и закрытым, то выражение, которое он отточил годами и которое теперь приходило само собой. Он не знал, зачем его вызвали. Это было тревожным знаком: когда знаешь причину, можно подготовиться. Когда не знаешь — остаётся только идти вперёд. Волан-де-Морт сидел. Снейп остановился у входа и склонил голову. — Милорд. — Подойди, - сказал Волан-де-Морт. Голос был спокойным. Это было хуже всего — спокойный голос. Когда он кричал или говорил с ледяной язвительностью, это означало определённый диапазон возможных исходов. Спокойный голос означал, что диапазон сужен до одного. Снейп подошёл. Остановился в десяти шагах. Поднял взгляд — не вызывающе, просто ждал. Волан-де-Морт долго смотрел на него. В полумраке зала его красные глаза казались почти бурыми. Лицо было непроницаемым: ни гнева, ни интереса, ни насмешки. — Расскажи мне, - сказал он, — что ты знал о природе связи между мной и Поттером. — Я знал, что между вами существует ментальная связь, милорд. Следствие того, что произошло в Годриковой впадине. Вы сами упоминали об этом — о Легилименции, которую мальчик не усваивал без обучения. — Я говорю не о связи. - Голос всё так же ровен. — Я говорю о природе этой связи. О том, чем именно Поттер являлся. Молчание. Снейп мог соврать. Мог сказать, что не знал, и это была бы правда — частичная, неполная, потому что Дамблдор говорил с ним об этом один раз, в кабинете директора, в ту ночь, когда Снейп получил приказ, который не мог отдать никому другому. Он мог сказать, что не знал — и это прошло бы. Волан-де-Морт был силён в Легилименции, но Снейп провёл десятилетия, выстраивая внутренние стены, которые выдерживали и не такое. Но что-то в выражении лица Тёмного Лорда — эта абсолютная неподвижность, это отсутствие всего — сказало Снейпу, что сегодня ложь не пройдёт. Что вопрос задан не для того, чтобы получить ответ, а для того, чтобы подтвердить то, что уже известно. — Дамблдор сообщил мне, - произнёс Снейп ровно, — что Поттер является непреднамеренным крестражем. Осколком вашей души, созданным случайно в Годриковой впадине. Тишина после этих слов была другой — плотной, как вода. — Непреднамеренным, - повторил Волан-де-Морт. Медленно. Каждый слог отдельно. — Так Дамблдор охарактеризовал это. — И ты знал это. Ты знал это и молчал. — Дамблдор приказал молчать, милорд. — Дамблдор. - Голос Волан-де-Морта не изменился ни на полутон, но Снейп почувствовал, как что-то в воздухе зала сдвинулось — едва уловимо, как давление перед грозой. — Дамблдор умер. Это случилось несколько месяцев назад. Ты помог обеспечить это, если я правильно понимаю. И все эти месяцы после его смерти — ты продолжал молчать. — Я не был уверен в достоверности информации, - сказал Снейп. — Дамблдор мог ошибаться. Это было слабо, и они оба знали это. Снейп видел это по тому, как Волан-де-Морт на секунду опустил взгляд. Потом поднял. — Cruciatus. Снейп рухнул. В первые мгновения он не издал ни звука. Боль от Круциатуса проникала в каждую клеточку: в нервы, в кости, в пространство между ними, туда, где заканчивается тело и начинается нечто бесформенное и безымянное. Он лежал на холодном каменном полу, цепляясь за что-то глубоко внутри себя — за точку, которую нашёл ещё в молодости, когда это заклинание применяли к нему те, кого он когда-то считал друзьями. Эта точка была крошечной и твёрдой, словно камешек в сжатом кулаке, и он крепко держал её обеими руками. Потеряй её — и потеряешь всё. Волан-де-Морт не торопился. Заклятие держалось долго — минуту, может быть, больше, Снейп не считал, потому что под Круциатусом время переставало быть линейным. Потом отпустило. Снейп лежал на спине, глядя в потолок. Тёмный каменный свод пересекала трещина, тянущаяся от левого факела к правому. Дышал он медленно, с опаской, словно после падения с высоты, когда не знаешь, что именно пострадало. — Встань, - сказал Волан-де-Морт. Снейп встал. Это заняло несколько секунд дольше обычного — ноги слушались, но с задержкой. Он выпрямился, поправил мантию. Смотрел прямо. — Дамблдор использовал тебя, - сказал Волан-де-Морт. — Это очевидно. Он дал тебе информацию, которая была ему нужна, чтобы ты действовал определённым образом, и утаил то, что было нужно тебе. Это его обычный метод. Я не виню тебя за то, что ты был инструментом в его руках. Я виню тебя за то, что ты знал и молчал после его смерти. У тебя было время. Ты сделал выбор. — Да, милорд. — Ты дал мне возможность самому уничтожить последний крестраж. Из моих рук. Моим заклятием. — Да. — Cruciatus. Снейп снова упал. На этот раз быстрее, потому что ноги ещё не оправились от первого падения. Камень под щекой был холодным и шершавым, и это простое физическое ощущение стало для него якорем. Холодный камень. Трещина в потолке. Запах факелов — смола, дым, горечь. Боль была повсюду, но он старательно убирал из неё то, что делало её невыносимой. Заклятие держалось дольше. Когда оно отпустило, Снейп несколько секунд не двигался. Просто лежал и дышал. — Встань. Он встал. На этот раз медленнее. Мантия была в пыли, он не поправлял её. — Ты продолжишь исполнять свои обязанности, - сказал Волан-де-Морт. Голос всё так же ровен, как будто последних нескольких минут не было. — Хогвартс. Студенты. Расписание. Отчёты каждую неделю. Это не изменится. — Понимаю, милорд. Волан-де-Морт смотрел на него без гнева, но с холодной решимостью. — Доверие, которое было, закончилось, - сказал он. — Я не казню тебя. Ты нужен мне. Но помни своё место. Снейп молчал. — Иди. Он ушёл. Дойдя до коридора, он свернул в первый свободный проход. Остановился у стены, прислонился к камню и несколько минут стоял неподвижно. Его руки слегка дрожали. Это всегда происходило после Круциатуса, и ничего нельзя было изменить: тело хранило боль дольше, чем разум её осознавал. Он ошибся. Ошибку он знал точно. Снейп медленно выдохнул, поправил мантию и направился обратно к Хогвартсу.

***

Волан-де-Морт остался один в зале. Снейп ушёл, его шаги затихли. Гнев ушёл — он выпустил его через Круциатус. Снейп был виновен, наказание назначено, вопрос закрыт. Это одна часть происходящего. Другая оставалась открытой. Волан-де-Морт встал и медленно, почти бесшумно, прошёл к боковой двери, ведущей в личный кабинет. Кабинет был невелик: письменный стол, два кресла, полки с книгами и документами, в углу — Омут Памяти на каменном постаменте. Его серебристая гладь слабо светилась, как всегда. Он подошёл к Омуту и остановился. Последний крестраж. Он никогда не задумывался о мальчике как о крестраже. Мальчика он считал угрозой, единственной помехой на пути к победе. Их связь была для него нежелательным побочным эффектом, сбоем. Противник, достойный внимания, потому что слишком часто выживал и необъяснимо. Но крестражем — никогда. А потом он убил его. Волан-де-Морт смотрел в серебристую гладь Омута. Он был смертен. Это слово звучало в его голове медленно, как будто он впервые услышал его на чужом языке. Смертен. Как все остальные. Как те, кого он когда-то убивал — легко, без тени сожаления. Они были слабее, и смерть была их неотъемлемой частью, а не его. Теперь эта часть стала и его собственной. Если его убьют сейчас, он умрёт. Он убил собственное бессмертие. Сам. Собственными руками. Пустота внутри осталась прежней. Теперь у неё появилось имя — и ещё одна деталь, которой раньше не было: лицо. Тёмные волосы были растрёпаны, зелёные глаза смотрели на него в Запретном лесу с выражением, которое он не мог разгадать. Это не было смирением, отчаянием или страхом. Что-то иное — нечто, что Волан-де-Морт пытался понять уже месяц, но безуспешно. Он опустил руки на края Омута. — Покажи мне, - сказал он, и Омут принял его.

***

Первое воспоминание. Годрикова впадина. Тысяча девятьсот восемьдесят первый год. Волан-де-Морт помнил этот вечер идеально — каждую деталь, каждую секунду, потому что этот вечер был важным, одним из важнейших, переломным. Он шёл к дому Поттеров с тем особым ощущением в груди, которое у других людей называется уверенностью, но у него было чем-то более точным: знанием. Он знал, что мальчик там. Знал, что Сириус Блэк предал их. Питер Петтигрю был полезен наконец — единственный раз по-настоящему полезен за все годы, что служил ему. Дом был защищён, но защиты падают, когда предают те, кто знает секрет. Он вошёл. Убил Джеймса Поттера в холле — тот вышел навстречу без палочки, потому что не ожидал и потому что был молод и, вероятно, думал, что успеет что-то сделать. Поднялся наверх. Лили Поттер стояла у детской кроватки и не двигалась — не бежала, не сопротивлялась, просто стояла и смотрела на него с тем выражением, которое Волан-де-Морт тогда не понял. Теперь, смотря на это воспоминание из глубины Омута, он думал, что понимает: она уже приняла решение, и это решение было принято до того, как он вошёл в комнату. Она предлагала себя вместо мальчика. Он убил её. Потом — кроватка. Маленький мальчик с тёмными волосами сидел в ней и смотрел на него. Не плакал. Смотрел — широко, с тем особым вниманием маленьких детей, которые ещё не знают, чего именно нужно бояться. Волан-де-Морт помнил, что посмотрел на него тогда — секунду, не больше, — и поднял палочку. Авада Кедавра. Дальше воспоминание было неточным — тот момент он помнил плохо, потому что то, что произошло потом, разрушило что-то в его собственной структуре, в самой ткани его существования. Заклятие отразилось. Он чувствовал это — как удар изнутри, как что-то, что было разорвано раньше множеством убийств и крестражей, разорвалось ещё раз, и ещё один осколок ушёл наружу. В кого — он не знал тогда. Не думал об этом. Думал о боли, которой не должно было быть, об ощущении, что его тело разрушается, что форма, которую он принял, уже не выдерживает того, что осталось внутри. Потом — ничего. Несколько лет небытия, которые были не смертью и не жизнью, а чем-то третьим, не имеющим имени. Волан-де-Морт вынырнул из первого воспоминания и опустился в следующее.

***

Тысяча девятьсот девяносто первый год. Он был уже там — не полностью, только тенью, остатком, тем, что не смогло умереть до конца, потому что крестражи держали его. Он нашёл способ существовать, нашёл сосуд — слабый, но пригодный. Квиринус Квиррелл. Профессор Защиты от тёмных искусств. Нервный, запинающийся, легко управляемый человек, на котором Волан-де-Морт существовал как паразит — питаясь его волей, его телом, его близостью к единственному месту, где мог чего-то достичь. Хогвартс. Первый год мальчика. В этом воспоминании Волан-де-Морт смотрел на Гарри Поттера впервые за десять лет — сквозь глаза Квиррелла, на пиру, в самом начале учебного года. Маленький, тощий, очки на носу. Тёмные волосы встрёпаны. Смотрел по сторонам с видом человека, который оказался в месте, которое превышает его ожидания — широко, с интересом, немного ошеломлённо. Он тогда не смотрел на Квиррелла. Не заметил. Волан-де-Морт вспоминал, что именно почувствовал в тот момент — через чужие глаза, через чужое тело. Что-то резкое, как укол. Связь — та самая, ментальная, о которой он знал и которую объяснял себе остатком того, что произошло в Годриковой впадине. Тянуло к мальчику. Не как к жертве — или не только как к жертве. Что-то более сложное, что он тогда не анализировал, потому что не считал нужным. Потом — конец года. Мальчик нашёл его — нашёл, потому что смелый и потому что глупый, и эти две вещи в детях часто неразличимы. Квиррелл в подземелье перед Зеркалом Еиналеж. Волан-де-Морт приказывал найти камень, добыть камень, и Квиррелл старался, но не мог — потому что камень мог получить только тот, кто не собирался его использовать. Мальчик нашёл камень в собственном кармане и держался за него с упрямством, которое было непропорционально его росту и возрасту. Прикосновение к его коже было невозможным — Лили Поттер, её смерть, её жертва создала защиту, которую Волан-де-Морт тогда не мог обойти. Его рука на плече мальчика — и боль, острая, нестерпимая. Тело Квиррелла разрушалось от этого прикосновения. Мальчик держался — из последних сил, потерял сознание, но держался. Волан-де-Морт вынырнул из этого воспоминания и тут же погрузился в следующее.

***

Воспоминания сменяли друг друга. Тысяча девятьсот девяносто четвёртый год. Кладбище. Это воспоминание Волан-де-Морт запомнил лучше всех. Тогда он впервые увидел мальчика своими глазами, после ритуала возвращения зрения. Гарри Поттер стоял, привязанный к надгробию. Бледный, с порезом на руке, из которого текла кровь. Смотрел. Волан-де-Морт помнил, что тогда произошло что-то любопытное: он смотрел на мальчика и впервые за долгое время думал не как его уничтожить, а как он устроен. Как он существует — с этой смертью внутри, которую Волан-де-Морт не знал тогда, что это смерть, с этим осколком чужой души, который тянул его, как магнит тянет металл. Мальчик выжил снова — Приори Инкантатем, призраки родителей, которые вышли из палочки и дали ему время. Сбежал. Аппарировал с телом Седрика Диггори. Волан-де-Морт вынырнул из воспоминания и остался стоять у Омута, глядя в его серебристую гладь, не погружаясь в следующее. Он думал. Мальчик выжил в тысяча девятьсот восемьдесят первом — случайность, стечение обстоятельств, жертвенная магия, которую Волан-де-Морт тогда не принял в расчёт. Выжил в тысяча девятьсот девяносто первом — потому что Квиррелл оказался слишком слабым сосудом. Выжил в тысяча девятьсот девяносто втором — потому что птица и потому что двенадцатилетний ребёнок с мечом. Выжил в тысяча девятьсот девяносто четвёртом — потому что случайное заклятие, которое никто не предвидел. Выжил в тысяча девятьсот девяносто пятом, в девяносто шестом, в девяносто седьмом. Выживал каждый раз. И каждый раз Волан-де-Морт объяснял это причинами — конкретными, логическими, поддающимися анализу. Жертвенная магия. Случайность. Чужая помощь. Его собственная недооценка. Правильные объяснения, правильные причины. Но теперь, стоя у Омута с открытыми воспоминаниями о семнадцати годах этой истории, он думал, что причины были правильными, но неполными. Мальчик выживал ещё и потому, что внутри него был осколок Волан-де-Морта. Его собственная часть. Которая хотела жить.

***

Тысяча девятьсот девяносто шестой. Министерство магии. Отдел тайн. Мальчик пришёл за пророчеством — потому что Волан-де-Морт показал ему то, чего не было: Сириус Блэк в опасности. Использовал связь, чтобы управлять им, как управляют нитями марионетки. Это сработало — тогда это казалось блестящим решением. Мальчик пришёл и привёл с собой пятерых, и они сражались в залах Министерства, молодые, неумелые, упрямые. Пришли члены Ордена Феникса. Волан-де-Морт пришёл сам. Это воспоминание было коротким — несколько минут, атриум Министерства. Они стояли друг напротив друга, и Волан-де-Морт чувствовал то же, что всегда: эту странную тягу через связь, которую он объяснял последствиями Годриковой впадины и больше ни о чём не думал. Мальчик смотрел на него — не так, как смотрят на того, кого боятся. Иначе. Волан-де-Морт тогда не думал об этом взгляде. Сейчас думал. Зелёные глаза. Не глаза Поттера — глаза Лили Поттер. Это ему говорили все, кто знал её: у мальчика глаза матери. Волан-де-Морт никогда не думал об этом как о чём-то значимом. Просто факт. Цвет глаз, генетика, биология. Но теперь он смотрел в воспоминание и думал, что, возможно, именно это — эти глаза, которые смотрели на него из кроватки в ту ночь в Годриковой впадине, и из-за надгробия на кладбище, и в атриуме Министерства, и в коридорах Хогвартса, и в Запретном лесу — именно это тянуло его обратно, снова и снова, к одному и тому же объекту. Не как к врагу. Не только как к врагу. Что было в этом взгляде? Волан-де-Морт прокручивал воспоминание в голове — медленно, кадр за кадром, как разворачивают сложно написанный текст. Мальчик пришёл сам. Добровольно. Знал, что умрёт — Дамблдор объяснил ему, очевидно, что должно произойти, и мальчик принял это знание и пришёл. Без оружия, без попытки защититься, без попытки сделать хоть что-то, кроме того, что пришёл и стоял. Волан-де-Морт думал о том, каким нужно быть человеком, чтобы сделать это. Он не мог этого понять. Это была та область человеческого опыта, которая была для него закрытой с той ночи в Годриковой впадине, когда первый крестраж уже существовал и что-то в нём самом начало разрушаться. Жертвенность, самопожертвование, способность умереть не потому что нет выбора, а потому что выбираешь — это было за пределами того, что он мог воспроизвести внутри себя и понять. Не из логики, не через анализ. Мальчик выбрал умереть для того, чтобы другие жили. Это было абсурдно и одновременно — он чувствовал это, и это ощущение было неприятным — единственным поступком в этой истории, который он не мог объяснить через власть, через страх, через желание победить. Только через то самое, чего у него не было. Волан-де-Морт закрыл глаза. Пустота была прежней. Холодная, ровная, без краёв. Но теперь в ней было лицо — чёрные волосы, зелёные глаза. Лицо мальчика, которого он убил. Он открыл глаза и встал. Подошёл к Омуту снова.

***

Прошло три недели после разговора со Снейпом. Потом месяц. Потом ещё один. Волан-де-Морт установил свою власть. Внешне всё выглядело нормально: Министерство продолжало функционировать, Хогвартс работал, Азкабан был переполнен, несогласные были либо устранены, либо скрылись, и их молчание тоже можно было считать победой — тихой, незаметной, но победой. Он принимал делегации из других стран — волшебные сообщества, которые смотрели на него с настороженным уважением, осознавая, что у них нет другого выбора. Он подписывал законы, реорганизовывал систему магического образования и делал всё, что должен был делать триумфатор. По ночам — Омут Памяти. Это стало привычкой, которую он не мог остановить, не пытаясь остановить. Каждую ночь — новое воспоминание. Или старое, уже просмотренное, но с новым углом, с новым вниманием к деталям, которые раньше казались незначимыми. Он собрал всё, что у него было о мальчике: каждое столкновение, каждый момент, когда они находились в одном пространстве, каждое слово, которое мальчик произнёс в его присутствии или которое было произнесено о нём в его присутствии.