Fallout Equestria: Bloodstar

Я бреду вперед, не выбирая пути. Ветер в Пустоши пропитан холодом, он пробирает до самых костей, но внутри меня пустота гораздо сильнее. Копыта мерно стучат по потрескавшемуся асфальту, а взгляд постоянно возвращается к экрану пип-бака на ноге. Дисплей с мерцающей зеленоватой сеткой — единственное, что сейчас напоминает о реальности. Я то и дело кошусь на него, сканируя окружение на предмет угроз, и вглядываюсь в серую дымку горизонта. Мисти... Её образ постоянно всплывает перед глазами, и всякий раз, когда я осознаю, что больше её не увижу, к горлу подкатывает ком, а из глаз сами собой катятся слезы. Я не замечаю, как долго иду, пока на горизонте, чуть левее дороги, не вырастают контуры укреплений. Городок. Настоящий, построенный из металлолома, старых покрышек и всего, что удалось вырвать у Пустошей. Внимание привлекает не столько само поселение, сколько резкий лязг взводимых курков. Из-за баррикад выскакивают шестеро пони. Они занимают позиции мгновенно, целиком сосредоточенные на мне. Их боевые седла с закрепленным оружием направлены прямо в мою сторону, а один из охранников, чей рог ярко светится, удерживает ружье телекинетическим захватом. — Стой! Ни с места! — рычит кто-то из них. — Кто такая? Из каких будешь? С кем в сговоре? И какого дьявола ты притащилась к нам? Я отвечаю неохотно, голос звучит глухо и безжизненно. Называю свое имя, но не вдаюсь в подробности — мне плевать, верят они мне или нет. Мне просто нужно место, где можно хотя бы на пару часов забыться сном, не ожидая удара в спину. Охранники переглядываются, их взгляды пробегают по моей потрепанной броне, по следам от пуль и по морде, все еще влажной от слез. Напряжение в их позах немного спадает. — Ладно, — бросает главный, опуская ствол. — Вроде бы не похожа на бандитскую подстилку. Но слушай сюда, чужачка: если хочешь остаться — держи свой ПП на предохранителе. Никаких драк, никаких фокусов. Здесь свои законы. Увидим, что копыто тянется к оружию без причины — выкинем на Пустоши, или пустим в расход на месте. Поняла? Я коротко киваю, чувствуя, как ледяной камень в груди становится лишь тяжелее. Мне разрешили войти. Я подхожу к охраннику, который стоял ближе всех, стараясь держаться уверенно, хотя мои копыта всё ещё мелко дрожат после пережитого. Мой вид явно выдаёт во мне новичка в этих краях — я всё ещё не привыкла к тому, как здешние обитатели смотрят на мир, а Пустоши после стерильной чистоты Стойла кажутся ещё более враждебными и дикими. — Извини, — голос звучит хрипло. Я стараюсь не смотреть в упор на их оружие. — Мне нужно где-то переждать ночь. Где здесь можно найти место для сна? И... — я на мгновение запинаюсь, вспоминая, что здесь всё иначе. — Какую валюту здесь принимают? У меня есть крышки. Охранник, который до этого момента стоял с каменным выражением морды, чуть расслабил плечи, хотя рог всё ещё опасливо поблескивал. Он окинул меня взглядом, задержавшись на тяжелой броне и сбившихся волосах. — Гостиница? — он хмыкнул, кивнув в сторону пары покосившихся зданий в глубине городка, над одним из которых висела выцветшая вывеска с нарисованным копытом. — Видишь двухэтажку с фонарем над входом? Это «Привал Странника». За стойкой сидит старая кобыла по имени Молли. Он понизил голос, подавшись чуть вперед: — Платить — крышками. Только смотри, не вздумай светить ими направо и налево, иначе до утра не доживешь. Цены там кусаются, но зато за стенами хотя бы безопасно. Ночь стоит двадцать крышек. И совет: держи свою пушку при себе, но спрятанной. Здесь не любят тех, кто размахивает оружием без дела. Поняла? Я коротко кивнула, чувствуя, как под тяжелым седлом, которое я подобрала, оттягивает спину трофейная броня. Мне нужно как можно скорее оказаться в безопасности, чтобы привести себя в порядок и спрятать то, что осталось от моих запасов. — Спасибо, — тихо отвечаю я, стараясь не привлекать внимания других стражников. Кивнув охраннику, я разворачиваюсь и направляюсь вглубь городка. Тяжелая броня, которую я с таким трудом приспособила поверх своего снаряжения, неприятно давит на спину, а боевое седло кажется непривычно громоздким. Каждый шаг по неровному покрытию дается с трудом, но осознание того, что впереди ждет хоть какое-то подобие крова, придает сил. Городок живет своей жизнью: мимо проходят пони, чьи морды кажутся изможденными, а взгляды — острыми и подозрительными. Я стараюсь идти уверенно, не опуская взгляда в землю, чтобы не выглядеть легкой добычей. Наконец, передо мной показывается та самая двухэтажка с выцветшей вывеской. «Привал Странника» выглядит не лучшим образом, но сейчас это мой единственный шанс на спокойный сон. Я подхожу к тяжелой входной двери, скрепленной грубыми железными заплатками, и замираю на секунду перед тем, как войти, проверяя, скрыто ли мое оружие под накидкой. Я толкаю тяжелую дверь, и она с глухим скрипом поддается, пропуская меня в полумрак помещения. Внутри пахнет сыростью, дешевым куревом и застоявшимся потом. Окна заколочены, и единственным источником света служит тусклая лампа, свисающая с потолка над стойкой администратора. За стойкой, лениво перебирая какие-то бумаги, сидит немолодая кобыла с поседевшей гривой. Услышав звук открывающейся двери, она не поднимает головы, но её уши дергаются, улавливая моё приближение. — Мест почти нет, — ворчит она, наконец переводя на меня мутный взгляд. Её глаза, кажется, видели слишком много дерьма в этой жизни. — Если ищешь кровать с подогревом и чистыми простынями — вали в Эпоху довоенных чудес, их здесь нет. Двадцать крышек за ночь. Никаких драк, никаких посиделок с оружием в комнате. Если решишь устроить здесь разборку — я сама тебя пристрелю раньше, чем ты успеешь нажать на курок. Поняла? Она выразительно смотрит на моё боевое седло, а затем снова на меня, ожидая оплаты. Я отсчитываю двадцать крышек из своего небольшого запаса и выкладываю их на потертую поверхность стойки. Металлические диски глухо звякают, привлекая внимание Молли. Она сгребает их копытом, даже не пересчитывая, и бросает на стойку тяжелый, ржавый ключ с привязанным к нему куском серой ветоши, на которой криво выведено число «12». — Вторая лестница слева, — бурчит она, снова уткнувшись в свои бумаги. — Вторая дверь в коридоре. Если услышишь крики — не лезь, это не твоё дело. И помни: если сломаешь замок или начнешь палить — вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь осознать свою ошибку. Свободна. Я подхватываю ключ, чувствуя, как отяжелевшая от брони и усталости спина отзывается ноющей болью. Медленно разворачиваюсь и направляюсь к лестнице, чувствуя на себе колючий взгляд администратора, который провожает меня до самого поворота. В коридоре темно, воздух спертый, а тишину нарушает только скрип моих копыт по прогнившим доскам пола. Я поднимаюсь по скрипучей лестнице, каждый шаг на которой кажется громче выстрела в этой тишине. Коридор второго этажа встречает меня затхлым запахом плесени и пыли. Дойдя до нужной двери, я вставляю ржавый ключ в замочную скважину — механизм поддается с неприятным скрежетом. Комната оказывается крошечной конурой. Внутри — лишь узкий матрас, набитый соломой, и покосившаяся тумбочка. В единственное окно, заколоченное досками, пробивается лишь тонкая полоска холодного лунного света. Я захожу внутрь и первым делом с силой захлопываю дверь, тут же проворачивая замок и сдвигая массивную щеколду. Ощущение того, что за стенами комнаты я в относительной безопасности, ненадолго притупляет грызущую изнутри тревогу. Тяжело выдохнув, я сбрасываю с себя боевое седло — оно с глухим стуком падает на дощатый пол, и спина тут же вздыхает с облегчением. Я медленно сползаю по стене, чувствуя, как холодный пот стекает по морде. Здесь тихо. Настолько тихо, что отчетливо слышен стук собственного сердца. Я сижу на полу, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене. Тишина в этой конуре не просто давит — она кричит о том, чего здесь больше нет. Мисти. Её нет. Я смотрю на свои передние копыта. Они всё ещё в пыли тех дорог, по которым мы не дошли. Каждый сантиметр этого номера — дешевая мебель, запах затхлости, ржавчина — напоминает о том, насколько всё это бессмысленно. Стойло осталось позади, но оно будто въелось в мою шерсть, в мои легкие, в саму суть. Я сбежала из одной клетки только для того, чтобы оказаться в другой, где даже нет её дыхания рядом. Пип-бак тускло мерцает на ноге. Этот кусок пластика, который когда-то казался важным инструментом, теперь — просто лишнее напоминание о том, как хрупко всё было. Я касаюсь экрана мордой. Данные, списки, цифры — это просто мусор. Но я всё равно продолжаю смотреть, просто чтобы не смотреть на пустой матрас, где должна была быть она. Я почти не чувствую собственного тела. Оно кажется чужим, тяжелым грузом, который я таскаю по этой мертвой земле. Боль не острая — она тупая, тягучая, как мазут, заливающий меня изнутри, не давая даже нормально вздохнуть. Я прикрываю глаза, пытаясь унять дрожь, проходящую по всей шкуре, но холод этого места проникает под неё, достигая самых костей. Сон был тяжелым, рваным, полным теней, которые растворялись, стоило мне открыть глаза. Стук в дверь прозвучал как удар по натянутой нервной струне. Я с трудом поднялась с жесткого матраса, чувствуя, как затекли суставы, и, накинув на плечи потрепанную накидку, отперла щеколду. На пороге стояла пегаска. Её вид выбил меня из колеи — на ней была форма горничной, совершенно неуместная здесь, в этом гнилом городке. Ткань, несмотря на видимую изношенность, сидела на её фигуре вызывающе, подчеркивая каждый изгиб. Она была чертовски красива, и эта её мягкая, почти профессиональная улыбка выглядела здесь, среди грязи и ржавчины, как что-то инородное. — Утречко, — пропела она, скользнув взглядом по моему измученному виду. — Хозяйка прислала проверить, не нужно ли навести здесь порядок. В такой каморке пыли — хоть лопатой греби. Разрешишь войти? Она слегка качнулась на копытах, и в её движениях читалась уверенность, граничащая с вызовом. — И заодно напомню, — добавила она, понизив голос и чуть подавшись вперед, — если надумаешь остаться ещё на сутки, не забудь занести Молли крышки. Она сегодня не в духе, лучше не злить её задержкой оплаты. Я стояла, вцепившись копытами в край двери, чувствуя, как внутри всё ещё ворочается тяжесть вчерашнего дня. Эта кобылка казалась слишком яркой для этого места, слишком живой среди всеобщего увядания. Я стояла в дверях, вцепившись копытами в край косяка, и смотрела на пегаску. Несмотря на убогость этой конуры, она держалась с такой уверенностью, что казалась здесь чужеродным элементом. Её форма горничной, подчеркивающая каждый изгиб фигуры, странным образом перекликалась в моем воспаленном сознании с образом Мисти. В горле встал ком. — Заходи, — глухо сказала я, отступая в сторону и освобождая проход. Она скользнула внутрь, словно тень, и тут же принялась за дело. Её движения были плавными, отточенными, и, наблюдая за ними, я не могла отвести взгляд. Мой взгляд поневоле задерживался на ней — слишком много сходства в очертаниях, в том, как она держала голову. На миг, когда она повернулась, в груди что-то болезненно дернулось: тень Мисти, призрак того, чего больше никогда не будет, наложился на этот чужой образ. Она заметила моё внимание сразу. В её взгляде не было смущения, только холодный, деловой расчет. — Услуги интимного характера не представляю, — бросила она, не переставая протирать тумбочку. — Но для такой, как ты... Красивая мордашка, редкий типаж. Могу сделать исключение. Сто крышек. Я замерла, ошеломленная не столько самой ценой, сколько тем, как легко она оценивала себя. Я снова посмотрела на неё. Да, она была чертовски хороша. Жаркая, уверенная, в чем-то пугающе похожая на ту, по кому я рыдала всю ночь. От осознания того, что я вообще рассматриваю это предложение, стало физически тошно. — Как-нибудь потом, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Сейчас... сейчас совсем не до того. Она на мгновение остановилась, посмотрела на меня с сухой, усталой усмешкой, а затем просто пожала плечами и вернулась к работе. Когда она уходила, таща в зубах тяжелый мешок с мусором, она бросила через плечо: — Если надумаешь остаться ещё на день — заноси крышки Молли заранее, она не любит ждать. Дверь захлопнулась. Я натянула на спину боевое седло, чувствуя привычную тяжесть ремней. Оставаться здесь, в четырех стенах, становилось невыносимо. Я вышла в коридор, спустилась по скрипучей лестнице и, проходя мимо стойки, молча выложила перед Молли двадцать крышек. Администратор даже не подняла головы, лишь сгребла монеты в ящик. Только после этого я толкнула входную дверь. Городок встретил меня серым светом утренней Пустоши. Я двинулась по главной улице, стараясь не смотреть по сторонам, подальше от «Привала Странника», подальше от мыслей, которые липкой грязью оседали в сознании. Я вошла в помещение, даже не успев осознать, что совершила глупую ошибку. Мой разум был настолько отравлен болью, что я приняла вывеску за торговую лавку, где можно было бы разжиться припасами, а когда поняла, что перепутала бар с магазином — было уже поздно. Густой, пропитанный дешевым куревом воздух ударил в легкие, а шум голосов навалился тяжелым прессом. Я могла бы развернуться и уйти, но мысль о том, чтобы вернуться на холодную улицу, остаться один на один с пустотой внутри, была невыносима. Мне нужно было что-то, что могло бы заглушить этот вой в душе. Я прошла мимо столов, стараясь не замечать маслянистых взглядов, провожавших каждый мой шаг. Броня, которая должна была меня защищать, в этом месте казалась лишь поводом для нежелательного внимания. Я забралась на высокий стул у стойки и, не глядя на бармена, буркнула: — Что-нибудь покрепче. Мне нужно, чтобы в голове хоть на время всё заткнулось. Пока бармен гремел бутылками, я почувствовала, что за мной наблюдают. Напротив, за соседним столиком, сидела земная кобылка. Светло-синяя шерсть, аккуратная черная грива, вид — подтянутый, спортивный, уверенный. Она выглядела здесь почти так же неуместно, как та горничная в отеле, только её уверенность была другой — не профессиональной, а какой-то естественной, сильной. Её взгляд прошелся по моему снаряжению, задержался на поблескивающем пип-баке, а затем переметнулся на мою морду. Она улыбнулась — не хищно, как остальные, а как-то по-свойски, призывно. Оторвавшись от своего напитка, она поднялась и, плавно переставляя копыта, направилась в мою сторону, явно намереваясь познакомиться. Я взяла бокал, чувствуя, как прохладное стекло приятно холодит копыто. Надеялась, что резкий, обжигающий вкус спиртного сможет хотя бы на мгновение притупить этот невыносимый шум в голове, этот тягучий мазут скорби. Но едва жидкость коснулась языка, меня передернуло. Это была какая-то гадкая, дешевая сивуха, отдающая жженой резиной и чем-то гнилым. Бокал дрогнул, копыта не удержали его, и он с глухим стуком стукнулся о край стойки, расплескав содержимое. Я нервно дернула ухом, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота — не от алкоголя, а от осознания того, насколько я здесь чужая. В этот момент я заметила её. Та самая синяя кобылка уже стояла рядом. Она видела мою неуклюжесть, видела, как меня перекосило от этого пойла, и в её глазах не было насмешки — только странное, понимающее спокойствие. Она мягко улыбнулась, едва склонив голову набок, и произнесла: — Привет. Не пугайся, я просто проходила мимо и не смогла не заметить, что этот напиток тебе явно не по вкусу. Её голос был глубоким и неожиданно приятным на фоне общего гвалта бара. Она выдержала паузу, внимательно изучая мою морду, а затем, словно невзначай, добавила: — Спиртное здесь... специфическое. Не всем по нутру эта отрава, особенно если привыкла к чему-то другому. Слушай, не сочти за грубость, но ты выглядишь так, будто только что вышла из очень стерильного места. Ты ведь не из Стойла будешь, а? Я замерла. Этот вопрос ударил под дых сильнее, чем любой бандитский нож. Я почувствовала, как под седлом и броней по спине пробежала капля пота. Внимательный, изучающий взгляд синей кобылки не сулил ничего хорошего, если я отвечу неверно. Спиртное, хоть и было отвратительным, ударило в голову удивительно быстро. В семнадцать лет мой организм был совершенно не готов к такой дешевой отраве. Мир вокруг на мгновение качнулся, цвета стали чуть ярче, а края реальности — расплывчатыми. Я почувствовала, как к горлу подступил жар, а в голове зашумело. Однако я стиснула зубы, стараясь выглядеть собранно — не хватало ещё развалиться перед незнакомкой. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри всё дрожит от усталости и недавнего потрясения. Честность — сейчас это казалось самым простым способом избавиться от напряжения. — Да, — тихо, но твердо ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Из Стойла. Сама не знаю, как меня сюда занесло, если честно. Её улыбка стала шире, став какой-то по-настоящему теплой. Она едва заметно кивнула, словно подтверждая свою догадку, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на солидарность. — Понимаю, — сказала она, понизив голос так, что его услышала только я. — Не удивляйся. Я тоже когда-то была из Стойла. Выбралась... давным-давно. Рада видеть, что я здесь не одна такая, Кристалл. По крайней мере, теперь ты знаешь, что здесь можно встретить кого-то, кто говорит на одном с тобой языке. Она не стала давить или задавать лишних вопросов, что было для меня спасением. В этом прокуренном, пропахшем потом баре её слова вдруг стали якорем, не дающим мне окончательно потерять себя в этой пьяной дымке. Я кивнула на стул рядом со мной, стараясь, чтобы движение выглядело естественным, несмотря на легкую дурноту от выпитого. В этом месте, где каждый вокруг казался либо хищником, либо добычей, её присутствие было единственным, что удерживало меня от желания просто сбежать. — Садись, — сказала я, чуть подвинувшись. — Если ты не против компании... той, кто сбежала из «стерильного места». Она мягко усмехнулась, опустилась на соседний стул и жестом подозвала бармена, чтобы тот принес ей что-то своё. Она выглядела здесь так уверенно, будто этот бар был её домом, а не ночлежкой для отбросов. — Меня зовут Лазурит, — представилась она, когда бармен поставил перед ней стакан с чем-то куда более приличным на вид. — И поверь, «сбежала» — это громко сказано. Считай, что я просто вовремя поняла, что в Стойле нас держат не для нашего блага, а как скот. Она сделала глоток, не отрывая от меня взгляда, в котором теперь читалось живое любопытство. — А тебя как зовут? И что заставило тебя выйти наружу? Обычно те, кто решается на это, ищут либо приключений на свою голову, либо ответы на вопросы, которые им там не дают. Ты из каких? Я почувствовала, как её вопрос всколыхнул то, о чем я пыталась забыть. Боль, отчаяние, поиск... всё это сплелось в тугой узел. Я посмотрела на неё, понимая, что этот разговор — первый шанс выговориться кому-то, кто не будет смотреть на меня как на странную диковинку. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как алкоголь — пусть и дрянной — немного развязывает язык, притупляя привычную осторожность. Взгляд Лазурит был прямым, но в нем не было угрозы, только понимание. — Кристалл, — тихо произнесла я, слегка наклонив голову. — Меня зовут Кристалл. Я замолчала на мгновение, подбирая слова. Как объяснить ту пустоту внутри, которая осталась после того, как всё рухнуло? — Мое Стойло атаковали гигантские зелёные единороги, — я нервно повертела пустой бокал в копытах. — Это был ад. Всё, что было дорого, исчезло, превратилось в пыль и кровь. Я подняла глаза на Лазурит. В баре стало шумно, кто-то громко засмеялся за соседним столом, но для меня этот звук словно ушел под воду. Я замолчала, чувствуя, как эта короткая откровенность вытянула из меня последние силы. Лазурит молча смотрела на меня в течение долгих, тягучих сорока секунд. В её глазах, отражавших тусклый свет барных ламп, читалось странное, почти болезненное узнавание. Она не спешила с ответом, будто взвешивала каждое слово, которое могло бы нарушить эту хрупкую тишину. Наконец, она чуть качнула головой, словно отгоняя тяжелые мысли, и её взгляд смягчился. — Знаешь, — негромко произнесла она, пододвигая ко мне свой стакан, — иногда единственное, что помогает не сойти с ума, — это просто не быть одной в этом кошмаре. Она жестом подозвала бармена и кивнула на мой пустой бокал. Я не стала возражать. Сейчас, когда я выговорилась, внутри осталась лишь выжженная пустота, и глоток чего-то крепкого казался единственным способом хоть немного притупить эту давящую горечь. — Выпьем, Кристалл, — добавила она, глядя прямо мне в глаза с какой-то мрачной решимостью. — За тех, кто не дошел, и за то, что мы всё ещё здесь. Я молча взяла наполненный бокал, чувствуя, как холод стекла вновь холодит копыто. В этом месте, где каждый второй готов был перерезать тебе глотку за крышку от бутылки, эта минута странной солидарности казалась почти нереальной. Лазурит не сводит с меня глаз. В её взгляде нет того сочувствия, на которое я надеялась, лишь холодный, расчетливый голод хищника, выслеживающего ослабленную добычу. Она пододвигает мне свой стакан — напиток пахнет иначе, чем тот дешевый мусор, что я пила раньше, более вязко и опасно. — Ты выглядишь так, будто ищешь спасения в первой же встречной, — её голос звучит низко, вкрадчиво, почти мурлыкающе. — Но в Пустоши никто не дает ничего бесплатно. Всё имеет свою цену. Она слегка наклоняется вперёд, её плечо касается моего, и я чувствую исходящее от неё тепло, которое здесь кажется чем-то запретным. Её копыто невзначай ложится на край моего бокала, прижимая его к стойке, не давая мне отодвинуться. Она не отводит взгляд, словно проверяя, насколько глубоко алкоголь уже размыл мою волю. — Спиртное здесь — дрянь, я знаю. Это помогает забыться, но только до поры. А потом наступает утро, и ты снова одна, — она чуть щурится, и в этом жесте сквозит предвкушение. — Ты ведь не хочешь вернуться в ту конуру, где стены пропахли гнилью, верно? Там холодно и пусто. Она делает паузу, позволяя тишине бара давить на меня, и её копыто медленно, почти ласково, переходит с бокала на моё плечо, едва касаясь брони. — У меня есть комната, где теплее. Есть выпивка получше, чем эта отрава. И есть компания, которая тебе сейчас нужнее, чем ты готова признать, — она усмехается, и в этой улыбке теперь не осталось ничего от «союзника». — Допивай. Решай сама: хочешь ли ты провести ночь в одиночестве, дрожа от холода, или пойдёшь со мной, чтобы хоть на пару часов забыть, что такое страх. Мир вокруг окончательно поплыл, превратившись в вязкую, пульсирующую массу из теней и приглушённых звуков. Разум, отравленный дешёвой сивухой, с трудом цеплялся за остатки осознанности, но они выскальзывали, теряясь в тумане. Лазурит была единственной твёрдой точкой в этой реальности — её холодный взгляд, её уверенный голос и то, как она, не дожидаясь ответа, придвинулась вплотную, перекрывая собой всё остальное. Я чувствовала, как её копыто лениво поглаживает плечо, и это касание отдавалось в затуманенной голове глухим звоном. Мне было плевать. На всё: на Стойло, на холод, на дыру, которую оставила Мисти, на то, что это место — выгребная яма. Одиночество стало невыносимым, а алкоголь притупил инстинкты, оставив лишь животную потребность чувствовать хоть что-то, кроме леденящего одиночества. — Ну, что скажешь, Кристалл? — голос Лазурит прозвучал совсем близко, почти у самого уха. Её дыхание, пахнувшее чем-то горьким и терпким, опалило кожу. — Ты ведь не хочешь возвращаться в эту конуру, где от тишины можно сойти с ума? Я слабо кивнула, даже не пытаясь сфокусировать взгляд на её морде. В этот момент мне казалось, что уйти с ней — это самый простой и правильный путь. Сопротивление казалось бессмысленным, а воля — чем-то далёким и ненужным. Лазурит легко поднялась со стула, не теряя времени. Она коротко бросила на стойку несколько монет — щедрее, чем нужно, — и подтолкнула меня копытом в бок, помогая встать. Когда мы выбрались из бара, ночной воздух ударил в лицо, но Лазурит крепко взяла меня под локоть, не давая пошатнуться. Мы шли через тёмный городок, и каждое касание её тела ощущалось как что-то тяжёлое, неизбежное. Она не задавала больше вопросов, просто вела меня, словно добычу, которую уже не нужно было загонять. Когда за нами захлопнулась дверь её жилища, я окончательно перестала понимать, где заканчивается реальность и начинается липкий, дурманящий сон. Комната встретила нас давящей тишиной и тусклым светом, пробивавшимся снаружи. Лазурит не теряла ни секунды. Её действия были точными, лишенными какой-либо теплоты или нежности — лишь расчетливая хватка собственника. Она действовала напористо, подавляя остатки моей воли, пока я безвольно плыла по течению, не в силах сопротивляться ни её силе, ни собственной пустоте. Мне было всё равно. Лазурит использовала моё состояние мастерски, с холодной, отточенной методичностью, и в тот момент я позволила ей это, просто чтобы не быть одной, чтобы спрятаться от самой себя в этом механическом, бездушном акте. Серый утренний свет едва пробивался сквозь щели в заколоченных досках, окрашивая комнату в мертвенно-бледные тона. Я лежала неподвижно, боясь даже вздохнуть, боясь почувствовать, как отзывается болью каждая мышца. В голове — гул, тяжелый, свинцовый, пропитанный отголосками дешевого спиртного и чего-то куда более липкого и омерзительного. Память обрывками, словно рваная кинопленка, подсовывала картины прошедшей ночи. Холодная уверенность Лазурит. Моё собственное безволие. Я помнила, как добровольно шагнула в этот мрак, как позволила этому случиться, лишь бы не оставаться один на один с тишиной, которая кричала о Мисти. И от этого осознания внутри росло не столько физическое страдание, сколько жгучий, нестерпимый стыд. Я ведь знала. Я видела этот голодный, хищный блеск в её глазах еще в баре. Я чувствовала, как она ведет меня, словно добычу, но алкоголь сделал из меня тряпичную куклу, готовую на всё, лишь бы заглушить вой в собственной душе. Я хотела тепла, хотела забыться, а вместо этого позволила превратить себя в инструмент для утоления чужого интереса. Теперь, когда дурман понемногу рассеивался, эта ночь казалась мне предательством. Предательством памяти Мисти, предательством самой себя. Лазурит не видела во мне личность, не видела пони — она видела лишь удобный случай, «редкий типаж», как она сама сказала той горничной. И я, в своей слабости, поддалась. Я перевела взгляд на спящую рядом кобылу. В её спокойном, безмятежном сне было что-то пугающе механическое, лишенное даже тени раскаяния или нежности. Она получила то, что хотела, и теперь была пуста для меня, как и весь этот город. Мысль о том, что я должна была сделать, чтобы выжить здесь — просто позволить кому-то переступить через себя, — вызывала физическую тошноту. Пустота, от которой я пыталась убежать, никуда не делась. Она лишь стала грязнее, тяжелее и холоднее. Я была разбита, но теперь, по крайней мере, эта боль была честной. Я больше не хотела искать укрытия в объятиях случайных хищников. Я медленно поднимаюсь, стараясь не издать ни звука. Каждое движение отзывается ноющей болью, а в голове пульсирует тяжелый, тягучий гул. Я двигаюсь почти машинально, боясь разбудить Лазурит. Она спит крепко и безмятежно, словно эта ночь не оставила на ней ни единого следа, и от этого контраста между нами меня накрывает новой волной тошноты. Моё седло лежит в углу, брошенное там вчера вечером. Я подтягиваю его копытами, накидываю на спину, затягиваю ремни, стараясь не дергаться. Каждое прикосновение кожи седла к шерсти кажется болезненно чужеродным, горьким напоминанием о том, что я снова здесь — в этом гнилом поселении, в ловушке собственных решений. Накинув поверх брони потрепанную накидку, я крадусь к выходу. Механизм замка кажется предательски громким, но мне удается повернуть его почти бесшумно. Я замираю на пороге, бросая последний, короткий взгляд на комнату. Лазурит всё еще спит, даже не шелохнувшись. Она похожа на брошенную в пыли куклу — холодная, безразличная, лишенная жизни. Я не чувствую к ней ненависти, только ледяное отчуждение. Здесь нет ничего, что могло бы удержать меня. Я выхожу на улицу, осторожно прикрывая за собой дверь дома. Утренний воздух поселения — сырой, холодный, пропитанный гарью и запахами чужой жизни — бьет в ноздри, проясняя сознание. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как этот холод возвращает мне ощущение реальности. Я иду прочь от этого дома, не оглядываясь, стараясь держаться в тени зданий. Моя цель — гостиница, единственное место, где я могу запереться, чтобы сбросить с себя остатки этой липкой ночи. Дорога через спящее поселение кажется бесконечной. Я просто хочу оказаться в своей комнате, чтобы наконец вдохнуть воздух, который не пахнет чужим присутствием, и остаться наедине с собственной тишиной. до мелочей — слишком часто я ходила здесь, чтобы обмануться Я переступаю порог, и скрипучая дверь гостиничного номера закрывается за моей спиной, отсекая шум поселения. Первым делом я нащупываю копытом старую, проржавевшую задвижку и с силой вдвигаю её в пазы. Металлический скрежет звучит в тишине комнаты как долгожданный выстрел. Теперь я здесь одна. Я прижимаюсь лбом к холодной деревянной поверхности двери, чувствуя, как мелко дрожат ноги. Замок закрыт — это единственная реальность, которая имеет значение в данную секунду. За этой дверью остались чужие ожидания, фальшивое участие и тяжесть прожитой ночи. Здесь, в тесноте и полумраке, я наконец могу перестать следить за каждым своим движением и дыханием. Я медленно сползаю вниз, пока не оказываюсь сидящей на полу, впиваясь копытами в собственную шерсть, и впервые за последние часы позволяю себе просто закрыть глаза, чувствуя, как тишина постепенно заполняет комнату, вытесняя всё остальное. Я стою посреди комнаты, сжимая в копытах край своей накидки, когда этот резкий, настойчивый стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. В груди всё обрывается — я ведь только что заперлась, чтобы остаться одна. Но стук повторяется, уверенный и требовательный. Я подхожу к двери, колеблюсь, но любопытство и тревога берут верх. Открываю. На пороге стоит та самая пегаска. Она смотрит на меня — на растрепанную гриву, на пустой, потерянный взгляд, на то, как я опираюсь на косяк, будто боясь упасть — и её взгляд меняется. В её глазах мелькает понимание, смешанное с горькой жалостью. — Эй... — она медлит, оглядывая меня с головы до копыт. — Посмотри на себя. Что с тобой произошло? Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через пресс. Я молчу секунду, чувствуя, как внутри рушатся последние плотины. Я рассказываю ей всё. Слова выплескиваются рвано, сбивчиво: ночь, Лазурит, это странное ощущение потери себя, эта липкая, душная близость, от которой хочется бежать на край света. Пегаска слушает, и с каждым моим словом её губы сжимаются всё сильнее, а взгляд становится жестким, холодным. Когда я замолкаю, она делает глубокий вдох, глядя куда-то в пустоту коридора, а затем поворачивается ко мне. — Ох, малая... — она горько усмехается, качая головой. — Ты хоть понимаешь, в чьи лапы попала? Это Лазурит. Она здесь не просто так. Это местная наемница. Она провернула грязную сделку: продала нашему мэру какую-то особую броню, а взамен, вместо крышек, потребовала себе в собственность дом. Теперь она живет здесь как хозяйка, пользуясь своей властью и положением. А твоя «история»... это её обычный почерк. Она находит таких, как ты — наивных, потерянных, — затаскивает к себе, использует на один раз, а потом выбрасывает, как ненужный хлам. Её слова бьют сильнее, чем физическая усталость. Я чувствую, как холод, который я пыталась оставить за порогом, проникает прямо в сердце. Её слова, полные горечи и правды, внезапно сменились чем-то другим. Она замолчала, глядя на меня уже не с холодным осуждением, а с тихой, почти болезненной жалостью. Она сделала шаг ближе, и в этом движении, в том, как она мягко коснулась моего плеча, я уловила непривычное тепло. — Ты совсем одна, да? — тихо спросила она, и в её голосе, лишенном прежней резкости, зазвучало нечто пугающе искреннее. — Меня зовут Искра. Я здесь лишь прислуга, горничная, вынужденная терпеть всё это, но смотреть на то, как тебя перемалывают такие, как Лазурит, выше моих сил. Мне правда жаль, что тебе пришлось через это пройти. — Искра... — мой голос едва слышно дрогнул, срываясь на хрип. — Ты даже не представляешь, насколько ты права. Я... я больше не узнаю саму себя. Кажется, я потеряла всё, что было мне дорого, и теперь просто пытаюсь выжить в этой бесконечной серости. Мне так не хватает хоть чего-то настоящего, чего-то, что не было бы пропитано ложью и болью. Я... я Кристалл. Спасибо, что хотя бы выслушала. Её копыто на моем плече казалось единственным якорем в этом мире. В голове что-то дрогнуло. Перед глазами на миг промелькнул образ Мисти, её нежность, та чистота, которую у меня отобрала Пустошь. Внезапно я ощутила острую потребность прижаться к кому-то, кто не смотрит на меня как на вещь. Я подалась вперед, сама не веря в свою смелость, и прильнула к пегаске для поцелуя. Искра на мгновение замерла, одарив меня снисходительным взглядом, но затем ответила. Воздух в комнате стал тяжелым и душным. Наши тела, привыкшие к жесткости Пустоши, казались почти чужими в этой внезапной, почти болезненной нежности. Я старалась не открывать глаз, чтобы не нарушить хрупкую иллюзию того, что это тепло принадлежит не случайной горничной, а той, кого я лишилась. Каждое движение Искры было аккуратным, почти осторожным. В этом полумраке я чувствовала, как реальность вокруг нас теряет очертания. Я вдыхала её запах, но в своих фантазиях упрямо накладывала на него знакомый, родной аромат Мисти. Я прижималась к ней, пытаясь впитать это чувство защищенности, пытаясь обмануть саму себя. В этот момент не было ни Лазурит, ни сделок с совестью — была только тишина, прерываемая тяжелым дыханием, и отчаянная, почти безумная попытка найти свет в этой бесконечной тьме. Мы лежали в тишине, нарушаемой лишь мерным стуком дождя по жестяному отливу окна. Воздух постепенно остывал, унося с собой остатки близости, но Искра не торопилась уходить. Она повернулась ко мне, задумчиво разглядывая мои копыта, и в её глазах, лишенных привычной холодности, промелькнуло расчетливое спокойствие. — Слушай, Кристалл, — тихо начала она, нарушая покой. — Тебе необязательно уходить в Пустошь. Ты ведь понимаешь, что там сейчас творится? Ты можешь остаться здесь, в поселении. Я в удивлении подняла на неё взгляд. Искра продолжала, не сводя с меня глаз: — У меня есть знакомый строитель, он занимается возведением новых зданий, укреплением периметра и ремонтом существующих построек. Он толковый малый и не задает лишних вопросов. Он научит тебя всему. Это тяжелый труд, но за него платят, и здесь у тебя хотя бы будет крыша над головой. Я замолчала, обдумывая её слова. Перед глазами на мгновение возникли бескрайние, выжженные пески Пустоши, где каждый шаг мог стать последним. Я совсем не была уверена, что продержусь там хоть день — я была истощена, напугана и потеряна. А здесь... здесь была Искра, которая только что протянула мне копыто помощи, здесь была крыша, еда и шанс перестать бежать. Внутри, где до этого пульсировал только страх, вдруг стало тише. Я посмотрела на Искру, на её уверенный взгляд, и поняла, что в этом мире, полном жестокости, это был, возможно, единственный разумный выбор. — Ты серьезно? — хрипло спросила я, чувствуя, как напряжение медленно отступает. — Ты правда хочешь, чтобы я осталась? Искра лишь едва заметно улыбнулась и кивнула. Я тяжело вздохнула и кивнула в ответ. — Хорошо. Я остаюсь. Это лучше, чем сдохнуть в пыли через пару часов пути. Искра поднялась с кровати, не обращая внимания на холод в комнате. Она деловито отряхнула свою форму горничной, поправила на плече складки ткани и проверила, хорошо ли сидит головной убор. Действия её были отточены до автоматизма, лишены лишней суеты. Закончив с одеждой, она задержалась у края кровати, пристально глядя на меня. Взгляд её был спокоен, без тени сомнений. — Завтра пойдём устраиваться, — сказала она ровным голосом. — А сейчас тебе нужно прийти в себя. Отдыхай, я скоро вернусь с едой и водой. Она развернулась и направилась к выходу, мягко ступая по полу. Дверь тихо прикрылась за ней, оставив меня в тишине. Я осталась лежать, глядя в полумрак. В голове сумбурно крутились мысли. Строитель, тяжелый бетон, работа — слова Искры казались почти сюрреалистичными после всего, через что мне пришлось пройти. Еще вчера я была лишь беглянкой в бесконечной, безжалостной Пустоши, где каждый вдох был одолжением у судьбы, а теперь... теперь мне предлагали не просто жизнь, а какую-то её имитацию внутри стен. Неужели это конец моим скитаниям? Внутри все еще жило привычное ожидание удара или подвоха, но я старалась его притушить. Мысль о том, что завтра не нужно будет сжимать зубы от голода или оглядываться на каждый шорох, казалась невероятной. Эта комната, этот запах пыли и бетона, обещание работы — это был мой шанс. Шанс перестать быть загнанным зверем и просто начать дышать. Я прикрыла глаза, чувствуя, как постепенно сдается накопившаяся усталость. Если Искра не лгала, то завтрашний день мог стать началом чего-то совершенно иного. Перемены пугали, но Пустошь пугала куда сильнее. Дверь тихо скрипнула, и в комнату просочился запах дешевой похлебки. Искра вошла, балансируя копытами с двумя жестяными мисками и флягой с водой. Она поставила еду на пол, стараясь не расплескать содержимое, и подошла ко мне. — Ешь, — коротко бросила она, подталкивая миску ближе. — Силы тебе понадобятся. Завтра рано вставать, Гвоздь не любит опозданий. Я с жадностью принюхалась к еде, чувствуя, как внутри всё сжимается от голода. Искра опустилась рядом, наблюдая, как я начинаю есть. В её взгляде не было привычной отстраненности, лишь сухая деловитость. — Спасибо, — тихо пробормотала я, сделав паузу. — Я не думала... что ты действительно вернешься. Она лишь коротко хмыкнула, поправляя сумку на боку. — Я сказала ей, что ты остаешься, — отрезала она. — Отдыхай, Кристалл. Ночь будет короткой. С этими словами она отошла к другому краю комнаты, оставляя меня наедине с едой и осознанием того, что этот вечер — последний, когда мне не нужно было думать о завтрашнем дне. Я быстро доела порцию, стараясь не выдавать своего отчаяния, но всё равно продолжала смотреть на Искру. Та, заметив мой пристальный взгляд, приподняла бровь и с легкой иронией произнесла: — Мало? Не наелась? Я почувствовала, как к щекам прилила кровь, и отвела глаза, смущенно пробормотав что-то невнятное в ответ. Искра не стала насмехаться. Напротив, в её глазах промелькнуло редкое понимание, а уголки губ едва заметно дрогнули в доброй улыбке. — Понятно, — коротко бросила она, поднимаясь с пола. — Сейчас вернусь. Она развернулась и уверенным шагом направилась к выходу. Дверь за ней закрылась, и я осталась в тишине, чувствуя, как смущение постепенно сменяется странным, теплым чувством спокойствия. Впервые за долгое время о моих потребностях кто-то позаботился, не требуя ничего взамен, кроме того, чтобы я просто осталась рядом. Спустя несколько минут дверь снова тихо приоткрылась. Искра вернулась, принеся еще одну небольшую порцию похлебки и кусок сухого хлеба. Она опустилась на пол рядом со мной, терпеливо дожидаясь, пока я приму добавку. — Ешь, — негромко повторила она, подвигая ко мне миску. — Завтра будет долгий день. Гвоздь не привык нянчиться с новичками, так что выносливость тебе пригодится. Я с благодарностью кивнула, чувствуя, как тепло разливается внутри после первой ложки. Искра наблюдала за мной, слегка склонив голову набок, и в полумраке комнаты её взгляд казался менее жестким, чем обычно. — Спасибо, — тихо сказала я, с трудом проглотив кусок хлеба. — Ты... ты правда всё это делаешь только из-за того, что я осталась? Искра едва заметно пожала плечами, будто мой вопрос был чем-то само собой разумеющимся. — Ты сделала выбор. Я просто обеспечиваю условия, чтобы ты не передумала до утра. Просто отдыхай. Но даже в этой её холодности я теперь видела не равнодушие, а своеобразную заботу — единственную возможную здесь, в стенах этого поселения. Искра молча забрала пустые миски, бросив на прощание лишь короткий, ничего не выражающий взгляд. Когда дверь за ней тихо закрылась, я поспешно повернула задвижку, отрезая себя от внешнего мира. Тишина, навалившаяся на комнату, была почти осязаемой. Я опустилась на лежак, вглядываясь в темноту, и внутри меня поднялась волна глухого раздражения. В полумраке, когда нервное напряжение от ужина начало спадать, я отчетливо осознала, что именно меня так мучило все это время. Я пыталась заменить Мисти этой холодной, расчетливой горничной. Я отчаянно цеплялась за крохи внимания Искры, пытаясь заполнить ими пустоту, оставленную той, кого мне не хватало, — и эта мысль ударила по мне с новой силой. Злость на саму себя обожгла изнутри. Как я могла быть такой жалкой? Искать тепла у той, кто видел во мне лишь «лишнюю пару копыт» и способ не передумать до утра? Я сжала челюсти, чувствуя, как внутри всё напряглось от собственного бессилия. Я ненавидела эту свою слабость, это предательское желание привязаться к кому угодно, лишь бы не оставаться наедине с холодной реальностью Пустоши. Но от этой ненависти не становилось легче — только горше от того, насколько я была зависима от случайной подачки. Стук в дверь разбудил меня рано. Я открыла — на пороге Искра. Её взгляд был встревоженным, она что-то хотела сказать, но мы даже не успели перекинуться и парой слов. Мы вышли из гостиницы, и в ту же секунду небо над нами раскололось. Два вражеских пегаса, мелькнув темными силуэтами в сером утреннем свете, сбросили связку гранат прямо на ворота. Мир превратился в грохот и пыль. Ошметки металла, дерева и чьих-то тел разлетелись в стороны, открывая путь в город для тех, кто ждал снаружи — рейдеров и работорговцев. Они объединились, как стая стервятников, чтобы выпотрошить это место. Охранники, те, кто уцелел после взрыва, тут же открыли бешеный огонь, пытаясь закрыть брешь собой. Вокруг началась настоящая мясорубка: жители и случайные гости, все, у кого под копытами оказалось оружие, начали палить по захватчикам. Над головой пегасы — наши и враги — сошлись в смертельном танце. Это была кровавая карусель, где каждый маневр стоил жизни, и я знала: живым из этого неба выйдет кто-то один. А на земле творился ад. Взрывы гремели без остановки, пони гибли как мухи, превращая улицу в скотобойню. Искра, не теряя ни секунды, юркнула обратно в здание. Я видела, как она заняла позицию у окна, и из комнаты уже вовсю начал бить ответный огонь по врагам. В этот момент меня накрыло. Не страх, нет. Ярость — густая, раскаленная, ослепляющая ярость. Перед глазами запестрели вспышки воспоминаний о Стойле, о том дне, когда такие же твари отняли у меня всё. Они отняли у меня Мисти. Мою любовь, мою единственную причину дышать. Я не думала. Мои копыта, свободные от седла, уверенно ступали по крошеву из стекла и гильз, пока я начала стрелять. Сначала очередями, потом, когда ярость окончательно перехватила горло, просто зажала спуск, поливая свинцом всё, что шевелилось в дымном проеме ворот. В этот момент из дыма, словно ожившие кошмары, вышли трое. Они были закованы в тяжелую экзоброню, которая казалась непробиваемой — наши пули и лазерные лучи лишь высекали искры из их обшивки, не замедляя движения. Один из них, лидер, нес на себе встроенный лазерный миниган и тяжелую ракетницу, а двое других были оснащены спаренными пулеметами. Они открыли огонь, выпустив весь свой боекомплект сразу. Пони вокруг превращались в кровавые ошметки, а от попаданий ракет дома разлетались в щепки, погребая под собой защитников. Казалось, это конец. Но тут из руин городской обороны выступили наши — двое пони в броне, которая выглядела куда внушительнее и совершеннее вражеской. Между ними и захватчиками возникло напряжение, которое было ощутимо даже сквозь грохот боя. Пятеро бойцов, словно не замечая хаоса вокруг, сошлись в центре улицы. С обеих сторон шквал огня продолжался, но эти гиганты игнорировали всё, кроме друг друга. Они не чувствовали преград, стремясь только к одному — сразиться насмерть и доказать, чья сталь крепче. Рейдеры и работорговцы, пользуясь тем, что внимание защитников было приковано к дуэли титанов, ринулись в брешь. Их было так много, что никакие потери не могли остановить этот живой поток. Они буквально перешагивали через трупы своих, превращая улицы в кровавое месиво. В центре площади разверзся ад. Металл визжал под ударами лазеров и тяжелых снарядов. Эти пятеро сражались с такой яростью, что окружающий мир для них перестал существовать — только вспышки выстрелов, лязг брони и запах горелой плоти. Один за другим они падали, изрешеченные, пока последний из них — вражеский пони в искореженной, но уцелевшей экзоброне — не возвысился над телами павших. Его оптические сенсоры, красные и холодные, медленно развернулись в мою сторону. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Мой ПП был пуст, магазин звенел в пустоте. — Кристалл, уходи! — крик Искры потонул в грохоте падающей стены гостиницы, которую задел шальной выстрел из тяжелого минигана. Враг сделал первый шаг, и земля под его копытами вздрогнула. У меня не было выбора. Я бросилась назад, вглубь квартала, инстинктивно петляя между разбитыми остовами домов. Каждый мой вдох был пропитан гарью, а враг шел следом, методично, шаг за шагом сокращая дистанцию. Я была загнанным зверем, чья ярость сменилась ледяным пониманием неизбежности. Я бежала, чувствуя, как под копытами прогибается развороченный асфальт, залитый кровью. Дорога вглубь города превратилась в нескончаемую полосу смерти: мимо меня проносились такие же выжившие, они отступали, постоянно оглядываясь и огрызаясь короткими очередями по наступающим теням. Воздух звенел от криков, свиста пуль и грохота обрушающихся зданий. Я не останавливалась ни на секунду. Мой ПП, охваченный магическим полем, послушно висел в воздухе перед моей мордой, с каждым моим движением разворачиваясь в сторону врага. Я стреляла почти не глядя, на ощупь, чувствуя, как ствол дрожит от отдачи. Каждый выстрел — эхо моей ярости, каждый «щелчок» пустого затвора — удар по нервам. Враг в тяжелой броне преследовал меня, не сбавляя темпа. Он был похож на неумолимый механизм, перемалывающий всё на своем пути. Я видела, как впереди, среди обломков, другие пони пытались выстроить баррикаду из разбитых торговых прилавков, и отчаянно рвалась к ним, надеясь, что там удастся найти хоть какой-то шанс укрыться. Я рванула вперед, каждый шаг по залитому кровью асфальту отдавался тяжестью в легких. Впереди, перегородив узкую улицу, выросла баррикада из перевернутых торговых прилавков, старых ящиков и обломков вывесок. За этой импровизированной стеной прижались к земле двое израненных пони, они вели бешеный огонь из всего, что у них оставалось. Сзади, с лязгом и тяжелым гулом, приближался мой преследователь. Я слышала его механическое дыхание — этот звук стал для меня приговором. Последние метры до баррикады превратились в бесконечность. Свинец врага кромсал асфальт вокруг, выбивая искры из прилавков, за которыми укрылись наши. — Эй! Открывайте! — прокричала я, вкладывая в этот возглас всю оставшуюся силу. Я прыгнула, преодолевая последние полтора метра, и врезалась грудью в груду дерева и железа. Один из защитников, не глядя, дернул меня за переднюю ногу, помогая перевалиться внутрь этого временного укрытия. Я рухнула на жесткий бетон, лихорадочно перекатываясь за ближайший прилавок, пока пули продолжали с грохотом вгрызаться в нашу хлипкую преграду. Дерево щепилось, ящики трещали, но это было хоть что-то. Я судорожно вцепилась в пустой ПП, понимая, что теперь нас разделяет лишь тонкий слой древесины и металла. Я тяжело дышала, вжимаясь в бетон. Моё сердце колотилось где-то в горле, а руки — в такт ударам пуль о прилавок — дрожали. Тот, кто затащил меня сюда, выглядел немногим лучше: в крови, с обожженным боком, но его взгляд оставался цепким. — Гранаты! — прохрипела я, схватив его за плечо. — У вас есть гранаты? Дайте мне всё, что есть! Пони посмотрели на меня как на безумную, но, видя мою решимость и то, как я не свожу глаз с приближающегося стального монстра, он молча отстегнул от пояса две тяжелые, грубо сработанные связки. Я сжала их телекинетическим захватом. Враг был уже в десяти метрах. Он продолжал методично расстреливать баррикаду, превращая прилавки в труху. Я закрыла глаза на секунду, активируя V.A.T.S. Мир вокруг смазался. Зеленоватый интерфейс перед глазами выделил уязвимые узлы в сочленениях его брони. Время замедлилось до вязкого киселя, в котором каждое движение казалось монументальным. Я рассчитала траекторию. Одна связка должна была ударить в коленный сустав, чтобы лишить его мобильности, вторая — прямо в систему охлаждения на спине, когда он пошатнется. Мой рог отозвался резкой болью от напряжения — магии требовалось больше, чем я могла выдать, но я не могла позволить себе промахнуться. Я выждала долю секунды, когда в прицеле V.A.T.S. узлы брони совместились с моими расчетами. Мир, застывший в зеленоватой дымке, содрогнулся от моего усилия. Первая связка гранат, охваченная телекинетическим захватом, сорвалась с места. Она врезалась прямо в коленный сустав врага. В то же мгновение вторая связка устремилась к его спине. Я ударила магией с такой силой, что в глазах потемнело, а нос окрасился в горячий красный цвет. Вспышка была такой силы, что на долю секунды весь город превратился в ослепительную, белую пустоту. Это был настоящий разлом реальности. Эпицентр превратился в ад: ударная волна в мгновение ока превратила «чемпиона» в кровавое месиво внутри раскаленного, деформированного железа. Но это было лишь началом. Огненный шар, раздувшийся до немыслимых размеров, поглотил первую линию рейдеров, следовавших за лидером. Я видела, как их тела испарялись, превращаясь в обгоревшие ошметки, а металлическая броня плавилась, впечатываясь в их плоть. Тех, кто стоял чуть дальше, ударная волна швырнула на стены зданий с такой силой, что кости лопались с сухим треском, а бетонные перекрытия крошились под массой их размозженных тел. К несчастью, наш прилавок был недостаточно далеко. Осколки экзоброни, летевшие как снаряды, прошили тела нескольких наших защитников, прижавшихся к баррикаде: кто-то из них упал без стона, с дырой в груди, а кто-то корчился, зажимая кровавые фонтаны, бьющие из перебитых артерий. Я лежала на холодном бетоне, не в силах пошевелить копытом. Мир плыл, в ушах стоял непрекращающийся звон. — Кристалл! — сквозь пелену пробился голос Искры. Она неслась ко мне через руины, перепрыгивая через дымящиеся останки рейдеров, чьи тела были буквально располовинены ударной волной. Схватив меня за шкирку, она рывком подняла на ноги. Её глаза горели безумием. — Вставай, дрянь! — прорычала она, едва не встряхнув меня до костей. — Не время дохнуть, слышишь?! Если ты сейчас не начнешь перебирать копытами, мы обе станем удобрением для этой помойки! — Я... я не могу, Искра, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё горит от магического истощения. — Всё закончилось... — Ничего не закончилось, пока мы дышим! — она рывком закинула мою руку себе на плечо, заставляя опереться. — Посмотри на них! Я обернулась. Оставшиеся в живых защитники, до этого прижатые к земле, словно проснулись от кошмара. Видя горы трупов рейдеров в воронке, они почувствовали вкус крови. С яростными криками они вскочили, выплескивая весь накопленный страх в контратаку. Они палили по ошарашенным захватчикам, которые спотыкались о тела своих же, превращая месиво из пыли и смерти в полноценное поле битвы. — Идем, — Искра рванула меня вперед. — Мы выбираемся отсюда, Кристалл. Живыми. Хаос, воцарившийся на улице, стал нашим единственным союзником. Взрыв, уничтоживший их лидера и превративший передовой отряд в кровавое крошево, выбил почву из-под ног работорговцев. Они застыли, оглушенные и дезориентированные, глядя, как их «непобедимые» в одночасье стали кусками мяса и оплавленного металла. Этой секунды замешательства хватило выжившим защитникам. Сначала раздался один одиночный выстрел, прорезавший тишину, затем — яростный, гортанный крик, подхваченный остальными. — За тех, кто пал! Бейте их! — проревел кто-то из толпы. Баррикада из прилавков уже не существовала, но это больше не имело значения. Пони вскакивали из воронок, из-за остовов зданий, из-под обломков — они не отступали, они перешли в контратаку. Это был дикий, яростный натиск загнанных в угол существ. Я чувствовала, как Искра тянет меня вперед, но моё тело предательски подкашивалось. В этот миг я увидела на земле, прямо у своих копыт, оброненный кем-то тяжелый пулемет — массивный, с покореженным стволом, но всё еще способный изрыгать смерть. Моя магия была на нуле, рог лишь пульсировал тупой болью. Я опустилась на колени и, сноровисто орудуя передними копытами, закрепила пулемет в боевом седле, которое чудом уцелело на боку. Ремень врезался в кожу, но теперь оружие стало единым целым с моим телом. Я тяжело поднялась, опираясь на плечо Искры, и мы двинулись навстречу орде. Я не могла использовать телекинез, но я могла стрелять. Я нажала на гашетку, активируя механизм своим копытом. Оружие на седле затряслось от отдачи, выбивая из плеч остатки сил, но пули летели точно в цель — в плотные ряды работорговцев. Искра рядом со мной поливала врагов огнем, прикрывая каждый мой шаг. Мы шли, как воплощенная ярость, пробиваясь сквозь дым и вопли. — Кристалл, не останавливайся! — крикнула Искра, едва перекрывая грохот выстрелов. — Если упадешь — я тебя здесь брошу, клянусь! — Сначала... сдохнут... они! — прорычала я, чувствуя, как горячие гильзы осыпают мою грудь. Работорговцы, ошарашенные нашим напором, пятились, спотыкаясь о трупы своих же товарищей. Мы не просто отступали — мы превращали их бегство в настоящую бойню, методично выкашивая тех, кто еще минуту назад считал нас добычей. Страх исчез. Осталась только сталь, свинец и наше желание выжить любой ценой. Грохот выстрелов, крики, свист пуль — всё это вдруг слилось в один невыносимый, гулкий звон, а затем — в звенящую пустоту. Я даже не сразу поняла, почему Искра, которая секунду назад гнала меня вперед с яростным рыком, вдруг резко дернулась, будто наткнувшись на невидимую стену. Она осела на землю, неестественно заломив ноги, а пулемет, который я вела копытами, с лязгом ударился о камни. Я рухнула рядом, подкошенная не столько физической усталостью, сколько тем, что увидела. Искра лежала неподвижно, глядя в серое небо стекленеющими глазами. Пулевая очередь прошила её грудь, оставив темные, быстро расползающиеся пятна на густой шерсти. Мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни врагов, ни контратаки, ни шума битвы. Я попыталась закричать, позвать её, но из горла вырвался лишь жалкий, хриплый всхлип. У меня не осталось сил, чтобы подняться, чтобы хотя бы прижать её к себе. Мои передние копыта, еще секунду назад жадно сжимавшие рукоять пулемета, теперь бессильно дрожали на холодной пыли. Слезы, обжигая щеки, катились по морде, смешиваясь с грязью и кровью. Я смотрела, как свет в глазах Искры гаснет, и чувствовала, как внутри меня медленно, по капле, угасает сама жизнь. Сознание начало подергиваться серым туманом. Я просто лежала рядом, ощущая тепло её шерсти, которое с каждой секундой становилось всё слабее, чувствуя, как холод Пустоши проникает под густой мех, и с каждым ударом сердца — всё более редким и слабым — этот холод становился моим единственным спутником. Последнее, что я помнила — это безмолвный укор её застывшего взгляда и полная, абсолютная тишина, накрывшая нас двоих.