Fallout Equestria: Bloodstar

Урок был прерван не звуком сирены, а чем-то, что заставило само основание Стойла содрогнуться. Сначала раздался оглушительный скретч металла — тяжелая гермодверь, рассчитанная на удержание тонны давления, с жалобным стоном вылетела из пазов, словно бумажная. В образовавшийся пролом вошел он. Трехметровый колосс — зеленый единорог, чья кожа напоминала влажную, покрытую слизью чешую ящера, а винтообразный рог светился болезненным, ядовито-изумрудным светом, отбрасывая мертвенные блики на стены. Его глаза, лишенные зрачков, были подобны двум застывшим провалам в бездну, сканирующим коридор с холодной, нечеловеческой ненавистью. За ним, мелкими и быстрыми тенями, хлынули другие: метровые, изуродованные шрамами и боевыми окрасами единороги. Их тела были сплошным нагромождением узловатых мышц и стянутой кожи, а в захватах, окутанных мерцающим полем телекинеза, висели тяжелые миниганы, чьи стволы уже раскручивались с визгом, готовые превратить всё живое в кровавое месиво. До нашего класса доносились отголоски хаоса из коридоров — дикие, захлебывающиеся крики, переходящие в предсмертные хрипы, и мерзкий, сухой звук дробления костей, который эхом отдавался в вентиляции, словно стук молотов по свежему мясу.Учитель вышел из класса и рявкнул: «Сидеть тихо!». Это был не одиночный ритм, а сплошной, ревущий гул, перемежающийся сухими щелчками автоматического огня и утробным рыком вращающихся стволов миниганов, разрывающих бетон и плоть. Каждая очередь выстрелов вгрызалась в стены, оставляя после себя фонтаны бетонной крошки и брызги крови, которые разлетались по коридору стойла, словно смертоносные капли дождя. В следующий миг в класс ворвались двое. Один из них, метровый единорог, чья морда была скрыта под слоем засохшей крови, держа в телекинезе увесистую, зазубренную кувалду, с ужасающей силой обрушил её на парту первого ряда. Удар был такой силы, что столешница разлетелась в мелкие щепки вместе с жеребенком, который за ней сидел. Спаркл, забившись в угол у доски, пыталась закрыть голову копытами, но другой мутант, заметив её, с равнодушной жестокостью направил на неё кувалду с помощью телекинеза. Тяжелый металл с глухим, сокрушительным свистом рассек воздух. Спаркл даже не успела вскрикнуть — удар пришелся точно по её черепу. Раздался тошнотворный, влажный хруст ломающейся кости, голова пони мгновенно превратилась в бесформенную массу раздробленных осколков и серого вещества, которая брызнула на доску, оставив на ней широкий, темный мазок. Её тело обмякло и рухнуло на пол, как пустой мешок, уже без жизни, без страха, просто груда мяса. Воздух в классе мгновенно пропитался удушливым запахом озона, жженой плоти и внутренностей. За этим последовал оглушительный стрекот автоматики — резкие, рвущие барабанные перепонки очереди, от которых штукатурка со стен летела нам на головы. Мы с Мисти, успев юркнуть под последнюю парту, вжались в пол, зажимая уши, чтобы не слышать того, как стоны раненых сменяются влажным хлюпаньем добиваемых. Я зажала Мисти рот копытом, чувствуя, как она вся дрожит от беззвучных рыданий. Прямо перед нами, в проходе, один из мутантов с легкостью, достойной мясника, переломил спину земной кобылке, используя телекинез — её тело неестественно выгнулось в обратную сторону, а звук этого перелома — громкий, отчетливый хруст позвонков, перекрытый очередным раскатом выстрелов — стал финальной точкой нашего прошлого мира. Убираю этот момент. Давай остановимся на моменте, когда вы достигли предбанника и замерли перед закрытой дверью, не зная, что именно скрывается по ту сторону. Тишина в коридорах Стойла теперь была иного рода — не уютная повседневная тишина, а давящая, звенящая пустота, прерываемая лишь далеким, утробным гулом работающих механизмов мутантов. Мы с Мисти, всё еще дрожащие, выбрались из-под парты. Воздух здесь был пропитан запахом гари, озона и железа — запахом свежего конца света. Мисти двигалась с удивительной для такой ситуации грацией. Её крылья, обычно сложенные вдоль тела, слегка приоткрывались, помогая ей сохранять равновесие на скользком от крови полу и бесшумно приземляться при прыжках через завалы. Она знала Стойло лучше любого другого жеребенка: используя свои знания вентиляционных шахт и технических лазов, она вела нас по путям, которые были скрыты от посторонних глаз. Однако путь наш стал настоящим спуском в преисподнюю. Коридоры превратились в скотобойню. Стены были густо забрызганы веерами запекающейся крови, смешанной с бетонной пылью. Повсюду валялись изуродованные останки: здесь мы перешагнули через оторванную ногу жеребенка, чья шкурка была содрана до мяса, а там, в проходе, обнаружили тело охранника, чья грудная клетка была вывернута наизнанку, словно кто-то рылся внутри него, ища что-то важное. Мутанты не просто убивали — они методично превращали всё живое в бесформенные ошметки плоти. Запах гниющего мяса, смешанный с едким химическим привкусом, заставлял нас давиться рвотными позывами, но мы, зажимая носы копытами, продолжали путь, боясь остановиться хотя бы на миг. Мы передвигались перебежками, прижимаясь к стенам, подолгу замирая в тени перевернутых шкафов или разбитых терминалов. Каждый раз, когда Мисти слышала характерный «металлический» шаг мутантов, она едва заметным движением крыльев давала мне сигнал замереть. Эти короткие, почти рефлекторные взмахи позволяли ей буквально «чувствовать» потоки воздуха в узких коридорах, предупреждая о том, что кто-то находится за углом. Путь к выходу лежал через главный технический коридор. Мы двигались крайне аккуратно, стараясь не задеть ни единой гильзы, рассыпанной по полу — их звон мог стать для нас приговором. Мисти вела нас через узкий лаз в стене, прорезанный, видимо, недавним взрывом, который выводил к предбаннику гермошлюза. Мы достигли герметичных створок выхода и замерли. Впереди была лишь тяжелая, холодная сталь, за которой царила неестественная, пугающая тишина, обещающая либо долгожданное спасение, либо нечто, что превосходит любой ужас, пережитый нами до этого момента. Предбанник гермошлюза погрузился в тяжелую, давящую тишину. Колосс, все еще сжимавший телекинезом часть танковой крыши с дулом, медленно опустил её на бетонный пол. Грохот металла отозвался эхом в узких коридорах, но мутант не проявил интереса к окружающему пространству. Его колоссальное тело, казалось, обмякло. Тяжелое дыхание, напоминавшее скрежет камней, замедлилось. Он опустился на колени, вгрызаясь копытами в покрытие, и его голова безвольно поникла, а фосфоресцирующее свечение в пустых провалах глаз начало медленно угасать. Его телекинетическая мощь, до этого момента сдерживавшая воздух в напряжении, почти иссякла — лишь слабые, едва заметные искажения пространства вокруг рога выдавали то, что существо все еще здесь. Он был измотан — то ли безумной яростью, с которой он вскрывал гермошлюз, то ли самой природой своего мутировавшего организма. Мы с Мисти, забившись в самую темную нишу, едва дышали, боясь нарушить этот хрупкий момент. Выход был прямо перед нами, но теперь его преграждала спящая гора плоти и костей, от которой исходил едва уловимый запах озона и запекшейся крови. Мисти осторожно прижала уши, оценивая расстояние до шлюза и понимая, что любой неосторожный звук может стать последним. Мы с Мисти переглянулись. В полумраке её черная шерсть почти полностью растворилась в тенях, а мои движения, несмотря на леденящий страх, стали неестественно выверенными. Мы понимали: второго шанса не будет. Каждый шаг требовал колоссального напряжения. Пол был усеян стреляными гильзами и бетонной крошкой — малейший хруст мог стать последним звуком в наших жизнях, разбудив спящее чудовище. Мы передвигались бесшумно, едва переставляя копыта, синхронно подстраиваясь под тяжелое, хриплое дыхание колосса. Его неестественная, раздутая масса перекрывала проход, превращаясь в осязаемый барьер на пути к свободе. Танковая крыша с покореженным дулом, брошенная рядом с ним, выглядела как молчаливый памятник его разрушительной силе. Мы обходили мутанта по дуге, стараясь не пересекать область вокруг него — казалось, телекинез, исходящий от существа, вибрировал в самом воздухе, делая пространство наэлектризованным и тяжелым. Мисти, благодаря своей природной грации, первой нашла безопасную тропинку между грудами мусора. Я следовал за ней, затаив дыхание. Когда мы проходили мимо массивной головы мутанта, он дернулся во сне. Из его груди вырвался утробный, низкий звук, среднее между стоном и угрожающим рыком. Мы мгновенно замерли, прижавшись к холодной бетонной стене и сливаясь с ней. Сердце колотилось в горле, отсчитывая секунды, растянувшиеся в бесконечность. Мутант не проснулся. Он лишь сильнее впился копытами в бетон, продолжая свой беспокойный сон. Не дожидаясь повторения, мы ускорили шаг и, миновав спящего колосса, оказались у самого выхода. До спасения оставалось всего ничего. Мисти первой скользнула в пролом, где еще недавно стояла массивная гермодверь. Я последовал за ней, ступая с предельной осторожностью, хотя каждый нерв внутри требовал сорваться в бег. Резкий, затхлый воздух Пустоши ударил в ноздри, окончательно вытесняя въевшийся в легкие запах озона и запекшейся крови из коридоров убежища. Мы оказались прямо посреди выжженной, безмолвной равнины. Мы, не сговариваясь, перешли на легкий галоп, стараясь максимально быстро отдалиться от входа, чтобы открытая местность не сделала нас легкой мишенью. Копыта глухо стучали по сухой, потрескавшейся земле, а наши дыхания слились в единый, сбивчивый ритм. Мы не сбавляли темп, пока бетонная коробка бункера, затерянная в центре этой мертвой пустоши, не осталась позади. Только добравшись до нагромождения радиоактивного мусора в сотне метров от пролома, мы сбавили ход до быстрого шага, продолжая движение прочь, не оглядываясь и не позволяя себе остановиться, чтобы отдышаться. Каждый метр, отделявший нас от спящего колосса, ощущался как маленькая победа над неминуемой гибелью. Пустошь вокруг была безжалостна — ни единого дерева, ни намека на скалу. Однако метрах в двухстах впереди, среди ржавых остовов какой-то довоенной сельскохозяйственной техники, виднелась полузасыпанная песком бетонная плита, когда-то бывшая частью фундамента склада. Мы рванули туда, не разбирая дороги. Мисти первой нырнула под нависший край плиты, я втиснулся следом, едва не зацепив боком острый край арматуры. Внутри было тесно, темно и пахло застоявшейся пылью, но здесь мы были хотя бы частично скрыты от палящего солнца и пронизывающего радиоактивного ветра. Мы повалились на сухую землю, тяжело дыша. Легкие горели, а сердце отчаянно колотилось в ребра, пытаясь выровнять ритм после бешеного галопа. Мисти, прижав уши к голове, внимательно вслушивалась в тишину снаружи, настороженно поводя ноздрями. Здесь, в этой бетонной норе, мы наконец могли позволить себе роскошь остановиться на пару минут, чтобы прийти в себя и понять, куда двигаться дальше, когда дыхание окончательно придет в норму. В бетонном полумраке, спрятанные под промерзшей плитой, мы наконец остались наедине с тишиной. После бешеного бега и адреналинового кошмара, когда каждый вздох казался украденным у смерти, эта тишина вдруг наполнилась чем-то другим — не пустотой, а тяжелым, давящим грузом памяти. Мисти забилась в самый дальний угол, сжавшись в комок. Я сидел рядом, чувствуя, как холод бетона пробирает до костей, но внутри меня горело иное пламя. Перед глазами невольно всплыли образы — не четкие, а размытые, как старая кинопленка: голоса родителей, которые навсегда остались за гермодверями, и тех, кто не успел или не смог вырваться из того ада. Я прикрыл глаза, и к горлу подступил ком. Это была не просто печаль — это было отчаяние существа, которое осознало, что его мир окончательно рухнул. Все, что было до этого — выживание, бегство, страх перед колоссом — отошло на второй план. Осталась лишь горькая, щемящая правда. Я тихо прислонился головой к стене, и первые слезы, горячие и соленые, потекли по щекам, оставляя дорожки на пыльной морде. В этой темноте, вдали от того проклятого места, я позволил себе слабость, которую не мог проявить там, в коридорах. Мисти издала тихий, едва слышный всхлип, и я понял, что она чувствует то же самое. Мы оплакивали не просто близких — мы оплакивали ту жизнь, которой у нас больше не будет. Мир стал серым, чужим и опасным, и в этот краткий миг тишины под ржавой плитой мы прощались с прошлым, понимая, что впереди нас ждет лишь бесконечная, выжженная Пустошь. Тишина руин Понивилля обманчива. Снаружи, где-то в сотне метров от бетонной плиты, слух Кристалл и Мисти уловил отчетливые голоса. Судя по звуку, группа рейдеров остановилась на привал или мародерствует в одном из полуразрушенных зданий неподалеку. Их голоса доносятся через трещины в бетоне: «Громила» (жеребец): Тяжелый, хриплый бас. Он явно тащит что-то тяжелое, судя по лязгу металла. Он звучит как «силовое решение» любой проблемы в их банде. «Стервятница» (кобылка): Голос резкий, с неприятными визгливыми нотками. Она явно озабочена поиском легкой наживы и постоянно перебивает остальных, настаивая на тщательном обыске каждого угла. «Псих» (жеребец): Голос подернутый, с нервными смешками. Он постоянно бормочет что-то о «красоте внутренностей» и «чистке от кожи». От его тона даже на расстоянии становится не по себе — именно такие, как он, превращают обычный грабеж в кровавое шоу. «Следопыт» (кобылка): Голос спокойный, холодный и расчетливый. Она командует группой, постоянно напоминая остальным про «срок» и приказывая не тратить время на мусор. «...да говорю тебе, здесь точно кто-то был, следы свежие!» — доносится визгливый голос Стервятницы. «Мне плевать на следы, мне нужно мясо и железо, — рычит Громила. — Если не найдем ничего ценного, я разберу тебя на запчасти». «Хи-хи... а я бы посмотрел, как с неё слезает шкура...» — прошипел Псих. Они приближаются к вашему укрытию. Мисти и Кристалл чувствуют, как вибрирует пол под копытами от их тяжелых шагов. Воздух в тесном пространстве под бетонной плитой кажется неподвижным и тяжелым. Я прижимаюсь к Мисти, чувствуя, как она вся дрожит — каждое её движение отдает мелкой вибрацией по камню. Я осторожно кладу копыто ей на плечо, пытаясь хоть немного успокоить её, хотя сама едва сдерживаю нервную дрожь. За толстым перекрытием слышится скрежет металла по камню: Громила с грохотом перевернул какой-то ржавый бак, надеясь найти там добычу. — *...да пусто тут, говорю! Хватит рыть!* — цедит Следопыт, и в её голосе звучит опасная сталь. Пока внимание рейдеров приковано к мусорному баку, а Псих продолжает тихо хихикать, напевая что-то невнятное, я понимаю, что пора двигаться. Я первой втискиваюсь в щель, а Мисти плотнее прижимается ко мне, стараясь не отставать. Задний лаз — это узкая, удушающая щель между осыпавшейся кладкой и покосившейся опорой бывшего здания. Здесь нет места для маневра, и каждое наше движение поднимает тучу радиоактивной пыли. Мисти следует за мной, прижимая сложенные крылья к бокам — в этой тесноте ей критически не хватает пространства, и она чувствует себя ужасно уязвимой, боясь задеть арматуру и выдать нас шумом. Я внимательно слежу за тем, чтобы не зацепить камни, и стараюсь переносить вес максимально плавно, постоянно чувствуя, как Мисти прижимается к моей спине, и это тепло сейчас — единственное, что удерживает нас обеих от паники. В паре метров от нас, через щели в стене, пробиваются косые лучи солнца. Я вижу лишь обрывки реальности снаружи: кусок чьей-то серой шкуры, блеск металла в руках одного из рейдеров и поднятую пыль от их копыт. Впереди, за лазом, открывается узкий проход между двумя завалами. Это единственный путь к отступлению, но дальше — открытый участок руин, где нас могут заметить в любой момент. Я чувствую, как крылья Мисти за моей спиной нервно подрагивают, готовые в любой момент расправиться, но здесь мы можем только ползти. Я плотнее вжимаюсь в пыльный холодный камень, чувствуя, как Мисти прижимается ко мне всем телом. Мы замерли. Внутри лаза царит полумрак, и каждый вдох кажется слишком громким, отражаясь от стен. Я стараюсь дышать через раз, чувствуя, как у Мисти подрагивают крылья, задевая мои бока. Снаружи доносятся звуки их возни. — ...я говорю, тут только мусор, идемте к следующему блоку, там наверняка что-то осталось после обвала, — голос Следопыта звучит раздраженно, она явно не намерена тратить время на эту дыру. — Да погоди ты, здесь так пахнет чем-то свежим... может, какой-нибудь ублюдок спрятался? — голос Психа становится ближе. Он хихикает, и этот звук пробирает меня до костей. Слышится, как он проходит мимо нашего лаза, его копыта скребут по щебню прямо в паре футов от того места, где мы втиснулись. Мисти затаила дыхание, я чувствую её сердцебиение — частое, сильное, оно передается мне через бок. Я сама готова сорваться с места, если нас заметят, но заставляю себя оставаться неподвижной. Рейдеры переругиваются еще пару минут, затем звук их шагов начинает удаляться в сторону центральной площади руин. Громила что-то бурчит напоследок, и наконец, наступает тишина, нарушаемая только скрипом ржавого металла на ветру. Мы одни, но мы всё ещё глубоко в тесном лазе. Снаружи стало тише, но я всё еще боюсь пошевелиться, чтобы не издать ни звука. Я замираю, стараясь не нарушить тишину, и медленно подношу левое копыто к морде. Матовый экран Пип-Бака слабо светится в полумраке нашего укрытия. Мисти, прижавшись к моему боку, затаила дыхание, глядя на меня с немым вопросом. Я осторожно касаюсь кнопками управления. Экран мигает, выдавая короткую порцию статического шума, прежде чем высвечивается карта сектора. Я вожу копытом по чувствительной панели, увеличивая масштаб. Пип-Бак сканирует окрестности на наличие тепловых сигнатур и радиоактивных всплесков. — Тихо… — шепчу я, едва шевеля губами, чтобы Мисти услышала. На карте пусто. Точки, обозначающие рейдеров, уже давно переместились за границы радиуса действия датчиков — они ушли дальше в руины, туда, где завалы плотнее. Датчики движения в радиусе пятидесяти метров не показывают ничего, кроме редких помех от бродячих мелких тварей, которые вряд ли представляют для нас серьезную угрозу прямо сейчас. Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение медленно уходит из мышц. Осторожно, стараясь не задеть свод нашего бетонного убежища, я подаюсь вперед, к выходу. Мисти следует за мной, её крылья слегка расправляются, привыкая к пространству. Мы выбираемся из узкой щели, оказываясь в тени разрушенной стены. Вокруг пыльно и тихо, солнце уже начинает клониться к закату, окрашивая обломки Понивилля в тревожные багровые тона. Мы снаружи. Путь относительно свободен, но я чувствую, как каждый шорох ветра отзывается в моей груди. Мы выбираемся из тени руин, стараясь держаться ближе к осыпавшимся стенам. Мое сердце колотится где-то в горле — каждый хруст битого стекла под копытами кажется мне оглушительным выстрелом в этой мертвой тишине. Мисти идет чуть позади, я чувствую её дыхание у себя на загривке; она прижимает крылья так плотно, что кажется, будто она пытается стать тоньше, чтобы её было труднее заметить. Мы движемся медленно, по-настоящему «шугаясь» каждого тенистого угла. Я то и дело замираю, вслушиваясь в завывание ветра, которое в руинах звучит как чей-то далекий плач или крадущиеся шаги. Любой подозрительный предмет — будь то обрывок ткани на арматуре или просто странно изогнутая балка — заставляет меня резко останавливаться и пригибаться к земле, втягивая голову в плечи. Солнце опускается всё ниже, длинные тени растягиваются по потрескавшемуся асфальту, превращая знакомые обломки Понивилля в гротескные фигуры. Мы пересекаем узкий проулок, и я вздрагиваю оттого, что впереди, среди груды мусора, что-то блеснуло. Это всего лишь кусок разбитого зеркала, но я невольно прижимаюсь к Мисти, ища у неё защиты, и чувствую, как она сама дрожит, прижимаясь ко мне в ответ. Мы идем наугад, просто стараясь уйти как можно дальше от того места, где слышали рейдеров. Пустошь здесь неприветлива: воздух пропитан запахом гари и старой пыли, а тишина давит на уши сильнее, чем любой шум. Впереди, сквозь пролом в стене бывшего магазина, я вижу нечто, похожее на прилавок, который может быть относительно целым. Но идти к нему — значит выйти на открытое место, где нас видно с любого этажа соседних развалин. Я осторожно подношу Пип-Бак к самому входу в магазин, стараясь, чтобы свет от экрана не был виден снаружи. Мои копыта слегка дрожат от напряжения, когда я активирую режим сканирования на ограниченный радиус. Экран на секунду подергивается рябью, а затем выдает сдержанный писк. Показания прибора успокаивают: в помещении магазина не зафиксировано тепловых сигнатур, способных принадлежать кому-то крупнее крысы. Радиационный фон в пределах нормы, лишь слегка повышенный из-за пыли, скопившейся за долгие годы. Судя по карте, помещение представляет собой складское пространство, заваленное обломками стеллажей, но в глубине датчик отмечает несколько статических объектов — возможно, это то, что осталось от ассортимента. Я перевожу взгляд на Мисти, которая всё еще напряженно вглядывается в темноту за моей спиной. — Там чисто, — тихо шепчу я, стараясь звучать уверенно. — Похоже, никого нет. Мы делаем еще шаг, преодолевая порог магазина. Внутри пахнет сыростью и старым пластиком. Под копытами хрустит битое стекло, и каждый такой звук заставляет нас обеих замирать, прислушиваясь к эху в пустом зале. Магазин выглядит так, будто его основательно «почистили» еще десятилетия назад, но, возможно, в каких-то дальних углах или под завалами что-то всё-таки уцелело. Я кивком указываю Мисти на вход, чтобы она следила за обстановкой, хотя понимаю — в случае чего, мы едва ли сможем защититься. Мы начинаем медленно продвигаться по залу, стараясь ступать на те участки пола, где меньше битого стекла. Мои копыта бесшумно касаются истертого покрытия. Я методично осматриваю поваленные стеллажи. Везде лишь пыль и мусор, но в дальнем углу, под кучей прогнившего картона, я чувствую под копытом что-то твердое. Разгребая хлам, я обнаруживаю полупустую аптечку с выцветшим красным крестом. Мои копыта невольно подрагивают, когда я открываю её. Внутри — труха от рассыпавшихся бинтов, но под ними я нахожу целую упаковку обезболивающего, два флакона с целебным зельем, чей стеклянный блеск кажется почти чужеродным в этом месте, и флакон с мутной жидкостью — антисептиком. — Мисти, глянь, — шепчу я, подзывая её. Она подходит и прижимается ко мне, а её крылья, слегка задевая мой бок, дарят то самое ощущение безопасности, которого так не хватает в этой мертвой пустоши. В другом конце зала, за прилавком, в узкой щели между стеной и кассовым аппаратом, я нахожу старый консервный нож и пару консервных банок. Этикетки давно стерлись, но сами банки выглядят целыми, без вздутий. Это наш первый настоящий улов за весь день. Пусть немного, но это лучше, чем ничего. Мы обмениваемся взглядами, и в них на мгновение теплится надежда, несмотря на то, что вокруг по-прежнему царит холодный мрак. Разгребая хлам, я обнаруживаю полупустую аптечку с выцветшим красным крестом. Мои копыта невольно подрагивают, когда я открываю крышку. Внутри — труха от рассыпавшихся бинтов, но под ними я нахожу целую упаковку обезболивающего, два флакона с целебным зельем, чей стеклянный блеск кажется почти чужеродным в этом месте, и флакон с мутной жидкостью — антисептиком. — Мисти, глянь, — шепчу я, подзывая её. Она подходит и прижимается ко мне, а её крылья, слегка задевая мой бок, дарят то самое ощущение безопасности, которого так не хватает в этой мертвой пустоши. За прилавком, в узкой щели между стеной и кассовым аппаратом, я замечаю старый консервный нож и пару консервных банок. Этикетки давно стерлись, но сами банки выглядят целыми, без вздутий. Это наш первый настоящий улов за весь день. Пусть немного, но это лучше, чем ничего. Мы обмениваемся взглядами, и в них на мгновение теплится надежда, несмотря на то, что вокруг по-прежнему царит холодный мрак. Понимая, что таскать за собой банки и флаконы нам попросту не в чем, мы решаем не искушать судьбу и разобраться с добычей здесь и сейчас, пока в магазине тихо. Я придвигаю консервные банки ближе к свету, падающему из разбитой витрины. Осторожно подцепляю край банки консервным ножом. Металл скрипит, протестуя против тишины, но мы замираем, прислушиваясь к каждому звуку, и продолжаем работу. Внутри — что-то вроде мясного паштета, прогорклого от времени, но для нас это сейчас настоящее пиршество. Мы едим почти в полной тишине, осторожно, стараясь не разбрасывать крошки и не оставлять следов нашего пребывания. Мисти ест быстро, постоянно оглядываясь на вход, её крылья нервно подрагивают. Я же чувствую, как тяжесть в желудке немного притупляет тревогу, сменявшуюся глухим чувством выживания. Когда с едой покончено, мы убираем следы нашего «пиршества», стараясь скрыть, что здесь кто-то был. Теперь, когда мы избавились от лишнего груза, нужно решить — оставаться ли в этом полуразрушенном магазине до утра или рискнуть и продвинуться дальше, пока сумерки не стали совсем непроглядными. Система V.A.T.S. активируется мгновенно. Мир вокруг замедляется, превращаясь в тягучую, серую кисею, где каждое движение противника становится предсказуемым до боли. Я концентрирую магическую энергию, направляя её на нож, лежащий рядом. Телекинезом резко дергаю лезвие точно в незащищенное сочленение брони на шее ближайшего работорговца. Он даже не успевает вскрикнуть — клинок входит глубоко в плоть, и враг оседает на пол, захлебываясь собственной кровью. В этот же момент внимание переключается на второго. Но тот, несмотря на эффект неожиданности, успевает среагировать. Его зрачки сужаются, копыто с ПП, закрепленным на его боевом седле, с лязгом разворачивается и дергается в мою сторону. Я вижу траекторию — пуля должна была войти прямо мне в грудь. В последний момент Мисти бросается наперерез, закрывая меня своим телом. Грохот выстрела оглушает в замкнутом пространстве. Мисти падает, её кровь брызжет на стену, а свет в её глазах гаснет почти мгновенно. Гнев, горячий и разрушительный, выжигает всё внутри. Я не даю себе ни секунды на осознание потери. Пока второй работорговец пытается перевести прицел, я телекинезом вырываю ПП из креплений его боевого седла, навожу ствол в упор на его морду и жму на спуск. Свинцовый ливень разрывает ткани, превращая морду работорговца в кровавое месиво из костей и плоти, после чего безжизненное тело отлетает вглубь подсобки. В подсобке воцаряется звенящая тишина. В нос бьет тяжелый запах пороха, металла и крови. Я стою, тяжело дыша, с трофейным ПП, застыв над телом Мисти, которая ценой своей жизни спасла меня. Тишина в подсобке кажется давящей, почти физически осязаемой. Я опускаю карабин на бетонный пол, и его тяжелый лязг эхом отдается от стен. Мои копыта подкашиваются, и я оседаю рядом с Мисти, прямо на грязный пол, залитый кровью. Я прижимаюсь лбом к её боку, чувствуя, как холод смерти начинает медленно забирать тепло её тела. Горло сжимает спазм, и из груди вырывается рваный, захлебывающийся всхлип. Слёзы градом катятся по моей морде, оставляя на пыльной шкуре темные дорожки. — Прости меня... — шепчу я, мой голос дрожит и срывается на хрип. — Прости, Мисти... Я должна была... Я должна была среагировать быстрее, я должна была предусмотреть это... Я поклялась, что мы выберемся, а в итоге... Ты не должна была умирать из-за меня. Это я была целью, это я должна была лежать здесь... Я в отчаянии прижимаюсь к ней сильнее, словно пытаясь своей магией или просто теплом вернуть в неё жизнь, хотя знаю, что это безумие. Каждое мое слово тонет в рыданиях. Я чувствую себя абсолютно разбитой, преданной собственной неспособностью спасти того, кто был мне по-настоящему дорог. В этом проклятом мире я снова одна, и эта пустота внутри сейчас кажется страшнее любой опасности снаружи. Сквозь пелену слез я смотрю на Мисти в последний раз. Рыдания постепенно сменяются тяжелым, прерывистым дыханием, пока я не заставляю себя подняться на дрожащие копыта. Я склоняюсь над её безжизненным телом и осторожно касаюсь губами холодной шерсти на лбу — короткий, прощальный жест. — Прощай, — шепчу я, едва слышно, и отхожу назад, стирая копытом остатки слез с морды. Боль никуда не делась, она превратилась в ледяной камень где-то внутри, но теперь у меня есть дело. Я подхожу к телам работорговцев. Хладнокровно, почти механически, начинаю обыск. Снимаю с них боевые седла, проверяю каждое крепление и карманы. Копыта перебирают холодный металл пистолетов-пулеметов, я пересчитываю патроны, ощупываю подсумки, выискивая медикаменты. Каждая находка — горькое напоминание о том, что всё это снаряжение теперь принадлежит мне лишь благодаря смерти Мисти. Сложив всё самое ценное, я готовлюсь уйти, оставив позади запах пороха и крови.