Fallout Equestria: Bloodstar

Моя жизнь превратилась в бесконечное повторение одного и того же алгоритма, где дни сливались в серую полосу, разрываемую только вспышками насилия. Всё подчинялось циклу. Библиотека с её пыльными страницами была лишь способом дождаться очередного приказа, а возвращение в квартиру — переходом из одной клетки в другую. Лира... она стала частью этого механизма. Когда у неё начиналась течка, во мне просыпался лишь инстинкт, холодный и сухой. Я брал её, не чувствуя ничего, кроме физиологической разрядки, которая на короткое время притупляла зудящее внутри беспокойство. Она была для меня как безопасная гавань, в которой я лишь временно сбрасывал напряжение, но не душу. В этих актах не было близости, лишь похоть, такая же простая и примитивная, как голод. А потом приходили они — приказы Республики. И городская тишина мгновенно сменялась скрежетом металла и криками. Моя «работа» стала чем-то большим, чем просто ликвидация целей. Теперь я искал в этом не эффективность, а выход для того тьмы, что скопилась внутри. Зачистки перестали быть быстрой процедурой. Я начал растягивать удовольствие. Когда поселение рейдеров падало, я не спешил уходить. Я искал тех, кто остался в живых, и превращал их последние часы в затяжной, мучительный процесс. Пытки стали моим личным искусством. Я научился вытягивать из них всё: мольбы, проклятия, признания, слезы. Я глумился над ними, смакуя каждую секунду их агонии, видя в их глазах отражение той же безнадежности, что когда-то поглотила меня. Это было болезненное зеркало: они видели во мне монстра, а я видел в них лишь материал, на котором можно выместить всё, что я запрещал себе чувствовать в обычные дни. После такого я возвращался в город, смывал кровь, надевал чистую форму и снова шел в библиотеку или к Лире. И никто, даже офицеры, выдававшие деньги, не видел, что под маской дисциплинированного пегаса скрывается нечто, что давно перестало быть пони. Я был машиной, которая научилась чувствовать вкус чужих страданий, и этот вкус был единственным, что заставляло меня чувствовать себя по-настоящему живым в этом выжженном мире. В штабе царила непривычная тишина. Никто не обсуждал карты, никто не спорил о маршрутах — только мертвый треск ламп над головами да спертый воздух, пропитанный табаком и тревогой. Нам выложили всё как есть: Культ Солнца. Они бы сгнили в своей фанатичной вере, если бы не их численность, железная дисциплина и безумие, которое заставляло их идти на смерть без тени сомнения. Отчеты разведки бросали в дрожь: эти фанатики не просто воевали, они стирали поселения с лица земли, используя своих «смертников» — пони, обвешанных самодельной взрывчаткой. Республика получила данные: культисты готовят полномасштабное наступление. Война была неизбежна, и нам дали приказ ударить первыми. — Цель — бывший Кантерлот, — голос командира резанул по ушам, сухой и жесткий. — Это их цитадель. Если не выжжем это гнездо сейчас, завтра от Республики останется только пепел. Батальон выступает на рассвете. Наш путь превратился в бесконечное испытание. Огромная колонна, растянувшаяся на мили: скрипучие повозки, доверху набитые боеприпасами, тяжело дышащие брамины и тысячи копыт, вбивающих мерзлый грунт. Мы шли не на очередной рейд — мы шли на войну. Дорога была адом. Мы пробивались сквозь Пустошь, словно через живую плоть. Мелкие шайки рейдеров, надеявшиеся на легкую добычу, гибли под нашим огнем, даже не успев понять, что случилось. Мы расстреливали их на ходу, превращая в кровавые пятна на снегу. Мутанты, привлеченные запахом нашего каравана, лезли прямо на линии пулеметного огня, игнорируя потери. Случались и серьезные столкновения: однажды мы попали в засаду профессиональных работорговцев, занявших высоту. Бой был долгим, тяжелым, с потерями, но мы перебили их всех, не оставив в живых никого — таков был приказ. Каждый километр давался кровью. Мы спали урывками, в обнимку с оружием, постоянно ожидая подвоха. Культ Солнца оставил по пути достаточно «подарков»: замаскированные фугасы на дорогах разносили повозки в щепки, а по ночам в лесах и руинах за нами следили горящие глаза фанатиков-разведчиков. Наконец, впереди проступили изломанные, уходящие в свинцовое небо шпили Кантерлота. Город выглядел как гигантское, забытое всеми кладбище, где среди руин зловеще мерцали костры культа. Я проверил свое боевое седло: ленты плотно пригнаны, пулеметы смазаны, гранаты наготове. Я смотрел на эти руины, чувствуя, как внутри разгорается ярость. Командир отдал приказ: повозки укрыть в низине, батальону — развернуться в цепь. Впереди нас ждал город-ловушка, полный безумцев с зажженными фитилями в зубах. Я с силой расправил крылья, чувствуя тяжесть брони на спине, и глубоко вдохнул промерзший воздух. Командир не был самоубийцей, и мы не собирались бежать в пасть зверя. Остановившись в километре от внешнего кольца разрушенных стен, там, где город превращался в хаос из битого камня и старых фундаментов, мы заняли позиции. С нашей позиции Кантерлот казался мертвым. Ни движения на стенах, ни криков — только дым от костров, лениво поднимающийся в неподвижный морозный воздух. Но этот покой был фальшивым. Культ Солнца знал, что мы идем; они ждали нас в своих укрепленных гнездах. Командир собрал офицеров и старших групп у центральной повозки. Карту разложили прямо на ящиках с амуницией. — Никаких рискованных вылазок в открытую, — отрезал он, глядя на нас тяжелым взглядом. — Кантерлот — это лабиринт. Они явно подготовили там «сюрпризы», начиная от фугасов и заканчивая смертниками, которые ждут, пока мы окажемся в узком проходе. Мы потратили два дня на разведку. Я был одним из тех, кто поднимался в небо, чтобы кружить на пределе видимости, не приближаясь к стенам. С высоты город выглядел как разбитая стеклянная игрушка. Мы высматривали слабые места: где осыпались стены, где есть подземные стоки, через которые можно просочиться в тыл, где скапливаются их основные силы. Моя работа была — не просто летать, а отмечать. Я видел, как группы фанатиков в желтых балахонах методично укрепляли проходы, как они закладывали заряды под своды старых арок, готовя обвалы. Они действовали странно организованно, без суеты. Когда мы вернулись, стало ясно: штурм будет кровавым. Батальон разбился на малые группы. Наша задача была не штурмовать ворота, а просочиться через проломы в северной стене, где руины создавали естественную тень. Я проверил свое снаряжение. В этот раз я взял больше зажигательных гранат. Если уж нам придется выкуривать их из подвалов и узких переулков, то огонь будет лучшим аргументом. Мы готовились медленно, дотошно, как палачи перед казнью. Каждая повозка была перепрятана, каждый боец знал свой сектор. На третью ночь, когда луна скрылась за тяжелыми тучами, мы начали движение. Мы двигались короткими перебежками, от укрытия к укрытию, стараясь не шуметь. Повозки остались далеко позади, мы несли на себе только то, что могло понадобиться в ближнем бою. Мы остановились в километре от стен, где мертвый Кантерлот скалился на нас обломками своих некогда величественных шпилей. Город молчал, но это было молчание хищника, затаившегося в тенях. Культ Солнца ждал. Они жаждали нашей крови, чтобы залить ею свои алтари. Командир разложил карту на гнилых досках повозки. Его глаза, изрезанные шрамами, горели холодным огнем. — Они превратили этот лабиринт в мясорубку, — его голос звучал как хруст костей под копытами. — Каждый перекресток заминирован, каждая арка — это склеп. Но мы не пойдем к ним в гости через парадный вход. Мы вскроем это гнездо изнутри, как гнойник. Два дня я был прикован к небу. Мои крылья ныли от перенапряжения, но я не смел снизиться. С высоты Кантерлот выглядел как разбитый череп древнего божества. Я видел фанатиков в золотых балахонах, снующих по руинам. Они устанавливали смертоносные заряды под сводами, готовые похоронить нас под тоннами бетона. Я помечал каждую точку, каждую тень, где блестел металл их адских машин. Кантерлот превратился в сеть укрепленных огневых точек, соединенных пробитыми в стенах проходами. Культисты были вооружены до зубов: боевые седла с установленными пулеметами и автоматическими винтовками, изъятыми с довоенных складов, били с каждого этажа. Свист пуль, рикошетивших от камня, сливался в нестройный хор смерти. Но самым страшным были их пегасы. Они взлетали из руин, как золотые искры из костра — фанатики-смертники, чьей единственной целью было врезаться в нас, активировав свои пояса со взрывчаткой. Небо превратилось в свалку из перьев, дыма и горящего мяса. Мы постоянно маневрировали, сбивая их на подлете, но риск был колоссальным: один пропущенный камикадзе мог превратить наш отряд в облако пыли. Мы разбились на малые группы — серые призраки. Мое боевое седло было подогнано до миллиметра: два крупнокалиберных пулемета по бокам, ленты с разрывными патронами и подвески с зажигательными фугасами. Я чувствовал себя не просто пегасом, а самой Смертью, закованной в сталь. Третья ночь пришла с густым, как деготь, туманом. Мы начали движение, просачиваясь через пролом в северной стене, как яд в кровь. Как только мы оказались внутри, начался настоящий ад. Первый патруль Культа даже не успел осознать, что произошло. Мои пулеметы ожили, изрыгая свинцовый дождь. Очередь разрывала их балахоны, превращая плоть в розовую взвесь, которая мгновенно застывала на ледяных стенах. Один из смертников дернулся, пытаясь активировать пояс, но я сработал быстрее — удар копыта по основанию черепа, и его голова превратилась в кровавое месиво. Мы продвигались вперед, зачищая дом за домом, этаж за этажом. Это была изнуряющая городская герилья. Культисты-единороги, засевшие в верхних ярусах, использовали телекинез, чтобы вести точный огонь из тяжелых винтовок, приковывая нас к руинам. Каждый метр давался ценой крови. Когда мы наткнулись на укрепленный пост в главном зале, я не стал ждать. Я взмыл к потолку, уклоняясь от пуль их пегасов, и сбросил зажигательный фугас прямо в центр их скопления. Звук их криков тонул в реве огня. Они горели, их золотые одежды плавились, впечатываясь в кожу, а я, зависнув в воздухе, методично выкашивал выживших. Мои копыта были залиты кровью, от перегретых пулеметов шел едкий дым. Здесь не было чести — только свинец, гарь и ярость. Мы не были армией Республики, мы были карающей дланью, пришедшей выжечь саму идею их фанатичного бога. Мы были чужаками в этом каменном лабиринте, но мы грызли его зубами. Если эти ублюдки хотели сгореть, я обещал им самый яркий костер, который когда-либо видела эта Пустошь. Кантерлот перестал быть городом — он превратился в черную дыру, поглощающую последние остатки разума. Мы спустились в этот ад не как солдаты, а как демоны, для которых законы больше не существовали. В этой войне не было чести, было только бесконечное, взаимное осквернение. Культисты отвечали нам с непонической, садистской жестокостью. Попавших в плен воинов Республики они не просто убивали — их подвергали мучительным ритуалам, вырезая на шкурах символы своего солнца, выкалывая глаза и подвешивая еще живых за крючья на городских воротах. Их кобылы, охваченные безумием, набрасывались на наших солдат, насилуя израненных пленных перед тем, как перерезать им горло, смакуя каждый стон. Эта ненависть была обоюдной, она переросла в ритуал взаимного уничтожения. Мы стирали их существование с методичностью палачей. Когда мы врывались в дома, где прятались семьи последователей Культа, запах страха становился осязаемым. Солдаты Республики, одуревшие от порохового дыма, крови и страха за свою жизнь, теряли остатки понячности. Мы срывали с них золотые одеяния, оставляя кобыл и жеребят беззащитными перед своей похотью. В полумраке комнат, среди битого стекла и трупного смрада, я сам был частью этого хаоса — я участвовал в этом вместе с остальными, втаптывая их в грязь, насилуя без разбора, чтобы сломить их волю и превратить их веру в позор. Надругательства были единственным способом доказать, что мы здесь хозяева, что их «Солнце» не защитит их от наших копыт. Жеребята умирали быстро — мы пристреливали их или затаптывали в пыль. Война стала личной, грязной и болезненной. Наши пегасы-смертники… это было самое страшное. В ответ на их камикадзе мы стали использовать пытки, от которых содрогнулся бы самый кровавый рейдер. Однажды мы захватили подвал, где прятались десятки мирных членов Культа. Мой напарник приказал им выстроиться в ряд, методично размалывая кости тем, кто еще недавно молился. Пока он упивался агонией, мы — и я в том числе — выбирали себе жертв среди кобыл, превращая помещение в хаотичный притон ужаса. Я не стоял в стороне, я действовал, отдаваясь этому животному инстинкту, чувствуя, как внутри пульсирует холодное удовлетворение. Мы не просто убивали — мы уничтожали всё, что было свято. Культисты отвечали той же жестокостью. Они использовали гражданских как живые бомбы, привязывая взрывчатку к телам жеребят и выталкивая их на нашу линию огня под дулами винтовок. Нам приходилось расстреливать их издалека, превращая толпы в кровавое месиво. Мы стреляли по всем, кто двигался, превращая улицы Кантерлота в бойню, где воздух был пропитан запахом кишок и жженой плоти. Я перестал быть Джеймсом. Я стал функцией убийства и насилия. Моя броня покрылась слоем запекшейся крови и копоти. Мы грабили их трупы, снимали украшения с еще теплых тел, надругались над их остатками, просто чтобы почувствовать власть над теми, кто заставил нас превратиться в это. Мы не искали победы — мы искали забвения в количестве трупов и оскверненных тел. Когда небо над Кантерлотом окрасилось в багровый цвет, я понял, что Республика хочет не города, а братскую могилу. И мы, с усердием палачей и похотью безумцев, продолжали свое дело, вырезая саму душу этого места, пока не осталось ничего, кроме пепла и бесконечного запаха горелого мяса. Мы стали монстрами, Кантерлот стал могилой, где даже память о Культе Солнца сгорела в огне нашего бесконечного, всепоглощающего преступления. Месяц. Тридцать дней ада, превративших некогда скелет Кантерлота в выжженную пустошь, где само время, казалось, остановилось в предсмертном хрипе. Война не просто затянулась — она въелась в нас, став единственным способом существования. За это время мы окончательно забыли, что такое чистый воздух, нормальная еда или сон без запаха гари. Линия фронта исчезла — война шла в каждом подвале, на каждой лестничной клетке, в каждой канализации. Мы научились спать на грудах битого кирпича, подложив под голову рюкзаки, прислушиваясь к каждому шороху. Любой звук — скрип половицы или капель воды — заставлял нас срываться с места и палить по теням, не разбирая, кто там: свой, чужой или просто крыса. Жестокость стала обыденностью. Мы уже не замечали, как наши копыта окрашиваются в бурый цвет от крови тех, кого мы загоняли в углы. Солдаты Республики, исхудавшие, с глазами, горящими безумием, стали выглядеть не лучше тех фанатиков, на которых мы охотились. Мы перестали быть армией. Мы стали стаей, которая выживает, поедая и насилуя всё, что попадается на пути. Каждый захваченный квартал — это гора трупов, каждый дом — склеп. Культисты… они не ломались. И это было самое страшное. Они стали еще изощреннее в своей ненависти. Их смертники перестали быть просто «оружием» — они стали эпидемией. Иногда мы находили целые комнаты, забитые телами жеребят, которых они заморили голодом или принесли в жертву своему «Солнцу» перед нашим приходом, лишь бы оставить нам город-труповозку. Они продолжали использовать наших пленных как инструмент пыток, выбрасывая изуродованные, лишенные кожи тела на наши позиции, чтобы сломить нашу волю. Мы отвечали тем же. Мы вырезали их семьи прямо у них на глазах, превращая каждый такой момент в акт торжества нашей ярости над их верой. Джеймс… я смотрел на свое отражение в осколке зеркала, найденного в одном из разграбленных особняков. На меня смотрел монстр. Глаза, в которых навсегда застыл ужас того, что я видел и совершал, шерсть, свалявшаяся от грязи и запекшейся крови. Я не помнил, каково это — не держать в зубах или копытах оружие. Мои пулеметы на боевом седле стали продолжением моих конечностей. Я научился убивать быстрее, чем мыслить, научился насиловать с той же механической холодностью, с какой перезаряжал ленту. Второй месяц — это уже не война, это медленное, гнилостное разложение самой реальности. Время здесь потеряло всякий смысл. День сменялся ночью, но небо над Кантерлотом оставалось неизменно серым, затянутым гарью от вечных пожаров и пылью, которая оседала на наши измученные тела, превращаясь в липкую грязь. Кантерлот превратился в гигантский морг под открытым небом. За эти два месяца мы выжгли всё, что могло гореть, и разрушили всё, что могло стоять. Мы больше не были солдатами, мы были призраками, движимыми исключительно инстинктом убийства. Каждый из нас уже был мертв внутри; мы просто забыли упасть. Война стала многослойной, как слоеный пирог из трупов. Пока мы рыскали по развалинам, вырезая культистов, нас самих охотили Когти Смерти. Эти твари... они не просто видели нас, они нас вычисляли. Они изучили наши повадки. Они научились ждать, пока мы закончим свое очередное грязное дело, чтобы прыгнуть из тени руин и разорвать нас прямо в процессе — будь то момент, когда мы грабили тело или когда оскверняли очередную жертву. Для них мы были просто разной степенью свежести мясом. Я видел, как Коготь Смерти, грациозный и смертоносный, одним ударом лапы раскраивал череп рейдера, который пытался стянуть сапоги с моего мертвого напарника, и даже не удостоил его вторым взглядом, продолжая выслеживать нас. Рейдеры стали настоящей чумой. Они не воевали, они мародерили. Они использовали хаос, чтобы добивать тех, кто уже не мог держать оружие. Мы находили их в подвалах, где они, как крысы, копались в вещах убитых, насилуя выживших кобыл просто ради забавы перед тем, как перерезать им глотки. Мы не оставляли их в живых. Мы превращали их в кровавое крошево, используя наши пулеметы так, будто это были инструменты для превращения плоти в фарш. Наше зверство достигло абсолюта. Изнасилования, массовые казни, пытки — всё это стало такой же частью нашего быта, как проверка боевого седла или перезарядка лент. Мы насиловали кобыл и жеребят Культа с какой-то механической, отупляющей яростью. Это не было похотью в привычном понимании — это была попытка уничтожить саму суть их жизни, растоптать их достоинство, оставить их после себя лишь сломленными кусками мяса. Мы загоняли их в углы, заставляли смотреть, как мы уничтожаем их семьи, а потом убивали их самих, превращая каждый такой акт в бесконечную череду унижений. Мы теряли последние капли человечности, становясь монстрами, которых боялись даже собственные командиры, если те осмеливались зайти слишком далеко в руины. Культисты отвечали нам тем же. Их ненависть питала их лучше, чем еда. Они ловили наших отряды в засады, привязывали пленных к стенам и заживо сдирали с них шкуру, пока те еще кричали, а потом оставляли их на съедение Когтям Смерти. Никто не просил о пощаде. Никто не рассчитывал на неё. Счет времени давно стерся. Два месяца? Три? Дни превратились в бесконечную череду вспышек, криков и хруста костей под копытами. Я перестал чувствовать холод, голод и даже боль в пробитом боку. Осталась только одна функция: убивать. Командир собрал нас в глубоком подвале под полуразрушенным архивом. Его вид пугал даже нас — ухо было оторвано, а броня превратилась в решето, приваренное к шрамам на теле. Он не стал тратить слова на пафосные речи. Он просто ткнул окровавленным копытом в карту, обведенную жирным кругом — центр, цитадель жрецов Культа. — Они там. Все их руководство. Пока они дышат, этот ад не кончится, — прохрипел он. — Мы ударим прямо в сердце. Никаких обходных путей. Мы прорубим себе дорогу через весь город, через их элиту, через саму Смерть, если понадобится. План был чистым самоубийством. Прямой штурм через все линии фронта, через баррикады, забитые Когтями Смерти, через плотные ряды культистов-фанатиков, жаждущих нашей крови. Когда мы вышли на поверхность, город взорвался. Мы не шли — мы прорывались сквозь стену огня. Кантерлот превратился в безумие. Воздух кипел от пуль. Слева разорвался зажигательный коктейль, и группа наших ребят в одно мгновение превратилась в живые факелы, их крики тонули в грохоте пулеметов. Справа выскочил Коготь Смерти, разодрав на части тройку рейдеров, которые пытались мародерить у нас на пути, и тут же был изрешечен нашими залпами — его черная кровь залила руины. Мы пробивались через площади, где жрецы Культа выставляли своих смертников. Каждая сотня метров стоила десятков жизней. Мои пулеметы работали до тех пор, пока стволы не начали плавиться, изрыгая густой едкий дым. Я не смотрел по сторонам. Я видел только цель — шпиль цитадели. В какой-то момент меня отсекло от основной группы. Я остался один в лабиринте узких переулков, заваленных трупами. На меня набросились культисты — они не стреляли, они бросались с ножами, пытаясь достать горло. Я давил их, рвал на куски боевым седлом, впечатывал в стены, чувствуя, как их зубы вонзаются в мою броню, в мою плоть. Я был на грани. Рана в боку открылась, я терял кровь, но это только подстегивало мою ярость. Впереди показались двери цитадели. Охрана жрецов была отборной — вооруженные до зубов фанатики, которые не знали страха. Я не стал ждать. Я выдернул чеку из последнего зажигательного фугаса и бросился вперед, принимая на себя град пуль. Это был самый кровавый штурм в моей жизни. Внутри цитадели пол был скользким от крови — здесь полегли сотни, прежде чем мы добрались до их алтарей. Я прорвался в тронный зал, когда мои пулеметы заклинило. Я больше не был пегасом, я был мясником. Я настиг одного из жрецов, вцепился в него, разрывая его одеяния и плоть, пока он не захлебнулся собственной кровью, взывая к своему Солнцу. Когда я огляделся, зал был завален трупами — нашими, их, случайных жертв. Командир лежал неподалеку, его горло было перерезано, но он еще сжимал в копыте знамя Республики, пропитанное кровью. Мы победили, но от этой победы тошнило. Я стоял посреди этого склепа, окруженный тишиной, которая была громче всех взрывов, и единственное, что я чувствовал — это холод пустоты. Мы выжгли сердце Культа, но оставили после себя лишь пепелище, на котором уже никогда ничего не вырастет. Кантерлот остался позади — черное пятно на карте, выжженное дотла, место, где мы оставили свои души. Дорога домой казалась сюрреалистичным сном. Мы шли, сопровождаемые скрипом телег, доверху набитых награбленным золотом и реликвиями, которые не стоили ни капли пролитой крови, но штаб требовал отчетности. Культ не был уничтожен полностью, но он был обезглавлен и обескровлен, а мы — мы просто больше не могли продолжать. Армия была истощена, измотана до состояния ходячих мертвецов. В штабе мне даже не дали времени на осознание. Сухие слова генерала, тяжелые погоны на плечах — повышение, которое казалось издевкой. Звание, деньги, ордена... Я сжимал в копытах конверт с деньгами, и единственным моим желанием было стереть с себя запах этого проклятого города. Дорога домой прошла в тумане. Я купил свежей еды — той, что не пахнет гарью и гнилью. Впервые за долгие месяцы я ел, не оглядываясь по сторонам, не вжимаясь в стену при каждом шорохе. Я пил чистую воду, чувствуя, как она смывает остатки металлического привкуса крови с языка. Сон пришел мгновенно — провал в темноту, где не было ни Когтей Смерти, ни криков жеребят, ни грохота пулеметов. Меня разбудил настойчивый, резкий звонок. Я подошел к двери, всё еще сжимая в подсознании несуществующий курок. Сердце колотилось в горле. Я распахнул дверь, готовый к засаде, к нападению, к чему угодно, но увидел Лиру. Она стояла на пороге, мягкая, живая, настоящая. И её живот... он был заметно округлен. Взгляд скользнул по её силуэту, и я замер. Мир, который последние месяцы состоял только из черноты, серых руин и красной пелены, вдруг дрогнул. Ребенок. Новая жизнь, прорастающая сквозь пепел войны, в которой я тонул. Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри, где-то глубоко под слоем запекшейся крови и брони, что-то начало медленно оттаивать. Это было непривычно — не ждать удара, не искать уязвимое место, не планировать убийство. Она смотрела на меня с надеждой и легким испугом, не зная, какого монстра она видит перед собой. Я сделал шаг вперед, неловко опустив копыта. Усталость, накопившаяся за эти месяцы, навалилась с новой силой, но теперь она была другой — не той, что от бессмысленной резни, а той, что бывает после долгого пути. Я посмотрел на неё, потом на живот, и впервые за долгое время в моей голове не было планов штурма или зачистки. — Лира... — голос звучал хрипло, как скрежет металла по камню, но я заставил себя улыбнуться. Это была кривая, тяжелая улыбка пони, вернувшегося из ада, но она была искренней. Я молча отступил, пропуская её в дом, и закрыл дверь, отсекая шум внешнего мира. Кантерлот остался там, за порогом, а здесь начиналось что-то, чего я боялся больше, чем любого Когтя Смерти: тихая, мирная жизнь. Но теперь я был готов к ней. После того как дверь закрылась, между нами не было долгих разговоров о будущем. Лира не требовала обязательств, не давила на совесть, как будто понимала: из ада не возвращаются прежними. В нашей спальне не стало нежности — она сменилась яростной, почти болезненной потребностью чувствовать, что мы живы. На следующее утро начался официоз. Город, не знавший ужасов Кантерлота, ликовал, украшенный флагами и лентами. Площадь была забита народом, гремели марши, а солнце, которое культисты так фанатично почитали, теперь просто слепило глаза своей безразличной чистотой. Я стоял в строю, чувствуя непривычную тяжесть новых погон и звон медалей на груди. Каждый раз, когда называли мое имя и новое звание, в толпе раздавались аплодисменты, но я лишь смотрел в пустоту перед собой, механически отдавая честь. Для них мы были героями. Для меня — мы были живыми трупами в парадной форме. В какой-то момент, когда церемония пошла на спад, мой взгляд скользнул по трибунам и толпе внизу. Среди ликующих лиц я выцепил двоих. Элиза и Кроу. Они стояли чуть поодаль от основной массы. Кроу выглядел как обычный горожанин, чья жизнь была далека от порохового дыма и крови — спокойный, не затронутый той бездной, в которой сгорели мы. Но Элиза… она стояла, положив копыто на свой живот, уже заметно округлившийся под легким платьем. Она была беременна. Я перевел взгляд обратно на командира, который что-то вещал о «победе над тьмой». Внутри меня не было ни гордости, ни радости. Только холодное осознание: мы вернулись домой, чтобы плодить детей в мире, который мы научились превращать в кладбище. Я сжал челюсти, чувствуя, как медали давят на грудь, и подумал лишь о том, что Элиза выглядит счастливой, а я — окончательно сломленным. Мы все были повязаны этой реальностью, и этот груз — сознание того, что я совершил, — теперь навсегда лег на меня, до самого конца. Мне дали неделю. Семь дней свободы, которые ощущались как семь дней в камере-одиночке, только большего размера. Оставаться в четырех стенах дома я не мог — каждый угол, каждая вещь напоминали о Лире, и находиться там было невыносимо. Я стал призраком в собственном городе. В ресторанах, куда я заходил, персонал суетился вокруг, едва завидев мои новые погоны. Я был героем Республики, «львом Кантерлота», и страх в их глазах был почти осязаемым — никто не смел перечить мне, никто не рисковал даже косо посмотреть в мою сторону. Но это уважение было пустым. Они кланялись не мне, они кланялись той смерти, которую я принес на своих плечах. Библиотеки я тоже забросил. Раньше там было убежище, теперь — лишь пыльные полки с книгами о мире, которого больше не существовало для таких, как я. Я сидел в углу дорогого ресторана, заказав самый крепкий алкоголь, какой у них был. В зеркальной поверхности стола отражался какой-то чужой пони. Глубокие шрамы, взгляд, в котором застыло нечто мертвое, ледяное. Я вспоминал того Джеймса, которым был до войны — с его наивными надеждами. Теперь этот «Джеймс» казался мне трусом. Я крутил в копытах бокал, глядя, как янтарная жидкость плещется на дне. Вокруг шумели обеспеченные пони, смеялись, обсуждали цены на товары и будущие праздники. Я допил бокал одним махом.