Fallout Equestria: Bloodstar

Город пал. Жители, которые, казалось бы, уже отстояли свои дома, были сметены пришедшими на кровавую «вечеринку» бандами рейдеров и работорговцев со всей округи. Эти своры, на время объединившись, устроили настоящую бойню: жителей убивали на месте или заковывали в кандалы, не щадя никого. Однако в этой жажде крови они быстро перестали быть союзниками. Не поделив добычу, банды сцепились друг с другом прямо на улицах города. Улицы превратились в мясорубку, а горы трупов росли с каждым часом, пока работорговцы не вышли победителями из этого хаоса. Всех уцелевших, полуживых и измотанных, они скрутили тугими узлами, отправив двоих гонцов за подкреплением для окончательной «зачистки» и вывоза живого товара. Я очнулась в полумраке, чувствуя, как веревки врезаются в шерсть. Вокруг меня, в уцелевшем здании мэрии, лежали другие связанные пони — всё, что осталось от нашего поселения. Я поняла: город пал. За тонкой дверью кабинета, где когда-то принимались решения о будущем города, теперь царил разгул: работорговцы праздновали победу, гогоча, распивая алкоголь, поглощая остатки наших припасов и с жадностью пересчитывая найденные у мэра крышки. Но хуже боли в стянутых конечностях было осознание того, что произошло совсем недавно. Перед глазами до сих пор стоял образ Искры — единственной, кто был ко мне по-настоящему добр в этом аду. Она умерла прямо у меня на глазах, а я… я была абсолютно беспомощна. Я видела, как свет гас в её глазах, и ничего не могла сделать, чтобы её спасти. От этой мысли грудь сдавило спазмом, и предательские слезы, горячие и обжигающие, потекли из глаз, впитываясь в пыльную шерсть. Очередной близкий мне пони покинул этот мир, оставив меня в полном одиночестве среди этих руин. Ощущение безвозвратной утраты было страшнее любого плена работорговцев — оно разъедало меня изнутри, превращая душу в пепел. Разгул за дверью на секунду стих, а затем тяжелые шаги отозвались вибрацией в полу. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, впуская внутрь двух жеребцов. Один — огромный, с массивными копытами земного пони, второй — единорог с мутным, недобрым блеском в глазах. Оба шатались, от них разило дешевым пойлом и прогорклым потом. Они принялись осматривать нас, словно скот на аукционе, тыча сапогами в бока и грубо перевернув нескольких пони. Взгляд единорога внезапно зацепился за молодую земную кобылку, забившуюся в самый угол. Она выглядела совсем ребенком, от силы лет пятнадцати, и вся дрожала, вжимая голову в плечи. — О, гляди-ка, какая невинная нашлась, — прохрипел земной пони, оскалившись в гнилой улыбке. Они грубо выволокли её на середину комнаты. Девочка всхлипнула, но единорог перехватил её за горло, прижимая к стене. — Будешь рыпаться — прирежем на месте, — прошипел он ей прямо в лицо. — А потом скажем остальным, что ты попыталась сбежать. Поняла, мелкая? Она, захлебываясь слезами, испуганно закивала головой, не в силах вымолвить ни слова. Они развязали её путы — не для свободы, а для того, чтобы было удобнее тащить. Когда её выволокли в зал к остальным работорговцам, я услышала её отчаянный, переходящий в визг крик, который тут же утонул в гоготе и пьяных выкриках бандитов. Сквозь щель в двери я видела, как они набросились на неё, срывая остатки одежды, превращая праздник своей «победы» в акт чудовищного насилия, пока остальные лишь подбадривали их похабными шутками. Кабинет мэра, когда-то бывший символом порядка и власти, теперь выглядел как декорация к какому-то болезненному, сюрреалистичному спектаклю. Я сидела, прислонившись спиной к холодной дубовой панели, и мой взгляд, затуманенный слезами и слабостью, рыскал по комнате. Обстановка была типичной для «высокого чина» Пустоши: массивный стол из темного дерева стоял посреди кабинета, но теперь его поверхность была завалена мусором. Вместо карт и важных документов на нем громоздились грязные жестяные банки из-под консервов, промасленные тряпки и горы крышек, которые работорговцы сгребали в небрежные кучки, даже не пытаясь считать их аккуратно. На стенах еще висели остатки старого декора — пожелтевшие от времени портреты основателей города, перечеркнутые грубыми мазками красной краски. Повсюду валялись осколки разбитых бутылок, в воздухе висел тяжелый, приторный запах алкоголя, дешевого табака и гари. В углу, на помятом кожаном кресле, кто-то бросил чью-то куртку, из кармана которой торчал рукописный список — возможно, опись нашего имущества, сделанная теми, кто теперь владел нашими жизнями. В полумраке, который прорезался лишь тонкими полосками света из щелей в заколоченных окнах, я видела и другие «трофеи»: старые армейские планшеты, сломанные наручные часы, какие-то личные безделушки, отобранные у убитых жителей. Эти вещи, некогда дорогие кому-то, сейчас были лишь дополнением к пиру стервятников. Гогот за дверью становился громче, и каждый звук казался ударом молота по вискам. Город пал, и в этом кабинете, среди этих брошенных, бесполезных теперь вещей, я остро чувствовала, насколько незначительны были все наши усилия. Мой взгляд, затуманенный пеленой боли и отчаяния, сфокусировался на разбитой бутылке, словно это был единственный свет в бесконечной темноте. Она лежала на пыльном полу, тускло отсвечивая в скудном свете, пробивающемся сквозь заколоченные окна. Это было не просто стекло, это был шанс. Собрав последние крохи воли, я потянулась к нему. Мой рог прострелило острой, как иглой, болью. Сначала осколок лишь дрогнул, едва заметно сдвинувшись по полу. Я напряглась, вкладывая остатки своей магии в этот телекинетический захват, и стекло поползло ко мне. С трудом, чувствуя, как сознание вновь пытается ускользнуть, я пододвинула край осколка ближе к своим стянутым путами копытам. Острый, как бритва, край смотрел вверх. Я начала тереть веревку об этот импровизированный нож. Движения были неуклюжими, рваными, но я не останавливалась. Веревка медленно поддавалась, волокно за волокном. На лбу выступил холодный пот, в ушах стоял гул, а мир вокруг то и дело кренился в сторону. «Не сдавайся», — шептала я себе, хотя голоса почти не было слышно. Едва слышный щелчок — и первый виток веревки ослаб. Онемевшие копыта пронзила болезненная волна возвращающейся крови. Я сделала вдох, пропитанный пылью и смертью, и продолжила работать, понимая, что если сейчас закрою глаза — уже не открою их никогда. Стекло, изрезанное и тупое от долгого трения, наконец сделало своё дело. Последний волокнистый жгут веревки с сухим хрустом лопнул, и я почувствовала, как путы, стягивавшие мои передние копыта, безвольно обмякли. Я не стала медлить. С глухим стуком развязала узлы на задних ногах, еще секунду назад дрожавшие от слабости конечности теперь действовали с механической точностью. Кровь, с силой хлынувшая в онемевшие ноги, отозвалась тысячей иголок, но я лишь стиснула зубы, подавляя вскрик. Я была свободна. На одно мгновение я замерла, вслушиваясь в звуки за дверью: пьяный гогот, звон посуды и тяжелое дыхание охранников не утихали. Я медленно, стараясь не издать ни звука, поднялась на ноги. Мышцы отозвались острой болью, тело ощущалось чужим и непослушным, но я заставила себя выпрямиться. Я оглянулась на других пони. Они лежали в темноте, обессиленные, многие — в бреду. Я понимала, что должна бы помочь им, но страх парализовал меня. Любая заминка, любой лишний звук — и в комнату ворвутся работорговцы. Если я попытаюсь освободить всех, я не успею уйти сама, и мы все погибнем здесь. Шанс был только у одного, и я, сжав сердце от жгучего стыда и бессилия, осознала: я не успею спасти их всех. Чтобы выжить и, возможно, вернуться с помощью, я должна была уйти сейчас. Я осторожно ступала по полу, обходя осколки и грязные тряпки. Каждый шорох казался мне раскатом грома. Я посмотрела на дверь — тонкую, обшарпанную преграду между мною и кошмаром. Позади меня оставались другие связанные пони, брошенные здесь как ненужный товар, и осознание того, что я бросаю их, жгло сильнее, чем веревки на запястьях. Но я знала: если я упаду здесь, вместе с ними, никто не выживет. Я прижалась к холодной стене, стараясь слиться с тенями. Моё сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отдавался в ушах глухим, пугающим ритмом. Дверь, отделявшая меня от пьяного гогота, казалась непреодолимым рубежом. Я вытянула шею, прислушиваясь. За дверью кто-то спорил о дележке крышек, чьи-то тяжелые сапоги шаркали по доскам, а из глубины коридора доносился приглушенный стон одной из пленниц. Нужно было использовать этот шум. Я сделала первый шаг — невероятно медленно, перенося вес на копыта так, чтобы не скрипнула ни одна половица. Пол был устлан мусором: обломками, гильзами, бумагами. Каждое прикосновение к ним казалось мне звуком выстрела в тишине. Я двигалась по сантиметру, стараясь выбирать места, где доски были прибиты плотнее. Мои конечности потянулись к дверной ручке. Она была холодной, промасленной и покрытой застарелой грязью. Я охватила её кончиками копыт, затаив дыхание, и начала медленно, до боли медленно поворачивать. Механизм жалобно скрипнул. Я замерла, вжавшись в дерево, ожидая, что сейчас дверь распахнут с той стороны. Но снаружи лишь громче захохотали, заглушая мой промах. Я выдохнула и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы пролезть. В щель ударил свет от факелов и запах перегара. Выглянув, я увидела пустой, заваленный хламом коридор мэрии, ведущий к боковому выходу. Путь был свободен, но каждый метр до свободы теперь казался пропастью. Я выбралась из здания мэрии, и холодный ночной воздух Пустоши ударил в лицо, принеся с собой запах гари, разложения и запекшейся крови. То, что я увидела, заставило меня замереть на месте, вжавшись в тень обвалившейся стены. Город превратился в настоящий склеп. Когда я была в сознании в последний раз, горы трупов были лишь разрозненными кучками, но теперь они возвышались повсюду, словно жуткие монументы нашей беспомощности. Мертвые тела были свалены в хаотичные, гротескные пирамиды, перекрывая улицы и забивая проходы между домами. Сердце сжалось от ледяного ужаса: здесь лежали те, кто верил в победу. Стараясь не смотреть в остекленевшие глаза павших, я нырнула прямо в эту гору тел. Запах был невыносим, он проникал под шерсть, въедался в поры, но это было единственное место, где меня могли не заметить. Я ползла среди безжизненных тел, лихорадочно шаря по их подсумкам. Дрожащими конечностями я выуживала всё, что работорговцы по какой-то случайности пропустили: пару пустых магазинов, полупустую флягу, кусок сушеного мяса. Каждая находка давалась ценой неимоверных усилий над собой. Внезапно в паре десятков метров послышался приглушенный лязг железа о железо. Я замерла, вжавшись в чью-то холодную спину. Недалеко, прямо по курсу, двое пони в тяжелых боевых седлах медленно двигались по улице, нервно поводя стволами закрепленного оружия. Патруль. Их тени, отбрасываемые факелами из окон, тянулись по разбитому асфальту, как когтистые пальцы. В нескольких уцелевших домах, словно издевка над нашим горем, горел теплый, уютный свет. Там, за зашторенными окнами, победители делили нашу жизнь, даже не подозревая, что среди этих мертвых холмов кто-то еще дышит и жаждет мести. Мои конечности, еще минуту назад бившиеся в мелкой дрожи от пережитого ужаса, теперь сжимали холодную сталь — увесистый автомат, найденный в пропитанном тленом рюкзаке погибшего. Тяжесть металла в копытах придавала странную уверенность. Всего три магазина — один в автомате и два в подсумке — вот и весь мой запас, от которого зависела жизнь. В кармане нашлась россыпь странных таблеток и ингалятор, украшенный символикой довоенных лабораторий. Это была боевая «химия», способная превратить агонизирующую пони в машину для убийства. Небо над городом раскололось, обрушив на руины стену ледяного, хлещущего дождя. Гром гремел над Пустошью с такой яростью, будто сама природа пыталась смыть этот позор, и этот рев стал моим идеальным прикрытием. Я планировала раствориться в тенях, уйти прочь от этого кладбища, но вид уцелевшего здания мэрии заставил меня остановиться. Внутри, за заколоченными окнами, в тепле и уюте, продолжался ад. Я вернулась. Проскользнув мимо патруля, чьи массивные фигуры терялись в плотной пелене дождя, я вновь оказалась у тяжелых дверей кабинета. Приоткрыв их, я увидела то, что выжгло во мне последние остатки жалости: они глумились над пленницами, потеряв всякую бдительность. Холодная ярость, острая как бритвенное лезвие, заполнила всё моё существо. Я приняла таблетку и глубоко вдохнула из ингалятора. Эффект накрыл почти мгновенно: мир замедлился, а сознание затянула красная пелена. Первый выстрел прогремел подобно раскату грома. В кабинете воцарился хаос. Но враги не сразу сдались. Один из них, харкая кровью, умудрился вскинуть винтовку, но я направила телекинетический удар в книжный шкаф, обрушив его на врага. Другой успел выстрелить, пуля просвистела рядом, осыпав меня щепой. Я мгновенно нырнула за массивный перевернутый стол. Пока пули врага крошили дерево укрытия, я точными движениями сменила первый, уже пустой магазин на второй. Вырвавшись из-за укрытия, я открыла подавляющий огонь. В этот момент я заметила, как еще один работорговец в углу комнаты проворно ползет к запасному оружию, надеясь переломить ход боя. Я приметила его, но патроны в магазине начали заканчиваться. Сделав рывок и снова укрывшись за опрокинутым шкафом, я сменила второй магазин на последний, третий. Сделав глубокий вдох, я выскочила из укрытия и, не давая врагу в углу даже прикоснуться к винтовке, прошила его очередью. Последний магазин опустел, когда последний из ублюдков дернулся в агонии. Гильзы, звеня, сыпались на пол. В этом кровавом бешенстве я не видела морд — только вспышки дульного пламени. Смерть, которую они сеяли вокруг. Адреналин все еще пульсировал в висках, заглушая любые мысли о пленниках, оставшихся в глубине здания; сейчас в моей голове пульсировала лишь жажда крови. Я, охваченная яростью, обвешалась снаряжением работорговцев, набив сумки боеприпасами и гранатами до отказа. Бесшумно скользнув наружу, я почувствовала, как ледяной дождь смывает с меня следы этой бойни. В полумраке я заметила патрульных — они продолжали свой обход, ничего не подозревая. Дождавшись, когда они поравняются с горой тел, служившей мне укрытием, я, не раздумывая, метнула две гранаты им в спины. Взрыв был ошеломляющим. Ударная волна ударила в них с такой яростью, что их тела буквально вывернуло наизнанку. Одного из них разорвало на куски, разбросав кровавые ошметки плоти и обломки боевого седла по мокрой земле, другого же отбросило с такой силой, что он превратился в изуродованный, лишенный конечностей мешок мяса. На этот грохот из соседнего здания выскочила группа работорговцев. Я, заранее подготовив связку гранат, с пугающей точностью активировала систему прицеливания и отправила смертоносный груз прямо в гущу толпы. Когда связка сдетонировала, прогремел настоящий ад. Вспышка превратила их в кровавый туман — я видела, как плоть срывалась с костей, как внутренности разлетались в разные стороны, а ошметки тел, смешанные с грязью и дождем, оседали на руинах домов. Последовавший взрыв был такой силы, что содрогнулись стены окрестных зданий, оставляя после себя лишь мертвую, звенящую тишину, прерываемую только шумом дождя по лужам крови. Я не заметила их сразу — этот дом стоял чуть дальше, в густой тени, и его окна, горевшие тусклым желтым светом, казались просто частью мертвого пейзажа. Но когда из темноты на меня обрушился град пуль, стало ясно: я совершила ошибку. Пятеро. Они не были в панике, как те, кого я только что разорвала — они двигались слаженно, опытно, загоняя меня в угол. В этот момент «химия» внутри меня пошла на спад. Красная пелена, дарившая силу, начала истончаться, сменяясь тошнотой и бешеной пульсацией в висках — побочные эффекты накрыли лавиной. Конечности задрожали. Я едва успела выхватить из подсумка еще две таблетки, с трудом проглотила их и сделала резкий вдох из ингалятора. Эффект вернулся, но он был уже не тем чистым безумием, что раньше — скорее, яростным, лихорадочным отголоском. Я крутилась, используя ВАТС, и в считанные секунды два прицельных выстрела сбили двоих из них, отправив их на землю с пробитыми головами. Но их всё еще было трое, и они были слишком опытны. Пули высекали искры из всего, что меня окружало. Одна из них опасно чиркнула по броне, едва не выбив дух. Понимая, что в открытом бою меня просто прижмут к земле, я рванула в дом мэра. Внутри стоял затхлый запах пыли и крови. Я металась по кабинету, телекинезом сметая на ходу бумаги и обломки, лихорадочно прикладываясь к бутыльку с лечебным зельем. Но передышки не было: сзади послышались тяжелые шаги. Трое работорговцев ворвались в кабинет, вскидывая оружие. В этот же миг мой телекинез нащупал гранату на столе. Не раздумывая, я развернулась и швырнула её в них — точным, яростным движением. Они даже не успели понять, что происходит, когда раздался взрыв. Но перед тем как рухнуть, они успели выпустить в меня очередь. Броня приняла на себя свинец, спасая от мгновенной смерти, но ударная волна от взрыва впечатала меня в стену так, что из легких выбило весь воздух. Острая, пронзительная боль прошила ногу — обломок пола, вырванный взрывом, вошел глубоко в плоть. Я закричала от боли, когда вытащила его, не глядя на окровавленную рану. Жизнь утекала, кровь заливала пол черной лужей. Чувствуя, как сознание начинает меркнуть, я дрожащими зубами открыла два последних флакона с сильным лечебным зельем, выпивая их залпом и молясь, чтобы этого хватило. Я окинула взглядом этот филиал преисподней. Трупы работорговцев, разорванные в клочья, смешивались с телами несчастных кобыл — и тех, и других здесь превратили в кровавое месиво. Всюду виднелись следы моей работы и безжалостности тех, кто владел этим местом. Запах пороха, гари и меди перебивал всё остальное, пропитывая воздух невыносимым смрадом смерти. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как реальность начинает плавиться перед глазами. Свинцовая тяжесть в ногах и бешеная пульсация в висках кричали об одном: нужно уходить, пока этот город не стал моей могилой. Собрав последние крохи воли, я переступила порог кабинета мэра, выходя в коридор, заваленный обломками. Мое тело было словно набито битым стеклом, каждый шаг отдавался пульсирующей болью в раненой ноге. Побочные эффекты от «химии» накрыли меня с головой: мир двоился, стены качались, а во рту стоял отчетливый металлический привкус. Я только хотела развернуться, чтобы проверить тыл, как вдруг из темноты, среди теней от мертвых тел, вырос тяжелый силуэт. Я даже не успела среагировать. Тупой, оглушающий удар прикладом пришелся прямо в висок. Мир взорвался ослепительно белой вспышкой, а затем погрузился в абсолютную, холодную пустоту. Последнее, что я помнила — как холодный пол дома мэра начал приближаться к моей морде, и как тишину нарушал лишь мерный стук дождя по разбитому стеклу. Силы окончательно покинули меня, и тьма, такая же безжалостная, как эта Пустошь, сомкнулась над головой. Сознание возвращалось рывками, словно пробиваясь сквозь густой, вязкий кисель. Сначала я почувствовала холод — ледяной пол под боком и пронизывающую сырость, которая, казалось, пропитала даже мои кости. В ушах стоял монотонный, раздражающий звон, а каждое движение отдавалось пульсирующей болью в виске, где кожа была разбита до крови. Я попыталась шевельнуться, но тут же поняла, что закована. Мои передние копыта были стянуты жесткими, грубыми веревками, которые врезались в суставы, а задние ноги — скованы тяжелой цепью, прикрепленной к стене. Я была в каком-то подвале: вокруг царил полумрак, нарушаемый лишь редкими бликами света, пробивавшимися сквозь щели вверху, и капелью, мерно отстукивающей время в углу. Рядом, в такой же тесноте и беспомощности, находились другие кобылы. Мы сбились в одну кучу, дрожа от холода и страха. В воздухе стоял тяжелый, затхлый запах нечистот, старого металла и запекшейся крови. Я прикрыла глаза, стараясь выровнять дыхание и прислушаться. За тяжелой железной дверью слышались приглушенные голоса и тяжелые шаги тех, кто держал нас здесь. Я была жива, но это было лишь отсрочкой, и мне нужно было как можно скорее понять, где я оказалась и есть ли хоть какой-то шанс разорвать эти путы. Я затаила дыхание, вжимаясь в холодную стену подвала, чтобы скрыть частое, сбивчивое дыхание. Сердце, казалось, било в ребра изнутри, но я заставила себя сосредоточиться на голосах за массивной металлической дверью. — ...эта кобыла живучая, — прорычал грубый, прокуренный голос. — Две порции химии вколола, а всё равно встала. Думали, сдохнет в доме мэра, а она ещё и гранату швырнуть успела. — Главное, что не сдохла, — ответил второй, его голос был холодным и деловитым. — За неё приличную кучу крышек выручим, на полгода хватит. Командир сказал усилить охрану. Сама знаешь, на что способны единороги, если их ничего не сдерживает. — Да что она сделает? — первый хмыкнул. — У неё нога пробита, крови потеряла столько, что едва дышит. Сдохнет до рассвета, если начнет истекать кровью. — Именно поэтому не лечим, — отрезал второй. — Если сейчас залатаем — станет слишком опасной. Пусть будет слабой, пока не наложим магические подавители. А пока — командир приказал стабилизировать давление стимулятором, чтобы дотянула до перепродажи. Заходишь, вкалываешь дозу — и всё. Если дергается — дубинкой по затылку. Никаких лишних рисков. Голоса стали удаляться. Похоже, один из них отправился за стимулятором — они сознательно держали меня на грани смерти, чтобы подавить магию, но при этом не давали умереть, превратив в ценный товар. Моя нога пульсировала адской болью, и я понимала: они не просто держат меня в плену, они готовят «инвестицию». Нужно что-то придумать, пока они не вернулись. Как только звуки шагов начали стихать, я поняла: у меня есть лишь пара минут, прежде чем дверь снова откроется. Нужно действовать максимально осторожно, чтобы не выдать себя до последнего момента. Я начала медленно, миллиметр за миллиметром, проверять натяжение веревок на передних копытах. Они были грубыми, пропитанными сыростью, и кое-где волокна немного разбухли — это было моим единственным шансом. Я начала тереть их об острый край металлической скобы, вбитой в стену, стараясь делать это беззвучно, ритмично, чтобы шорох сливался с капелью. Каждое движение причиняло вспышки боли в плечах, но я лишь плотнее сжимала зубы. Затем я переключилась на восприятие пространства. Моя нога пульсировала, но я постаралась максимально расслабить мышцы, чтобы скрыть дрожь. Я подобрала ноги под себя, стараясь принять вид максимально покорного, обессиленного «товара». Я сгорбилась, опустила голову, спрятав глаза в тени гривы, и начала имитировать тяжелое, хриплое дыхание умирающей. Я замерла в углу, прямо у входа, где меня не было видно сразу при открытии двери. Моё единственное оружие сейчас — это внезапность. Если охранник подойдет близко, чтобы вколоть стимулятор, я планировала, используя цепь на задних ногах, резко накинуть её ему на шею, сжать горло и убить его, прежде чем он успеет позвать на помощь. Я приготовилась. Ждала. За дверью снова послышались тяжелые шаги, приближающиеся к нашей камере. Работорговец подошел ко мне, довольно ухмыльнулся, глядя на меня сверху вниз, и начал грубить. Он сказал, что трахнул бы меня, будь я не полудохлой. Когда он вколол мне стимулятор (более слабое магическое лекарство, чем зелье в бутылке), я накинула цепь ему на шею так быстро, как могла. Но он был куда сильнее, и в этот момент я вспомнила, как монстр, держа телекинезом кувалду, снёс голову моей подруге Спаркл. Всплеском ярости я телекинезом свернула ему голову. Притянув его ключи, я сняла кандалы, забрала всю экипировку у убитого, надела её на себя и освободила всех кобыл. Но те не хотели идти, и мне пришлось пригрозить им, что если не уйдут, то умрут тут все, наглядно показав своим седлом, что могу их убить — после этого они выбежали. Я выпил сильное зелье лечения, и нога зажила. Я вышла следом за кобылками, но они встали как вкопанные: там был лидер, и он явно был удивлён выходом своего товара. Пока он был в каком-то шоке, я выскочила и ударила в него из боевого седла. На этот звук стали бежать другие, и мне пришлось, благодаря ВАТС, отстреливаться. Сколько бы я ни сражалась, их было слишком много. Опыт перевешивал мою ярость, и в какой-то момент я почувствовала резкую, обжигающую боль — пуля прошла навылет, и я рухнула на каменный пол, теряя сознание. Но они не дали мне умереть. Кто-то грубо приподнял мою голову, и в рот полилось горькое, едкое зелье лечения. Жизнь насильно возвращалась в мое тело, но лишь для того, чтобы мучения могли продолжаться. Меня притащили обратно в ту же камеру, швырнули в угол и принялись методично избивать — так, чтобы не оставалось внешних следов, которые могли бы снизить цену на аукционе. Слом моей воли стал их главным развлечением. Они насиловали меня, пользуясь моей беспомощностью, заставляли глотать одурманивающие наркотики, от которых реальность расплывалась в кровавом тумане, пичкали противозачаточными, чтобы «товар» оставался чистым, и насильно вливали в меня еду и воду, чтобы я не сдохла от истощения. Эта неделя превратилась в бесконечный цикл боли, унижения и химического дурмана. Я была живой куклой в руках ублюдков, которые ждали своего часа. Время потеряло всякий смысл, пока однажды в тишине подземелья не раздался скрип тяжелых колес — приехала повозка для рабов. Мое время истекало, и, если я не придумаю план прямо сейчас, меня ждет участь гораздо хуже смерти. Меня волокли по холодному каменному полу, и каждое движение отдавалось в разбитом теле острой, невыносимой вспышкой боли. Мои копыта подгибались, а голова висела, скрытая спутанной, грязной гривой. Я была сломлена: неделю химического дурмана, унижений и методичных пыток превратили меня в пустую оболочку. Охранники не церемонились — они пинками подгоняли нас к выходу, где нас ждала грубая, сколоченная из черного железа повозка. Я видела краем глаза других кобыл: они были такими же, как я — подавленными, с пустыми, остекленевшими взглядами, неспособными даже на стон. Меня грубо швырнули на дно повозки, поверх чьих-то ног. Я приземлилась на жесткие доски, даже не пытаясь смягчить удар. Внутри повозки пахло страхом, потом и застарелым ужасом. Тяжелая металлическая дверь с лязгом захлопнулась, отрезая полоску тусклого света, и мы погрузились в почти полную темноту. Повозка вздрогнула и с неприятным скрежетом покатилась по неровной мостовой. Я лежала, прижавшись к стенке, пытаясь осознать, что я всё ещё жива. Внутри меня не было ни искры сопротивления, только тупая, тягучая пустота и осознание того, что меня везут на рынок рабов. Мысли путались от остатков наркотиков, и единственное, что я чувствовала — это холод металла под щекой и тяжесть цепей на копытах. Свобода казалась далеким, почти забытым сном. Пока нас везли, мне не оставалось ничего, кроме как уснуть. Во сне я плакала навзрыд от всей боли, которую мне пришлось пережить из-за потерь любимых. Вокруг была лишь тьма, но вдруг я почувствовала тепло. Я обернулась и увидела мать, отца, Мисти, Спаркл, Искру и всех тех, кого я не знала, но с кем сражалась. Я встала и побежала к ним, сначала обняла Мисти, а потом родителей, Спаркл и Искру. Я извинялась, плакала и говорила, как люблю Мисти. Она с глубокой печалью посмотрела на меня и вдруг сказала: «Кристалл, я тебя люблю и прощаю тебе все твои измены. Я уже мертва, и ты вправе жить, как хочешь, но, даже пережив все эти страдания, борись! Борись ради всех нас! Не сдавайся, убей этих тварей за нас!» Тут Мисти толкнула меня копытом прямо в грудь, и я проснулась от того, что меня грубо толкнул один из четверых работорговцев со словами: «Пошла жрать, тварь ебучая». Я неохотно встала, уже не той сломанной секс-игрушкой, какой была для работорговцев, а той, кто сделает всё, чтоб они были стёрты с лица Эквестрии и всего мира. Враги должны захлебнуться в своей крови — так для себя решила я. Я анализировала всё: каждое движение, каждый взгляд, манеру, с которой работорговцы держат оружие, и то, как часто они проверяют замки. С холодной головой я обдумывала, как убить их всех и избавиться от антимагического кольца, что сдавливало основание рога, словно ледяной обруч, блокируя любую магическую искру. Пока я делала вид, что ем предложенную ими дрянь, я выстраивала план. Я пришла к выводу, что сама по себе сейчас слишком слаба. Да, в прошлый раз я действовала в одиночку, но теперь всё иначе — я истощена неделей пыток, а мое оружие, магия, заперто проклятым металлом. Я понимала: мне нужны напарники, кто-то, кто так же жаждет крови этих ублюдков, кто готов рискнуть всем ради мести. Однако я отмела мысли о том, чтобы искать союзников среди других кобыл в повозке. Они были сломлены, их глаза были пустыми и остекленевшими — они были не способны на бой, лишь на то, чтобы дрожать от страха. Делать на них ставку значило обречь себя на провал. Сейчас моя задача была конкретной: сбежать или уничтожить тех, кто вёз меня на базу. Я дождалась ночи. Один из жеребцов, пегас, заступил на пост. Я знала, что он самый похотливый, и решила заманить его тем, что у меня началась течка. Когда он подошел, я начала томно стонать, притворяясь, что хочу его. Жеребец пегас похотливо улыбнулся и, уверенный в своих силах, развязал меня. Остальные кобылки в повозке смотрели на это по-разному: кто-то был удивлен, кто-то оставался равнодушным. Я обманула его, сказав, что стону слишком громко и нужно отойти подальше. Жеребец что-то заподозрил, но его член перевесил логику. Видя, как белоснежная красивая кобылка с ярко-вишневыми глазами просит её оттрахать, он не смог устоять и выполнил мою просьбу. Когда мы отошли достаточно далеко, я легла на спину, развела ноги, пошло улыбнулась и сказала: — Ну, оттрахай меня, мой сильный жеребец. Он не смог устоять перед таким соблазном, грубо вошел в меня и стал совершать движения. Я изображала удовольствие, обняла жеребца, а копытом достала его нож с пояса. Когда этот мудак захотел кончить, я воткнула нож ему прямо в горло и откинула от себя. Плюнула на морду умирающего жеребца и бросила: — Член маловат. Я начала быстро его раздевать, забирая снаряжение. На поясе нащупала какую-то странную железяку, попыталась снять кольцо — и, о удача, у меня получилось. Я вернулась к работорговцам: двое спали, а один отошел подальше поссать. Я кинула гранату спящим, а «ссыкуна» убила, не дав ему даже шанса дать отпор. Двух работорговцев разорвало взрывом, но один из них, с оторванной ногой, всё ещё хрипел в грязи. Я подошла к нему и хладнокровно добила. Затем я освободила остальных кобыл. Я с презрением оглядела трупы, которые бывшие рабыни принялись деловито обшаривать, забирая всё ценное, и вместе с ними двинулась в путь. Одна из кобыл сказала, что знает безопасный городок — Эпплузу, где жила до того, как её с парнем схватили работорговцы. Мы дошли. Эпплуза оказалась куда крепче и защищеннее, чем тот городок, в котором я была в последний раз. Когда мы подошли к воротам, нас встретили настороженно, но после рассказов рабынь о том, что произошло, я едва ли не стала местным героем. Оказалось, я — выжившая из бывшего торгового города «Золотой город», который теперь во всех хрониках значился как «мёртвый город».