Fallout Equestria: Bloodstar

Я стоял на краю поля, вглядываясь в то, что осталось от моего дома. Воздух здесь был пропитан не просто гарью, а удушливым запахом разложения и запекшейся крови. Это место больше не было поселением — оно стало скотобойней. Тишина здесь была неестественной, прерываемой лишь скрипом покосившегося забора. Я прошел в центр площади, и каждый шаг давался мне с трудом. Мои копыта то и дело натыкались на следы их «развлечений»: повсюду валялись куски разорванной плоти, обрывки шкур, пробитых пулями, и вырванные маховые перья, смешанные с дорожной пылью. Рейдеры не просто убили моих близких — они превратили их смерть в извращенный фарс. Я увидел следы от копыт, которые были прибиты гвоздями к обломкам досок; они заставляли их ползать, прежде чем добить. В центре, где был колодец, они оставили «памятку» — тела были расчленены и сложены в аккуратные, почти ритуальные фигуры, с вывернутыми под немыслимыми углами крыльями, которые они ломали явно при жизни, чтобы доставить больше мучений. Запах пороха смешивался с запахом внутренностей. Я видел следы их сапог, отпечатавшиеся в крови, и понимал, что они здесь не торопились — они наслаждались каждым мгновением, растягивая агонию моих сородичей. Оцепенение сковывало мои суставы. Я опустился на колени, чувствуя, как шерсть пропитывается этой липкой, багровой жижей. Я нашел сломанную подкову отца — она была изогнута так, будто ее пытались вырвать прямо с копытом. Внутри меня всё сжалось. Каждая вещь здесь вопила о том, что жизнь была отнята не ради наживы, а ради простого, звериного удовольствия. Внезапно до меня донесся их гогот с той стороны, куда уходила дорога. Они были еще близко, празднуя свою «победу». Внутри меня что-то дрогнуло — не жажда мести, а первобытный, ледяной ужас. Я был один, я был еще совсем молодым пегасом, чьи крылья едва могли поднять меня в воздух от усталости, а в копытах не было ничего, кроме дрожи. Если я пойду за ними, я лишь добавлю свое тело к этой груде трупов. Я поднялся, чувствуя, как внутри зарождается холодная, черная пустота. Но вместо того чтобы двинуться следом за их кровавым следом, я резко развернулся. Я сделал шаг прочь. Потом другой. С каждым движением мои копыта всё глубже увязали в пыли, пока я не сорвался на бег. Я не оглядывался, даже когда ветер доносил до меня обрывки их пьяных песен. Я бежал в противоположную сторону, подальше от этого проклятого места, вглубь пустоши, где не было ни памяти, ни боли. Я бежал, пока легкие не начали гореть, а крылья — ныть от напряжения, стараясь убежать от самой картины случившегося, навстречу неизвестности, в которой, по крайней мере, не было их смеха. Холодный ветер пустоши хлестал по морде, высушивая слезы раньше, чем они успевали скатиться по щекам. Бег превратился в механическое, почти безумное движение. Мои легкие, казалось, превратились в кузнечные мехи, в которых раздувался огонь, а каждый вдох отдавался резкой болью в груди. Я бежал до тех пор, пока небо не сменило свой цвет с дневной лазури на тяжелый, свинцово-серый оттенок, предвещающий радиоактивные осадки. Силы окончательно оставили меня, когда ноги наткнулись на кучу острого щебня. Я рухнул, пропахав носом по сухой, потрескавшейся земле. Тишина здесь была другой — не той гнетущей, мертвой тишиной площади, а пустой, давящей пустотой бескрайней пустыни. Здесь не было даже скрипа забора. Я лежал на боку, судорожно хватая ртом пересохший воздух, и чувствовал, как под шерстью на коленях запеклась кровь моих родных. Я хотел стереть её, счистить, но каждое движение вызывало лишь новую волну тошноты. Я поднял голову. Вокруг были лишь остовы старых деревьев, похожие на костлявые руки, тянущиеся из земли, и вдалеке виднелись развалины какого-то довоенного строения — бетонная коробка, полузасыпанная песком. Слабость, до этого момента парализовавшая всё тело, начала сменяться тягучим, липким отчаянием. Взгляд зацепился за мои собственные копыта — дрожащие, испачканные. Я посмотрел на свои крылья: они безвольно распластались по земле, все в пыли, с несколькими вырванными перьями. Я был живым памятником поражению. Я приподнялся, опираясь на передние конечности. Пыль на зубах скрипела как осколки стекла. Куда бы я ни посмотрел, везде была пустошь. Ни укрытия, ни воды, ни цели. Лишь холод, пробирающийся под шерсть, и знание того, что я сбежал, оставив всё, что любил, на растерзание тем тварям. Я медленно поплелся в сторону той бетонной коробки. Мне нужно было где-то укрыться от надвигающейся бури, даже если этим укрытием станет могила. Каждый шаг давался с трудом, копыта вязли в рыхлом грунте. «Ты выжил», — прошептал внутренний голос, в котором не было ни капли утешения. — «Но стоило ли это того, чтобы теперь умирать здесь, в одиночестве?» Я зашел в тень развалин. Внутри пахло сыростью и старым бетоном. Я прижался спиной к холодной стене и сполз вниз, чувствуя, как внутри меня окончательно гаснет последняя искра надежды. Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от всего мира, но перед внутренним взором снова и снова всплывала та самая перекрученная подкова. Темнота в убежище была почти осязаемой. Она давила на глаза, но была куда милосерднее, чем серые сумерки пустоши, напоминающие мне о цвете пепла. Я забился в самый дальний угол, где бетонная плита просела, создавая подобие ниши. Здесь я был скрыт от ветра, и впервые за последние часы звук моего собственного дыхания перестал казаться предательским шумом. Я инстинктивно поджал копыта под себя, стараясь стать как можно меньше. В этой тишине мысли начали обретать четкость — острую, как осколок металла. Я не был героем. Я не был воином. Я был тем, кто остался жив только потому, что у меня хватило трусости побежать. Это осознание жгло сильнее, чем любые раны. В какой-то момент, пытаясь унять дрожь, я ощутил под копытом что-то твердое, зарытое в песок и мусор на полу. Я осторожно нащупал предмет. Это был старый жетон из плотного, потемневшего металла на порванной цепочке. Я не понимал, что это такое — такие вещи часто находили в «старых руинах», но для нас они были лишь кусками странного железа, оставшимися от тех, кто жил до того, как небо окрасилось в багровый. Я сжал жетон, впиваясь краем металла в кожу. Боль была отрезвляющей. «Ты не хочешь умирать», — прозвучало внутри. Это было правдой. Моё тело, изможденное и сломленное, всё еще боролось. Сердце продолжало биться, крылья рефлекторно дергались, когда снаружи завывал ветер. Я хотел жить. Не из надежды на счастье, а из какой-то темной, первобытной жажды — увидеть, как этот мир, столь жестоко обошедшийся со мной, будет выглядеть завтра. Я прислушался. Снаружи буря усиливалась, песок скрежетал по бетону, как тысячи когтей. Дорога назад была отрезана не только страхом, но и самой смертью, разлившейся там рекой. Завтрашний день был пуст, но у меня были копыта, чтобы идти, и крылья, чтобы, возможно, однажды снова подняться в небо, даже если сейчас они казались тяжелыми, как свинец. Я заставил себя расслабиться, насколько это было возможно, и закрыл глаза. Нужно было переждать ночь. А утром... утром я решу, в какую сторону сделать первый шаг. Сейчас я был лишь тенью в руинах, но завтра я должен стать чем-то большим, иначе вся та кровь, что осталась на моих ногах, была пролита абсолютно зря. Я прижался щекой к холодному бетону, слушая, как где-то в глубине пустоши воют существа, и начал медленно проваливаться в беспокойный, тревожный сон. Утро встретило меня не рассветом, а грязным, желтоватым светом, пробивавшимся сквозь щели в бетонных перекрытиях. Воздух стал чуть холоднее, но буря утихла. Я поднялся, чувствуя, как затекли мышцы. Тело ныло, каждое движение отдавалось тупой болью, но сознание прояснилось. Я посмотрел на жетон, который так и не выпустил из копыта, и спрятал его в складки своей сумки — единственной вещи, которая уцелела при мне. Выйдя из руин, я огляделся. Пустошь простиралась во все стороны, бесконечная и равнодушная. Вдали виднелись очертания чего-то, что могло быть старой фермой или тем, что от нее осталось. Мне нужно было двигаться, но в какую сторону? Там, за горизонтом, была дорога, ведущая к другим поселениям, но там же могли быть и те, кто устроил эту бойню. Я тряхнул головой, отгоняя страх. Что ты будешь делать, когда почувствуешь, что голод начнет скручивать желудок сильнее, чем память о случившемся? Я сделал глубокий вдох. Воздух был сухим и горьким, но в нем уже не было того тошнотворного запаха, что преследовал меня с той проклятой площади. Это дало мне крошечную передышку, возможность хотя бы на секунду перестать задыхаться. Я посмотрел на свои передние ноги. Кровь на шерсти подсохла, превратившись в жесткую корку, которая стягивала кожу. Мне нужно было найти воду, чтобы отмыться — не только от этой крови, но и от самого ощущения того, что я был там. Мой взгляд упал на горизонт. В ту сторону, куда я бежал, простиралась полоса выжженной земли, но дальше, едва различимый в мареве, темнел силуэт чего-то, напоминающего обломки железной дороги. В Пустоши железо часто означало воду или хотя бы тень, а где есть тень, там можно спрятаться от палящего солнца. Я переступил с ноги на ногу. Мои мышцы протестовали против каждого движения. Я попробовал расправить крылья — они отозвались тупой, тянущей болью, но все еще функционировали. Я не мог летать — для этого не было ни сил, ни запаса высоты, — но они могли помочь мне сохранить равновесие на неровной почве. Сделав первый шаг, я вздрогнул от собственного звука — хруста гравия под копытами. В этой тишине это прозвучало как выстрел. Я замер, прислушиваясь, не гонится ли кто-то за мной. Секунды растянулись в вечность. Ничего. Только далекий, едва слышный гул ветра в расщелинах скал. Я пошел вперед. Сначала медленно, но постепенно мой шаг стал увереннее. Я приучал себя не оглядываться. Каждый раз, когда память подсовывала образ того, что я оставил позади — ту изогнутую подкову, тот ритуал из тел, — я сжимал челюсти так, что зубы начинали ныть, и заставлял себя смотреть только под ноги. Через пару часов пути я наткнулся на неглубокую ложбину. Там, в тени обломка бетонной плиты, скопилось немного дождевой воды — грязной, с мутным осадком, но это была влага. Я опустился на колени, не заботясь о том, что шерсть снова испачкается в пыли. Склонившись над лужицей, я увидел в отражении свою морду — осунувшуюся, с безумным блеском в глазах, которые казались в этот момент чужими. Я жадно, почти захлебываясь, припал к воде. Она отдавала тиной и ржавчиной, но она была прохладной. Отпив, я умыл морду, оттирая запекшуюся кровь. Когда вода в лужице стала красной, я отодвинулся. Смотреть на это было невыносимо. Я поднялся, отряхиваясь. Вдалеке, у той самой железной дороги, я заметил странный вертикальный объект. Это был не куст и не обломок стены. Это был старый сигнальный столб, который каким-то чудом устоял после всего. А рядом с ним… мне показалось, или там действительно был вход в какой-то подвал или технический бункер, присыпанный землей? Если мне нужно было выжить, мне требовалось что-то лучше, чем открытая пустошь. И мне нужно было что-то, чем можно защититься, если эти существа вернутся. Я направил свои копыта к этому столбу, чувствуя, как внутри, вместо прежнего ледяного ужаса, начинает медленно, болезненно пульсировать холодная решимость. Теперь у меня была цель. Не месть — я был слишком слаб для этого, — а выживание. Сигнальный столб приближался медленно. Чем ближе я подходил, тем отчетливее становилась картина: вход в подземелье был завален обломками, но в щели между ними проглядывала темнота, обещающая хоть какое-то подобие безопасности. Я пригнулся, стараясь передвигаться бесшумно, переступая через кости, которые здесь — в этой части пустоши — были повсюду. И вдруг я замер. Ветер принес странный звук. Это был не свист и не вой. Это был влажный, чавкающий хрип, перемежающийся с тяжелым скрежетом металла по камню. Я прижался к основанию столба, вжимаясь в холодную, ржавую сталь. Метрах в двадцати от меня, из-за нагромождения бетонных плит, показалась тень. Это было кошмарное искажение самой природы пони. Огромное, раздутое тело, чей неестественный, серо-зеленый окрас напоминал гниющую листву, покрывали глубокие шрамы и странные, бугристые наросты. Там, где когда-то была грациозная стать, теперь выпирали мощные, изуродованные мышцы, а копыта — расколотые, словно от чудовищного давления — оставляли в земле глубокие, рваные ямы. Существо было массивнее любого жеребца, которого я когда-либо видел. Вместо осмысленного взгляда — лишь мутная пелена, а из пасти, непропорционально растянутой, слюняво капала густая слизь. В одной из своих передних конечностей, ставших невероятно крупными, оно сжимало кусок заточенной, ржавой арматуры. Оно остановилось. Мутант повел огромной мордой, втягивая ноздрями пыль. Я задержал дыхание так сильно, что в легких начало жечь. Один неосторожный вдох, один скрип копыта по камню — и я стану для него такой же добычей, как и всё, что я оставил в своем доме. Существо издало низкий, вибрирующий рык, от которого задрожала земля под моими копытами, и начало медленно, неестественно разворачиваться в мою сторону. Сердце колотилось в ребрах так сильно, что я боялся, как бы этот звук не выдал меня раньше, чем он почует мой запах. Мутант сделал шаг — тяжелый, сотрясающий землю. Он остановился как раз там, где дорога сворачивала к обломкам, за которыми я прятался. Он был огромен. Каждое движение его мышц под серой, ороговевшей кожей выглядело как попытка тела разорвать само себя изнутри. Он снова издал тот же чавкающий звук и внезапно ударил заточенной арматурой по бетонной плите. Раздался оглушительный скрежет, от которого заложило уши. «Он ищет», — промелькнула холодная мысль. — «Он не бродит, он охотится». Мутант замер. Его разорванное ухо дернулось. Он медленно повернул голову, и его белесые, лишенные разума глаза уставились прямо в ту точку, где я прижался к столбу. Он издал утробный рык, похожий на хрип умирающего, и сделал резкий, стремительный рывок в мою сторону. Я не стал ждать, пока он сократит расстояние. В этот момент во мне не осталось ни ужаса, ни горя — только ледяная решимость. Плевать на боль в лопатках, плевать на риск. Я рванул в противоположную сторону, вкладывая последние силы в прыжок. Громадная туша мутанта уже была в двух шагах, его арматура со свистом рассекла воздух там, где я стоял секунду назад. Земля дрогнула от его тяжелого рывка, но я уже был в воздухе. Резкая, простреливающая боль в крыльях едва не заставила меня рухнуть, но я сделал один мощный взмах, потом второй, с трудом отрываясь от земли. Мутант взревел, с яростью впечатав переднюю ногу в камень, там где я был долю секунды назад, но я был уже вне досягаемости. Ветер подхватил меня, унося прочь от этой проклятой груды камней, и я, не оглядываясь, начал набирать высоту, чувствуя, как холодный воздух Пустоши наполняет легкие вместо пыли и запаха смерти. Воздух здесь, вверху, был чище — без той тяжелой, маслянистой вони, что пропитывала всё внизу, но он был обжигающе холодным. Ветер, гуляющий между радиоактивными облаками, бил в морду, словно пытаясь выбить из меня дух. Мои крылья... каждое движение отдавалось в них пульсирующей, почти невыносимой болью, будто кости решили напомнить мне, что они не созданы для полетов через «мертвые зоны» Пустоши. Я летел, постоянно меняя высоту, стараясь не попадаться на глаза тем, кто мог патрулировать этот сектор. Внизу, среди скелетов довоенных зданий, я видел вспышки — то ли отсветы пожаров, то ли следы чьего-то оружия. Мой пульс колотился в висках. Я осознал одну простую вещь: Пустошь не прощает тех, кто просто бежит. Она жрет тех, кто не умеет смотреть под ноги и предвидеть удар. Я заставил себя планировать, используя остатки потоков воздуха. Нужно было найти место для посадки, пока крылья не отказали совсем. Мой взгляд рыскал по ландшафту, выискивая что-то, что не было открытой ловушкой. И я увидел это. В паре миль впереди, среди обломков шоссе, возвышалась остов какого-то крупного транспортного узла — станция, наполовину ушедшая под землю. Она выглядела достаточно прочной, чтобы укрыть меня от радиационного дождя, который начинал сгущаться на горизонте, окрашивая облака в тревожный, болезненно-зеленый цвет. Я пошел на снижение. Посадка вышла жесткой: я завалился набок, пропахав копытами слой серой пыли и бетонной крошки. Крылья безвольно опустились, и я почувствовал, как внутри них что-то тихо хрустнуло. Боль на мгновение ослепила меня, заставив выдохнуть сдавленный хрип, но я тут же вскочил. Я не позволил себе лежать. Внутри станции пахло озоном, плесенью и чем-то металлическим — это был запах старых технологий, той самой магии, которая когда-то двигала этот мир. Я прошел вглубь, ориентируясь на тусклый свет, пробивавшийся через разбитые вентиляционные шахты. В центре зала, среди перевернутых терминалов и обломков сидений, я увидел следы недавнего присутствия — не мутантов, нет. Здесь были гильзы. Мелкие, латунные, блестящие в скудном свете. Я подобрал одну. Повертел в копытах. Она была еще теплой на ощупь, или это мое воображение играло со мной? Значит, здесь были другие. Те, кто использует оружие, а не когти. В Пустоши это значило либо надежду, либо еще большую опасность. Я забился в глубокую нишу за стальной переборкой, которая когда-то служила кассой. Достав жетон, найденный вчера, я положил его перед собой. Он тускло поблескивал. Я чувствовал себя чужим в этом мире, как сломанная деталь от давно забытого механизма. Мои крылья ныли, требуя покоя, но я знал: если я усну сейчас, я могу не проснуться — либо от ран, либо от того, что кто-то более удачливый придет сюда за своим куском добычи. Я прислушался к шорохам станции. Где-то вдалеке капала вода. Я был один. Совсем один, если не считать тяжелого осознания того, что путь назад закрыт навсегда. Я осторожно коснулся своей сумки, проверяя, цела ли она. Внутри был только мой скудный скарб, но именно этот жетон казался мне ключом к чему-то большему. Что я буду делать, если встречу здесь, в этой станции, тех, кто оставил эти гильзы? Буду ли я просить помощи, или в моих жилах уже течет достаточно холодной пустоты, чтобы нажать на курок первым, если подвернется оружие? Я прикрыл глаза, стараясь успокоить дыхание. Ночь в Пустоши только начиналась, и снаружи уже вовсю выл ветер, предвещая что-то более опасное, чем обычный дождь. Мне нужно было решить: стану ли я добычей в этом железном гробу, или найду способ заставить этот мир считаться со мной? Я летел, постоянно меняя высоту, стараясь не попадаться на глаза тем, кто мог патрулировать этот сектор. Крылья ныли от каждого взмаха, пронзаемые острой болью, но я не мог позволить себе упасть в Пустошь. Впереди, среди искореженных обломков шоссе, показалась станция — полузатопленный в земле транспортный узел «Сектор-4». Я пошел на снижение, планируя на последних остатках сил. Посадка вышла жесткой: я завалился на бок, пропахав копытами слой серой пыли и бетонной крошки, и едва не сломал крыло о торчащую арматуру. Сотни шагов по выжженной земле — или, вернее, судорожный полет над ней — вытянули из меня последние силы. Когда я, шатаясь, поднялся, я увидел станцию во всей её мрачной красе. Это были остовы опор — массивных, бетонных, ощетинившихся кусками ржавого металла, как вырванные зубы какого-то титанического зверя. Станция была наполовину поглощена землей, словно Пустошь пыталась переварить её. Огромный купол из бронированного стекла, когда-то гордость довоенной инженерной мысли, сейчас напоминал лишь паутину из трещин. Я пролез через узкую щель, где массивные стальные двери были выбиты мощным взрывом. Внутри меня встретило эхо. Там царило царство ржавчины и мертвых машин. В огромном вестибюле, под сводами, где когда-то, возможно, горели яркие лампы, стояли ряды терминалов — безжизненные мониторы смотрели на меня как пустые глазницы черепов. Воздух здесь был тяжелым, с привкусом застоявшейся воды и меди. Повсюду валялись остатки багажа — истлевшие сумки, груды тряпья, которые рассыпались в пыль от одного моего прикосновения. В центре зала возвышался главный пульт управления, вокруг которого пол был устлан не только мусором, но и россыпью гильз — крошечных, латунных свидетелей того, что здесь кто-то отстреливался. Стены станции были покрыты толстым слоем копоти, а в дальнем углу, где плиты просели, образовалась небольшая ниша, защищенная от сквозняков. Именно туда я и забился, обессиленный, не зная, что вскоре именно это место станет свидетелем явления, которое заставит меня усомниться в реальности самого мира. Я сидел за кассовой стойкой, плотно обернув вокруг себя остатки плаща. Гильза, что лежала передо мной, казалась ледяной на ощупь. Снаружи, там, где выл ветер, звук изменился. Скрежет песка, бьющегося о бетон, исчез. Его сменил мягкий, почти гипнотический шелест. А потом в вентиляционную шахту, расположенную высоко под потолком, начало засыпать что-то белое. Я приподнялся, несмотря на протест ноющих крыльев, и подошел к пролому в стене. То, что я увидел, заставило меня забыть о боли. С неба падали хлопья. Огромные, кристально-чистые, мягкие. Они оседали на серые обломки бетона, на ржавые остовы машин, на мои испачканные кровью копыта. Это не был радиоактивный пепел. Это не был ядовитый желтый дождь. Это было… ничто. Пустота, принявшая форму. В моих детских воспоминаниях мир всегда был опаленным, багровым или серым. Я замер, не в силах оторвать взгляд от этой безмолвной, ослепительной красоты. Одна из этих белых частиц опустилась мне на нос и мгновенно растаяла, оставив капельку ледяной влаги. Я дернулся, словно от ожога. — Что это?.. — мой голос прозвучал хрипло. Мир, который я знал, был отравлен, пропитан ненавистью и гнилью. Как здесь могло появиться что-то настолько чистое? Я вытянул копыто, позволяя хлопьям ложиться на шерсть. Они не жгли. Они просто несли с собой тишину, поглощая звуки шагов и ветра. Эта красота пугала сильнее, чем мутанты. Если это вернулось, значит, Пустошь перестала быть тем, чем была. Я посмотрел на жетон в своей сумке. На нем была гравировка — набор цифр и эмблема, напоминающая стилизованное крыло, заключенное в шестеренку: Стойло 21. Теперь это название казалось мне путеводной звездой в этом ослепляющем безумии. Снаружи буря усиливалась. Температура падала стремительно, и я чувствовал, как пар от моего дыхания превращается в иней на усах. Я не мог оставаться здесь — станция быстро становилась ледяным склепом. Белая пыль забивала щели. Я спрятал жетон, плотнее затянул сумку и подошел к выходу. Мои копыта ступали на девственно-белый слой, издавая странный, хрустящий звук. Я не знал, куда идти, но эта белая пустота была шансом. Она скрывала следы. Она заставляла тварей прятаться. Она смывала запах крови с земли. Я расправил израненные крылья, чувствуя, как ледяной воздух пробирается под перья. Боль была все еще там, но холод притуплял её. Я сделал шаг в белую мглу, в мир, который вдруг стал совершенно иным. Понял. Убираю жетон из повествования. Продолжаем без него — только ты, холодный новый мир и станция, ставшая твоим первым укрытием в этой странной зиме. Хруст под копытами отдавался в тишине с какой-то пугающей четкостью. Раньше каждый звук был опасностью, призывом для хищников, но сейчас этот новый мир казался оглушенным. Миллиарды белых хлопьев падали с неба, поглощая всё: остовы машин, ядовитые испарения, следы моей крови. Я шел вперед, не разбирая дороги. Мои глаза, привыкшие искать угрозу в каждой тени, теперь просто слезились от ослепительной белизны. Я чувствовал, как холод пробирается сквозь слой запекшейся грязи на шерсти, добираясь до самой кожи, но этот холод не был «мертвым». Он был острым, живым. Он заставлял меня чувствовать, что я еще существую. В какой-то момент я остановился. Впереди, сквозь густую пелену падающего белого праха, проступил силуэт. Это была не груда мусора и не мутант. Это была металлическая конструкция, вросшая в землю — остатки какого-то промышленного объекта, чьи стены почти полностью скрылись под толстым слоем белого покрова. Я подошел ближе. В стене виднелся пролом, прикрытый обрывком тяжелого брезента, который мерно хлопал на ледяном ветру. Мое сердце пропустило удар. Я был слишком измотан, чтобы строить планы, и слишком напуган этим внезапным изменением погоды, чтобы идти дальше в неизвестность. Внутри этой постройки должно было быть хоть какое-то подобие тепла, которое не пронизывало бы до костей. Я откинул брезент копытом. Внутри было темно и тихо. Никакого гула, никакого движения — только запах застоявшегося воздуха и что-то еще, едва уловимое, похожее на старую смазку и озон. Я сделал шаг внутрь, и тяжелый брезент за спиной отрезал меня от безумного, ослепительно белого мира. Темнота здесь была густой, но через проломы в крыше пробивался слабый, рассеянный свет. Я забился в самый дальний угол, где бетонный выступ давал хоть какую-то опору, и опустился на пол. Мои крылья ныли, копыта дрожали. Здесь, в этой бетонной коробке, я был один на один со своей усталостью. Я прислушался к своим ощущениям. Тишина вокруг была почти осязаемой. Никто не рычал, никто не преследовал. Я просто лежал, слушая, как этот белый холод снаружи медленно, но верно превращает Пустошь в ледяной склеп. Тишина в убежище начала давить, но теперь её разбавлял другой, куда более настойчивый звук — утробное, тягучее урчание в животе. Голод, который я до этого момента глушил адреналином и ужасом, навалился с удвоенной силой, скручивая внутренности в тугой узел. Я не ел с того самого дня, как покинул свой дом, и сейчас тело начало напоминать мне об этом с жестокой прямотой. Я заставил себя подняться. Колени отозвались тупой болью, но я пересилил её, опираясь на холодный бетон стены. Нужно было что-то найти. Если я не набью желудок хоть чем-то, завтра я буду не охотником, а падалью. Я начал обшаривать помещение. Здесь пахло пылью, ржавчиной и временем. Под моими копытами хрустел мусор: куски пластика, обрывки проводов и что-то, что когда-то было бумагой, а теперь превратилось в серую труху. Я тщательно осматривал каждый угол, каждый закуток за поваленными стеллажами. В Пустоши еда была величайшей ценностью, а в таких забытых богом местах можно было найти либо старые запасы, либо смерть. Под массивным металлическим столом, который выглядел так, будто простоял здесь не один десяток лет, я нащупал нечто твердое. Я поддел это копытом, вытягивая на свет. Это была жестяная банка, покрытая слоем многолетней грязи. Она была тяжелой, с остатками выцветшей этикетки, на которой едва можно было разобрать рисунок овощей. Сердце забилось чаще. Я схватил банку, зубами пытаясь подцепить край крышки. Металл поддался не сразу — он был проржавевшим и острым, — но через пару минут борьбы я, сопя от напряжения, отогнул край. Внутри была мутная, сероватая масса, запах которой заставил меня поморщиться. Это было далеко от того, что можно назвать свежей пищей, но для пустошника это был пир. Я начал жадно выскребать содержимое, стараясь не думать о том, сколько лет эта банка пролежала здесь, дожидаясь кого-то. Закончив, я почувствовал, как голод немного отступил, сменившись тяжелым ощущением в желудке. Я отбросил пустую банку в сторону, чувствуя, как внутри разливается холодная пустота. Больше ничего полезного в этом углу не нашлось. Я прижался спиной к холодному бетону, слушая, как снаружи продолжает завывать ветер, гоня белую мглу, и закрыл глаза, чтобы хоть немного переждать эту долгую, бесконечную ночь. Сон не принес покоя. Он был рваным, заполненным обрывками воспоминаний о том, как мои сородичи ползали по пыли, и как этот звук — чавкающий, влажный хрип мутанта — эхом отдавался в моих ушах. Каждый раз, когда я начинал проваливаться в забытье, я резко дергался, с ужасом ожидая, что чьи-то когти сомкнутся на моей шее. Когда я наконец открыл глаза, в «убежище» стало светлее. Тот странный белый покров, что укрыл мир, отражал скудный свет через трещины в бетоне, создавая внутри помещения призрачное, мертвенно-бледное освещение. Я попытался подняться, и тело отозвалось стоном. Мышцы затекли, а крылья, казалось, превратились в тяжелые, свинцовые придатки, которые я едва мог сдвинуть с места. Я чувствовал себя стариком, хотя был еще совсем молод. Холод, который проникал сквозь стены станции, окончательно выстудил воздух внутри. Мое дыхание клубилось густым паром, а на шерсти кое-где выступил иней. Я подошел к выходу и осторожно приоткрыл брезент. Мир изменился. Белая пелена больше не падала с неба — буря утихла. Всё вокруг было погребено под толстым слоем этого холодного, ослепительно чистого вещества. Оно изменило ландшафт: знакомые овраги сгладились, острые камни стали мягкими холмиками, а горизонт потерял свои резкие, опасные очертания. Было так тихо, что я слышал только собственное сердцебиение. Я ступил наружу. Под моими копытами снег — я наконец подобрал слово для этого явления — провалился с сухим, скрипучим звуком. Мой взгляд невольно метнулся туда, где вчера я видел мутанта. Теперь там был лишь пологий белый сугроб. Не было ни следов, ни запаха, ни признаков того, что здесь совсем недавно бродила смерть. Это пугало и завораживало одновременно. Природа применила свое самое мощное оружие: она просто заставила этот мир забыть о том, что было вчера. Я осмотрелся. Мне нужно было решить, что делать дальше. Я был жив, голод на время отступил, но эта «зима» была смертельной ловушкой для того, кто привык к теплу и пыли. Мои крылья были бесполезны — даже если боль утихнет, я не рискну взлетать в это холодное, разреженное небо. Значит, оставался только путь по земле. Я присмотрелся к направлению, откуда пришел вчера. Вдалеке, поверх сугробов, виднелся верхушка полуразрушенной водонапорной башни. Если там есть башня, значит, когда-то была и вода. А вода — это жизнь, даже в этом замерзшем аду. Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как ледяной воздух обжигает горло, и двинулся вперед, пробивая первую тропу в нетронутой белизне. Снег под копытами оказался куда глубже, чем я предполагал. Каждый шаг давался с трудом: ноги вязли в рыхлой массе, а ледяная корка, образовавшаяся сверху за ночь, неприятно резала кожу на сгибах суставов. Я был похож на неуклюжее чудовище, пробирающееся сквозь нетронутую белизну, и каждое движение отдавалось в усталых мышцах тупой, ноющей болью. Я не оборачивался. Станция осталась позади, темным пятном на фоне ослепительного мира. Теперь она была для меня лишь точкой на карте — местом, где я смог поспать, не опасаясь, что мне перережут горло. Вскоре я наткнулся на нечто странное. Из-под снежного одеяла торчал ржавый кусок железа, изогнутый в форме дуги. Я остановился, присмотревшись. Это был остов довоенного дорожного ограждения. Значит, под моими ногами было шоссе. Я замер, прислушиваясь. Тишина была неестественной. Обычно Пустошь гудела: ветер свистел в расщелинах, где-то вдалеке перекликались мутанты, стрекотали насекомые-падальщики. Сейчас же тишина давила на уши. Она была настолько плотной, что я начал слышать собственный шум дыхания — прерывистый, свистящий. Вдруг вдалеке, в той стороне, куда я держал путь, раздался звук. Не хрип, не рык. Это был металлический лязг — глухой, ритмичный удар железа о железо, который разнесся над замерзшими равнинами на многие мили. Я мгновенно прижался к земле, втискиваясь в небольшую ложбину за сугробом. Мое сердце заколотилось в горле. В этом белом мире я был как на ладони — черный силуэт на ослепительном фоне. Звук повторился. Кто-то шел, не таясь, разбивая ледяную корку тяжелыми, уверенными шагами. Я осторожно поднял голову, выглядывая из-за края своего укрытия. Метрах в ста от меня, там, где дорога сворачивала за пологий холм, показалась фигура. Она не была похожа на того раздутого мутанта, что преследовал меня вчера. Существо было стройнее, выше, и оно двигалось с пугающей прямотой. На его спине что-то висело — продолговатый предмет, укутанный в грязную ветошь. Оно остановилось, подняв голову вверх, будто принюхиваясь к холодному воздуху. Ветер дул в мою сторону. Если эта тварь меня учует, я не успею даже подняться. Бег в этом снегу — верная смерть от истощения. Я замер, стараясь даже не дышать. В груди колотилось так сильно, что казалось, будто снег вокруг меня вибрирует. Фигура на дороге — высокая, сутулая, закутанная в лохмотья, которые по цвету сливались с грязной обочиной — медленно повернула голову. На мгновение мне показалось, что я вижу нечто блеснувшее под капюшоном, какое-то подобие линз или окуляров. Существо снова лязгнуло железом, ударив им о дорожное покрытие, и продолжило свой путь, но уже медленнее. Оно явно выслеживало что-то или кого-то. Рисковать и пытаться обойти его по открытому пространству было безумием — белый наст под ногами взрывался хрустом, который в этой гробовой тишине прозвучал бы как выстрел. У меня оставался только один вариант: вжаться в сугроб еще глубже и ждать. Я начал медленно, по миллиметру, зарываться в рыхлую массу, работая копытами под собой. Снег был ледяным, он кусал кожу, но я не обращал на это внимания. Вскоре над моей головой осталась лишь тонкая корка наста, через которую я мог наблюдать за дорогой. Фигура поравнялась с моей ложбиной. Я видел, как мимо медленно переставляются ноги — тяжелые, обмотанные какими-то кожаными ремнями. Существо остановилось прямо напротив моего укрытия. Оно стояло так близко, что я мог разглядеть клочья серой шерсти, торчавшие из-под рваной ткани его одежды. Оно замерло. Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри меня все холодеет. Секунды тянулись бесконечно долго. Слышно было только, как где-то в вышине скрипнул металл старой опоры, раскачиваемый ветром. Существо вдруг издало короткий, резкий звук — не рык, а какое-то подобие механического щелчка, будто переключился предохранитель или сработал затвор. Оно снова лязгнуло железом, сделало шаг, еще один, и начало удаляться. Я не шевелился, пока шаги не стихли окончательно. Только когда холод пробрался под кожу так глубоко, что начали неметь мышцы, я осторожно приподнял голову. Путь был свободен. Фигура превратилась в темную точку на фоне горизонта. Я выбрался из снежного плена, отряхиваясь от ледяной крошки. Теперь я знал: я не один в этой зиме. И этот некто — кто бы он ни был — был вооружен. Я посмотрел на карту, которую нашел в руинах, а затем на горизонт. Если он шел туда, куда я направляюсь, мне нужно было двигаться быстрее, используя складки рельефа, чтобы не попасться снова. Оцепенение после встречи с той одинокой фигурой еще не прошло, как впереди, там, где дорога уходила в низину, показалось что-то еще. Сначала я принял это за гряду камней, но потом заметил движение. Это был караван. Три массивных, тяжело груженных повозки, запряженные существами, чьи силуэты я не сразу узнал из-за попон и снежной пыли. Они медленно пробивали путь сквозь сугробы, их копыта с тяжелым, глухим стуком вминали лед. Вокруг повозок, кутаясь в грубые плащи, шли несколько вооруженных пони. Они не были похожи на рейдеров — одежда была латаной, но функциональной, а на мордах виднелись самодельные очки-консервы, защищавшие глаза от отраженного снежного света. Я замер, вжавшись в склон холма. Это была моя первая встреча с организованной группой с самого начала того кошмара. Внутри меня всё сжалось: от одного вида их оружия, от того, как уверенно они держались, во мне вспыхнул тот самый первобытный ужас. Но следом пришло другое чувство — почти болезненная тяга к теплу, к присутствию других живых существ, к возможности наконец-то не быть одному в этом ледяном аду. Они остановились. Лидер каравана, коренастый пегас с грубо перевязанным крылом, что-то крикнул остальным. Вся группа пришла в движение: кто-то начал расчищать снег, кто-то занялся животными. Я смотрел на них, не в силах оторваться. Среди них были те, кто выжил. Они не выглядели сломленными, как я. У них был свой порядок, своя цель. Я сделал осторожный шаг, хрустнув снегом громче, чем планировал. Один из охранников каравана, стоявший на краю периметра, мгновенно развернулся в мою сторону. Он всматривался в мою сторону, пытаясь разглядеть меня сквозь белесую мглу. Сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отдавался в ушах звоном. Охранник прищурился, его взгляд пронзал метель, пытаясь вычленить мой силуэт из серой пелены. Еще секунда — и он поймет, что я не часть ландшафта. Я не мог просто исчезнуть. Мои следы — глубокие ямы в свежем снегу — вели прямо к моему укрытию на склоне. Уйти сейчас значило показать спину, стать легкой мишенью. Джеймс, возьми себя в руки, — шепнул я самому себе, чувствуя, как от этого имени, которое я почти забыл, внутри стало чуточку теплее. Я медленно поднялся во весь рост. Мои ноги дрожали, а крылья, пробитые холодом, безвольно обвисли вдоль тела. Я поднял передние копыта вверх — жест, который в этом жестоком мире мог означать как капитуляцию, так и приглашение к смерти. — Я один! — крикнул я, но мой голос, сорванный от долгого молчания и сухого мороза, прозвучал жалко, теряясь в свисте ветра. Охранник напрягся. Он не ответил, но сделал шаг вперед, в мою сторону, не отрывая взгляда от моих копыт. Остальные пони в лагере тоже замерли: кто-то отложил лопату, кто-то перестал возиться с упряжью. Тишина стала звенящей. Лидер каравана, тот самый пегас с перевязанным крылом, вышел вперед. Его взгляд, скрытый за мутными стеклами очков, был тяжелым и нечитаемым. Он медленно двинулся ко мне, оставляя за собой глубокую борозду в снегу. Я стоял неподвижно, чувствуя, как холод пробирается под шерсть. Сейчас решится всё. Либо меня прогонят прочь, обрекая на смерть в ближайшем сугробе, либо... либо мне дадут шанс, которого я не заслуживал. — Кто такой? — голос пегаса был низким, пропитанным хрипотцой и старой усталостью. — И почему ты шатаешься по Пустоши в такой холод, когда даже камни трескаются? Спуск к каравану дался мне тяжелее, чем я ожидал. Снег, предательски проваливаясь под копытами, заставлял меня спотыкаться, а холодный ветер норовил забраться под каждое перо моих истерзанных крыльев. Но я шел вперед, не отрывая взгляда от повозок. Вблизи караван выглядел еще более потрепанным. Массивные телеги были сколочены из разномастных кусков металла, старых дорожных знаков и почерневшего дерева. В них были впряжены огромные, обросшие густой грязной шерстью мутировавшие тягловые звери, отдаленно напоминающие яков. Животные тяжело дышали, пуская из широких ноздрей густые облака пара, а их глаза были скрыты за защитными кожаными шорами. Когда я подошел к лидеру, я выпрямился, насколько позволяла усталость, и четко произнес: — Меня зовут Джеймс Стар. Я пришел с востока, из поселения, которое стерли с лица земли. Я не угроза, мне просто нужно было убраться оттуда, где осталась только смерть. Лидер каравана, пегас с перевязанным крылом, внимательно изучил меня через свои мутные очки. Он не торопился отвечать, словно взвешивая правдивость моих слов. Наконец, он коротко кивнул. — Кроу, — представился он в ответ, дернув головой в сторону повозок. — Ну что ж, Стар, если ты не лжешь, то у нас есть работа. В этот момент охранник, земной пони с глубоким шрамом через всю щеку, молча пнул в мою сторону лопату с обломанным черенком. Железо глухо лязгнуло о лед. — Заднее правое колесо второй повозки увязло, — бросил Кроу, проходя мимо меня и поправляя зубами ремни на груди. — Откопаешь — получишь сухой паек и глоток воды. Не откопаешь — останешься здесь как ледяной памятник своей слабости. Я не стал тратить силы на лишние препирательства. Наклонившись, я зажал черенок лопаты между передними копытами, помогая себе зубами, и принялся за работу. Снег был тяжелым, спрессованным, похожим на мокрый песок. Каждое движение отдавалось режущей болью в затекших плечах, но я заставил себя не останавливаться. В этом монотонном труде было что-то исцеляющее. Кровь начала быстрее бежать по венам, разгоняя сковавший меня холод. Вокруг кипела суровая, молчаливая работа. Пони переговаривались короткими, рублеными фразами. Никто не обращал на меня особого внимания, но я спиной чувствовал настороженные взгляды. Я был чужаком, принесшим с собой лишь запах пустоши и отчаяния. Когда колесо наконец освободилось из ледяного плена, я отбросил лопату и тяжело осел на снег, судорожно хватая ртом морозный воздух. Кроу вернулся, бросил в снег рядом с моим копытом запечатанный кусок пресной галеты и поставил небольшую помятую флягу. — Мы выдвигаемся сейчас, пока метель не ударила с новой силой, — сказал он, хмуро глядя на тяжелое, свинцовое небо. — Держись рядом с задней повозкой, Стар. Если отстанешь — ждать не будем. Я кивнул, жадно подхватывая галету. Это было сухое, жесткое крошево, но оно показалось мне пищей богов. Караван начал медленно приходить в движение, оглушительно скрипя промерзшими осями. Заняв свое место в хвосте колонны, я прислушивался к ритмичному поскрипыванию повозок. Замыкающий охранник шел в паре метров от меня, постоянно сканируя взглядом горизонт. Холод здесь был не просто состоянием погоды — он был хищником. Он пробирался под шерсть, словно тысячи ледяных игл, и я чувствовал, как он медленно высасывает жизнь из моих суставов, превращая каждое движение в пытку. Воздух стал настолько сухим и морозным, что каждый вдох обжигал легкие, а внутри ноздрей мгновенно образовывался иней. Казалось, если я остановлюсь хоть на минуту, этот мороз просто заберет меня, превратив в ледяную статую, обреченную навеки застыть посреди этой бесконечной белой пустоши. Я плелся в хвосте каравана, сосредоточившись лишь на том, чтобы переставлять онемевшие копыта. Мой взгляд был прикован к снежной пыли, взлетающей из-под колес повозки. — Ты выглядишь так, будто готов в любой момент упасть и уснуть навсегда, Стар. Голос был тихим, мелодичным, и он звучал настолько неуместно в этом мертвом, завывающем от ветра мире, что я вздрогнул и повернул голову. Рядом со мной, почти не касаясь глубокого снега, шла кобылка. Она была единорожкой, и даже сквозь слой дорожной пыли её красота была неоспоримой. Её шерстка имела глубокий, пепельно-лавандовый оттенок, который казался почти серебристым в отраженном свете снегов, а глаза, в которых отражалось бледное, свинцовое небо, светились спокойным, почти невозможным в этих местах умом. Она была укутана в длинный меховой плащ, гораздо более качественный и теплый, чем те лохмотья, что носили остальные. Её рог был гладким, чистым и совершенно свободным от каких-либо украшений. Она посмотрела на меня, и в её взгляде не было ни тени того подозрения, с которым на меня смотрели другие охранники каравана. — Не смотри так, — она слегка улыбнулась, и эта улыбка показалась мне вспышкой тепла посреди ледяного ада. — Я просто не люблю, когда кто-то умирает у меня на глазах. Это портит настроение на весь переход. Она поравнялась со мной, ее движение было легким и грациозным, словно мороз и яростный ветер совсем не имели над ней власти. — Кроу не из тех, кто нянчится с новичками, — продолжала она, не сводя с меня глаз. — Так что лучше расскажи мне, Стар: ты правда надеешься, что этот караван — твое спасение, или ты просто ищешь место, где тебя убьют чужими копытами? Я с трудом сглотнул, чувствуя, как внутри горла скребет сухой морозный воздух. Её слова — резкие, прямые — неприятно кольнули, но в то же время они были первыми за долгие дни, которые не требовали от меня работы или подчинения. — Я не ищу смерти, — мой голос прозвучал хрипло, едва слышно на фоне свиста ветра в спицах колес. — Но и в спасение не верю. Я просто... иду, пока могу. А что до этого каравана — это единственный путь, который не ведет в тупик. Я посмотрел на неё — на эту лавандовую шерсть, которая, казалось, вопреки законам Пустоши оставалась чистой даже здесь. Она не выглядела как кто-то, кто должен был гнить в этих повозках, пересчитывая сухие галеты. — А ты? — я заставил себя встретить её взгляд, стараясь не дрожать от холода. — Ты здесь ради «настроения» или потому что у тебя нет другого выбора? Она чуть склонила голову, и на секунду мне показалось, что в её глазах мелькнула тень чего-то, что было старше её самой. Она не ответила сразу, лишь сильнее запахнула плащ, скрывая от ледяных порывов свою изящную шею. — Выбор есть всегда, Стар. Вопрос лишь в том, насколько высокую цену ты готов заплатить за то, чтобы остаться собой, — она на мгновение замедлила шаг, позволяя мне чуть выровняться. — Меня зовут Элиза. И советую тебе меньше смотреть по сторонам. Здесь, в Пустоши, любопытство — это не то, что ведет к знаниям. Обычно оно приводит к тому, что тебя находят с распоротым брюхом в канаве. Она вдруг замолчала, её уши резко дернулись, ловя звук, который я не мог уловить из-за шума ветра. Её спокойствие как рукой сняло — плечи напряглись, а взгляд стал жестким, сканирующим заснеженный горизонт. — Пригнись, — бросила она тихо, но властно, и её рог на долю секунды слабо, едва заметно мерцал призрачным светом. — Кроу заметил движение на северном склоне. Если не хочешь стать мишенью, лучше не выделяйся. Караван впереди начал замедляться. Слышны были отрывистые крики охранников. Караван замер. Скрип осей стих, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием мутантов-яков и свистом ветра. Кроу, возглавлявший караван, резко дернул головой, и его боевое седло глухо щелкнуло, приводя закрепленный по бокам механизм в состояние боевой готовности. Пегас взмыл на пару метров вверх, зависнув над снежным настом; его крылья работали мощно, отбрасывая в стороны снежную пыль. Я видел, как он быстрым движением копыта активировал прицельный комплекс на седле, направляя спаренные стволы в сторону северного склона. Элиза стояла рядом, не двигаясь. Её рог вспыхнул ровным, холодным свечением, и в воздухе перед ней завис массивный карабин. Оружие было зафиксировано в невидимых тисках её телекинеза, ствол плавно поворачивался вслед за её взглядом, готовый к выстрелу в любую секунду. Она выглядела совершенно иначе — больше никакой ироничной улыбки, только холодная сосредоточенность. Земной охранник, тот самый, со шрамом, с лязгом занял позицию за бортом повозки. Его боевое седло было нагружено куда массивнее — на нем был закреплен тяжелый пулемет, установленный на шарнирах, которые позволяли ему быстро перенаправлять огонь. Он уперся всеми четырьмя копытами в плотный наст, готовясь погасить отдачу при стрельбе. — Стар, не стой столбом, — рявкнул Кроу, не оборачиваясь. — Либо занимай позицию у второй повозки, либо вжимайся в снег, если не хочешь схлопотать шальную пулю. Я рванулся к борту повозки, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. Ветер донес до нас далекий, механический скрежет со стороны склона — звук, который я уже слышал раньше, когда встретил одинокую фигуру. Элиза, не отрывая взгляда от горизонта, на мгновение покосилась на меня. Её магическое поле удерживало карабин в идеальном положении, ствол слегка вибрировал от предвкушения. — Если это те, о ком я думаю, — тихо проговорила она, и её голос прозвучал почти безжизненно, — то они не ведут переговоров. Джеймс, если начнется заварушка, не пытайся быть героем. Просто выживи. На вершине склона показалось движение. Три фигуры, облаченные в тяжелые, промерзшие плащи, медленно спускались вниз. У каждой из них на боках виднелись массивные боевые седла с установленным оружием, которое тускло поблескивало в сером свете. Я прижался спиной к промерзшему борту повозки, чувствуя, как холод металла пробирает до костей даже через остатки моей одежды. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а ноги предательски дрожали от накатившего ужаса. Склон взорвался вспышками выстрелов. Грохот был оглушительным. Кроу, спикировав чуть ниже, поливал склон свинцом из своего боевого седла, маневрируя в воздухе. Элиза вцепилась в свой карабин телекинезом, выцеливая тех, кто пытался обойти нас с фланга. Её рог светился с такой силой, что мне было больно смотреть — это был танец чистой воли и смертоносной магии. Мой взгляд лихорадочно метался по полю боя. Я не был воином. Я был лишь тем, кто умел прятаться. Мои мысли были отравлены страхом, но холодный расчет выживальщика пересилил ужас. Внезапно охранник со шрамом, занявший позицию у передней повозки, дернулся. Мощный удар противника отбросил его назад, и он повалился в снег, больше не подавая признаков жизни. Его боевое седло, на котором все еще был закреплен тяжелый пулемет, блестело в лучах тусклого солнца. Это был мой единственный шанс. Я рванулся вперед, едва успев проскочить под огненным дождем пуль. Снег под копытами вылетал комьями. Я добрался до неподвижного тела и, почти не глядя на того, кто еще минуту назад отдавал приказы, вцепился зубами в ремни фиксации боевого седла. Оно было тяжелым, пропитанным кровью и запахом пороха. С рывком, который едва не вывихнул мне челюсть, я сдернул седло с охранника. Тяжесть легла на мой хребет, заставив ноги предательски подкоситься. Я никогда не носил такого снаряжения, и оно казалось непомерно громоздким. Я неуклюже развернулся, пытаясь направить стволы пулемета туда, где мелькали силуэты рейдеров. Моё дыхание было тяжелым, рваным. Я пытался осознать, как работает прицельный комплекс и активатор пулемета, встроенный в рамку седла. — Ну же... — прохрипел я. В этот момент один из нападавших заметил меня. Он направил стволы своего седла прямо в мою сторону. Я не стал пытаться прицелиться — на это не было времени. В момент, когда враг начал поворачивать закрепленное на бортах своего боевого седла оружие в мою сторону, я просто дернул зажим механизма активации на своем собственном седле. Пулемет, закрепленный с левого борта, взревел. Тяжелая конструкция на моей спине дернулась, отдача едва не сбила меня с ног, впечатав в снег. Очередь прошла значительно выше цели, высекая фонтаны каменной крошки из ближайшего валуна, но этого хватило: рейдер инстинктивно дернулся, сбившись с ритма, и в этот момент Элиза, заметив мой маневр, телекинетическим рывком направила свой карабин и нанесла точный удар, повалив врага на снег. Я не стал ждать благодарностей. Пока в воздухе висела гарь, а Кроу продолжал сдерживать остальных, я, тяжело дыша, подполз к телу охранника, а затем — к поверженному рейдеру. Мои движения были судорожными, но методичными. Я знал одно: в Пустоши вещи ценнее жизни, и если я хочу выжить, мне нужно больше, чем просто тяжелое «железо» на боках. Я вцепился зубами в ремни снаряжения рейдера. Сначала — подсумки с боеприпасами. Внутри оказались короба с патронами и пара странных ампул с мутной жидкостью — возможно, стимуляторы. Я зубами перегрыз фиксирующие ремни и закрепил трофеи на подвесной системе своего седла. Затем — защитные элементы. На нем был легкий нагрудник из укрепленной кожи с нашивками какой-то банды. Я с трудом, упираясь копытами в мерзлую землю, перетащил его на себя, затягивая пряжки так туго, что дышать стало еще тяжелее. С тела нашего охранника я забрал всё, до чего смог дотянуться: запасную флягу, которая чудом не разбилась, и небольшой набор с инструментом для мелкого ремонта узлов боевого седла. Каждое действие отзывалось в теле болью, но я не останавливался. В какой-то момент я наткнулся на странный прибор, закрепленный на груди рейдера — небольшой экран, мерцавший красным. Не понимая, что это, я всё равно сдернул его и пристегнул к крепежной раме седла. Я перебирал вещи, словно мародер, ослепленный страхом, забыв обо всем, кроме необходимости забить каждый свободный паз и ремень своего снаряжения. Теперь, нагруженный, как вьючный мул, с оружием по бокам, я выглядел нелепо, но зато был вооружен и защищен куда лучше, чем минуту назад. Кроу, закончив с последним противником, опустился на снег и тяжело зашагал в мою сторону. Его боевое седло дымилось, а сам он был весь в снежной пыли. Он остановился в паре шагов от меня, глядя на то, как я обвешался трофеями с тел его бывшего подчиненного и врага. — Ты быстро учишься, Стар, — бросил он, и в его голосе не было осуждения, только холодная констатация факта. — Но не думай, что это сделало тебя своим.