Fallout Equestria: Bloodstar

Четыре дня пролетели как в тумане. Библиотека с её тишиной, запахом старой бумаги и возможностью просто сидеть, стали моим единственным убежищем. Я ел нормальную еду, спал в тепле, пока холод зимнего города не напоминал о себе лишь инеем на стеклах. Но покой был недолгим. На пятый день в дверь постучали. Солдат в стандартной броне Республики передал приказ: явиться в сектор сбора. Отдых закончился. Нас было четверо: я и двое других пегасов под командованием опытного командира, чьи крылья были покрыты шрамами от старых битв. Задача была предельно ясной — зачистка поселения рейдеров. Нам выдали броню: тяжелую, холодную, с идеальным балансом. Мы вышли из города, когда небо уже заволокло тяжелыми зимними тучами. Четыре дня пути. Мы шли пешком, экономя силы, лишь изредка отстреливая одичавших мутантов, которые пытались подобраться слишком близко. Тихий хруст наста под копытами, холодный ветер, пронизывающий до костей, и постоянное ожидание боя. На пятую ночь мы достигли базы. Огромная, уродливая конструкция из металлолома и гнилых досок, окруженная забором из колючей проволоки. Дождавшись глубокой темноты, мы взлетели. Тишина разрезалась лишь свистом ветра в перьях. Мы беззвучно сняли часовых на вышках, и дальше всё превратилось в методичную резню. Мы двигались как тени.Мы не щадили никого: ни взрослых жеребцов, ни кобыл, ни жеребят, попавшихся под перекрестный огонь. На мгновение внутри что-то дрогнуло — в голове вспыхнул образ того самого дня, когда моё поселение превратили в пепел. Я увидел те же лица, те же оскалы. Отбросив сомнения, я превратился в машину, чьим единственным законом стало уничтожение. Когда скрытность стала бессмысленной, мы перешли на открытый огонь. Грохот автоматических очередей заглушил крики. В одном из бараков я наткнулся на группу беременных кобыл-рейдерш. Они были в панике, они стреляли — дробь и пули из ПП бессильно стучали по моей броне, оставляя лишь царапины на краске. Я стоял в дверном проеме, глядя на них пустым взглядом. Мои копыта не дрожали. В этот момент я окончательно переступил черту, которую долго пытался охранять внутри себя. Для меня больше не существовало «жизней» — были только цели. Я нажал на спуск, и автоматические системы на боевом седле отозвались глухим, размеренным рокотом. Очередь прошила пространство, превращая всё живое в помещении в кровавое месиво. Я не чувствовал ни сожаления, ни триумфа. Только ледяной холод, который был даже сильнее зимнего мороза снаружи. Я просто выполнял работу, для которой меня выковали. Когда в бараке стихли последние хрипы, я просто развернулся и вышел наружу, в снежную ночь, чтобы продолжить зачистку. Последний выстрел эхом отразился от стен барака, и в поселении воцарилась противоестественная тишина, нарушаемая лишь завыванием зимнего ветра, гуляющего между покосившимися постройками. Снег, падавший всю ночь, уже начал укрывать трупы, превращая поле боя в безмолвное белое кладбище. Командир, отряхнув броню от крови, активировал рацию: — Объект зачищен. Сопротивление подавлено полностью. Требуются транспортные повозки для вывоза ценного имущества и профильные отряды для мародерки. Прием. Из динамика донесся сухой голос штаба: — Принято. Ждите подкрепления. Удерживать периметр до прибытия колонны. Командир быстро распределил сектора ответственности. Указав мне на небо, он отдал четкий приказ: — Стар, ты в воздухе. Мониторишь периметр. Облетай базу широким кругом, если заметите хоть какое-то движение в лесу или у горизонта — открывай огонь без предупреждения. Твоя стрельба будет сигналом для нас. Если начнешь уставать — снижайся, передавай эстафету остальным. Я молча кивнул, расправил крылья, которые от долгого пребывания на холоде казались тяжелыми, и с силой оттолкнулся от промерзшей земли. Поднявшись выше, я увидел базу рейдеров как на ладони: уродливое пятно тьмы посреди заснеженной пустоши. Холодный воздух бил в глаза, но я не чувствовал дискомфорта — после того, что произошло в бараках, физическая усталость казалась чем-то несущественным. Я начал патрулирование. Мой взгляд, натренированный Скалой до автоматизма, сканировал каждый куст и каждую тень, которая могла скрывать угрозу. Зима здесь была равнодушной — она укрывала снегом следы недавней бойни, заметая доказательства того, что здесь еще недавно кипела жизнь. Я летал кругами, чувствуя, как холод пробирается под броню, но внутри меня всё оставалось выжженным. Я ждал. Если кто-то осмелится подойти к этим руинам, я не дам им шанса. Мои автоматические пушки на седле были готовы к работе — мне нужно было лишь одно нажатие, чтобы снова превратить ночь в ад. Три часа я провел в воздухе, описывая бесконечные круги над занесенным снегом поселением. Мир внизу был мертв и холоден, лишь изредка порывы ветра поднимали снежную пыль, которую я поначалу принимал за движение врага. Никого. Ни разведчиков, ни подкрепления, ни случайных путников. Когда крылья начали наливаться свинцовой тяжестью, я подал сигнал и спикировал к месту сбора, передавая эстафету одному из напарников. Я нашел укрытие в одном из относительно целых зданий. Внутри было сумрачно и пахло гарью. Сняв тяжелый шлем, я выудил из походной сумки флягу. Резкий, обжигающий вкус дешевого алкоголя прошелся по горлу, отрезвляя лучше любого приказа. Этот глоток был единственным, что помогало не думать о том, что осталось лежать в снегу снаружи. Я сидел в полумраке, слушая, как снаружи завывает зимняя вьюга, и впервые за сутки дал себе право просто не двигаться. На утро цитадель ожила. К базе подошли тяжелые, скрипящие на морозе грузовые повозки. Пони в форме Республики, вооруженные инструментами и мешками, приступили к работе с пугающей методичностью. Они не просто собирали оружие и припасы — они раздевали трупы, снимая с убитых рейдеров любую пригодную одежду и снаряжение. Для них это был просто инвентаризация ресурсов, очередная поставка на склад. Обратный путь был долгим и монотонным. Мы шли в плотном охранении, замыкая колонну повозок, груженных награбленным. Заснеженная дорога до самой Республики пролетела в тишине; никто из нас не горел желанием обсуждать произошедшее. Когда мы наконец прошли через высокие стальные ворота цитадели, всё закончилось так же буднично, как и началось. Мы сдали броню на склад, получив взамен расписки о выполненной работе. В штабе мне выдали конверт — сумма была внушительной, больше, чем я мог потратить за полгода, но в копытах она казалась просто бумагой, пропитанной запахом пороха и крови. Я вернулся в свою квартиру в секторе 7-Б. Внутри было тихо и тепло, и за окном продолжал падать крупный зимний снег. Я положил деньги на стол и надолго замер посреди комнаты, глядя в пустоту. Работа была сделана, расчет получен, но чувство того, что я вернулся в «обычную жизнь», так и не появилось. Я просто стоял в тишине своей квартиры, слушая, как за стенами живет упорядоченный город, который теперь казался мне еще более чужим, чем заснеженная пустошь. Я сидел в темноте, не включая свет, и смотрел, как за окном кружатся редкие снежинки. Город жил своей жизнью — мерный гул вентиляционных систем, далекие звуки повозок, — но я всё еще был там, в том бараке. Я прокручивал в голове каждую секунду того боя. И чем больше я думал об этом, тем сильнее внутри закипала не просто холодная ярость, а какое-то темное, липкое разочарование. Слишком быстро. Я дал им уйти слишком легко. Очередь из пулемета — это была милость. Быстрая смерть для тех, кто годами превращал жизни мирных пони в ад, кто насиловал, пытал и уничтожал целые поселения ради забавы. Мои копыта сжались впиваясь в обивку стула. Я вспомнил те крики в моем родном поселении, те пустые, полные ужаса глаза жеребят перед смертью. Эти рейдеры заслуживали не пуль. Они заслуживали того, чтобы каждый из них почувствовал ту же беспомощность, ту же невыносимую боль, прежде чем их плоть превратится в бесформенную кашу. Я должен был вытянуть из них каждый стон, заставить их молить о смерти, которую я им подарил слишком поспешно. Эта мысль пульсировала в висках. «Слишком быстро», — шептал я сам себе, и этот голос звучал уже не как голос Джеймса, которого я знал раньше, а как что-то другое, нечто холодное и безжалостное. Я встал и подошел к зеркалу. В отражении был пегас с холодными глазами, в которых не осталось ни капли жалости. Теперь я понимал: в следующий раз я не стану торопиться. Если Республика снова пошлет меня зачищать очередное гнездо таких мразей, я не ограничусь эффективностью. Я превращу их последние минуты в такое подобие ада, о котором они даже не подозревали, когда сами были палачами. Я чувствовал, как внутри меня что-то окончательно сломалось, уступая место новой, кровавой цели. Теперь я не просто винтик в механизме Республики. Я — инструмент возмездия, и я больше не позволю ни одной твари уйти легко. Неделя пролетела в странном, почти гипнотическом оцепенении. Я погрузился в ритм города, который раньше казался мне чужим и непонятным. Каждый день я отправлялся в городскую библиотеку — монументальное здание из белого камня, где в тишине читальных залов пахло свежей бумагой и теплом. Я листал книги об истории этого мира, о технологиях, которые мы утратили, и о философии, которую мне не понять. В эти часы я пытался утопить свои мысли в строчках текста, чтобы хоть на время забыть о том, что я видел в бараках. Вечерами я стал пробовать то, что раньше считал недоступной роскошью. Я заходил в небольшие ресторанчики, где подавали горячие блюда, приготовленные не из консервов или сублиматов, а из настоящих продуктов. Я покупал дорогую одежду из мягкой, качественной ткани, которая не кололась и не сковывала движений. Я ходил по освещенным улицам, наблюдая, как город готовится к ночи, как загораются витрины, как пони счастливо смеются, не подозревая, что их покой стоит чьей-то крови. Эта «мирная жизнь» была как дорогой наркотик. Мягкая кровать с чистым постельным бельем, горячий душ, в котором можно было стоять часами, вкусная еда — всё это было попыткой убедить самого себя, что я всё еще один из них. Но чем больше я погружался в этот комфорт, тем острее становился контраст. Сидя в уютном кресле с книгой в копытах, я вдруг ловил себя на том, что мои мышцы напряжены, а уши непроизвольно дергаются, ловя каждый шорох за спиной. Роскошь этого города была лишь декорацией, за которой пряталась пустота. Я пил ароматный чай в кафе, глядя на проходящих мимо кобыл, и ловил себя на мысли, как именно я буду сворачивать шею тому, кто решит нарушить этот уют. Эта двойственность стала моей новой реальностью. Я всё еще был здесь, в тепле и безопасности, но душой я всё еще бродил по заснеженному кладбищу рейдеров, вынашивая планы того, как в следующий раз буду вырывать признания из тех, кто привык мучить других. Я учился жить в этой роскоши, но не переставал точить свои копыта о грань этой искусственной тишины. Я сидел в углу небольшого, залитого теплым светом ресторана, медленно потягивая горячий напиток, когда знакомые силуэты привлекли мое внимание. Кроу и Элиза. Они выглядели совсем иначе, чем в тот день, когда мы были задержаны: на них была качественная гражданская одежда, а на лицах — нечто, отдаленно напоминающее спокойствие. Они увидели меня почти одновременно. Кроу поднял копыто в приветственном жесте, и через минуту мы уже сидели за одним столиком. — Стар, — Кроу улыбнулся, хотя в глазах все еще читалась та настороженность, которая никуда не уходит после Пустоши. — Не думал, что встречу тебя в таком месте. Мы начали говорить, стараясь не привлекать внимания других посетителей. Разговор плавно перетек в обсуждение того, куда нас распределили после того инцидента. Оказалось, их пристроили в аналитический отдел безопасности, где работа была хоть и пыльной, но куда более безопасной, чем мои вылазки с отрядами зачистки. В какой-то момент Элиза, до этого молча наблюдавшая за нами, положила копыто на стол, и Кроу накрыл его своим. Этот жест был настолько простым и естественным, что я на секунду замер. — Мы вместе, Стар, — тихо сказала Элиза, заметив мой удивленный взгляд. — С самого начала, еще до того, как мы оказались в том ущелье. Просто старались не афишировать. Здесь, в Республике, это… в общем, нам разрешили перевестись в один сектор. Смотря на них, я чувствовал странную смесь эмоций. Они нашли друг друга, нашли тихую гавань в этом огромном, холодном механизме города. Они были исключением, маленьким островком тепла посреди бетонных джунглей. — Это хорошо, — выдавил я, и, кажется, это было правдой. Мы проговорили пару часов. Они рассказывали о своих буднях, о том, как привыкают к «нормальной» жизни, хотя оба признавались, что по ночам им до сих пор снятся звуки перестрелок и крики рейдеров. Я слушал, кивал, но внутри меня росла ледяная стена. У них был кто-то, ради кого можно было попытаться забыть прошлое. У меня же была только тишина квартиры, мои книги и холодная, пульсирующая жажда того, чтобы следующий рейд не закончился так быстро. Глядя на то, как Кроу бережно поправляет шарф на шее Элизы, я понимал: мы все вышли из одного ада, но их путь вел к свету, а мой… мой путь уже давно лежал через выжженную землю, даже если сейчас я сидел в мягком кресле дорогого ресторана. Выйдя из ресторана, я попрощался с Кроу и Элизой. Их счастье казалось мне чем-то далеким, почти нереальным, словно сцена из книги, которую я читал в библиотеке. Я решил не возвращаться в свою пустую квартиру, а побродить по вечернему городу. Зима здесь была тихой: снег под копытами хрустел мерно, а неоновые огни витрин красиво отражались в ледяной крошке на асфальте. Я свернул в один из узких переулков, чтобы срезать путь, как вдруг слух, натренированный лагерем, уловил посторонний шум. Рваное дыхание, приглушенный вскрик, звук рвущейся ткани. Я сорвался с места, не раздумывая. В полумраке между бетонными стенами я увидел их. Жеребец был крупным, с грубой, свалявшейся шерстью и шрамом, пересекающим левую скулу — типичный отброс, который, видимо, надеялся, что здесь, в тени, закон Республики до него не дотянется. От него разило дешевым алкоголем. Его жертва, кобылка, выглядела совсем иначе: миниатюрная, с белоснежной шерсткой, которая сейчас была испачкана в дорожной грязи, и испуганными, широко распахнутыми глазами цвета молодой травы. Её грива, нежно-голубого оттенка, спуталась, а дрожащие копыта пытались оттолкнуть нападавшего. Я не стал тратить слова. Мой рывок был стремительным, как удар хлыста. Доля секунды — и мой копыто врезалось точно в основание черепа жеребца. Он обмяк, даже не успев осознать, что произошло, и рухнул на мерзлую землю, словно мешок с зерном. Кобылка отшатнулась, прижимая к себе разорванную блузку. Она дрожала всем телом, её грудь тяжело вздымалась. — Спасибо... — прошептала она, голос её был тонким и прерывистым. — Я... я думала, это конец. Я посмотрел на неё холодным, безразличным взглядом — тем самым, который всегда пугал даже моих сослуживцев. В городе убивать было нельзя, иначе бы этот мусор сейчас уже не дышал. — Вставай, — сухо бросил я. — Пойдем в охрану. Ты подашь заявление, я дам показания. Она робко кивнула, шмыгнув носом. Мы дотащили бесчувственное тело до ближайшего поста охраны. Разбирательства длились долго: офицеры задавали вопросы, проверяли жетоны, записывали показания. Я отвечал коротко, сухо и по существу, не вдаваясь в лишние детали о том, как именно я «вырубил» нападавшего. Когда нас наконец отпустили, город уже погрузился в глубокую ночь. Мы вышли из отделения охраны вместе. Морозный воздух был обжигающим, но после всего пережитого это казалось облегчением. Она остановилась, поправила свою голубую гриву и посмотрела на меня с робкой надеждой. — Меня зовут Лира, — тихо сказала она, чуть склонив голову. — Я... я очень обязана вам. Если бы не вы, я даже не знаю... Я посмотрел на неё, чувствуя лишь привычную пустоту. Для меня это было просто действие, еще один «объект», требующий вмешательства. — Джеймс, — ответил я, не меняясь в лице. — Не за что. Просто иди домой и не ходи больше по темным переулкам. Это был не самый удачный выбор маршрута. Я развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь по заснеженному тротуару, оставляя Лиру стоять под светом фонаря. Мои мысли снова вернулись к бараку рейдеров, и эта случайная встреча была лишь коротким, ничего не значащим эпизодом в моей бесконечной, выжженной зиме. Возвращение в квартиру принесло лишь призрачное ощущение безопасности. Я запер обе двери, проверил задвижки и подошел к окну. Снаружи город продолжал свою упорядоченную жизнь: по улицам скользили платформы, свет фонарей отражался от выпавшего за вечер снега, создавая длинные, резкие тени на белых тротуарах. Я прошел в спальню, не зажигая света. Тяжесть мышц после всего, что произошло за день — от встречи с Кроу и Элизой до той стычки в переулке — наконец-то взяла своё. Я опустился на кровать, даже не потрудившись снять куртку, и вытянулся во весь рост. Тишина квартиры была почти осязаемой. В ней не было ни запаха гари, ни криков, ни лязга стали. Но как только я закрыл глаза, сознание привычно соскользнуло в привычную колею: я снова был там, в том бараке, снова нажимал на спуск. Однако в этот раз к образам рейдеров добавилось испуганное лицо Лиры и её дрожащий голос. Я сделал глубокий вдох, стараясь выровнять дыхание. В этот раз я не стал бороться с образом или пытаться что-то анализировать. Усталость оказалась сильнее внутренних демонов. Сон накрыл меня быстро и беспощадно — глубокий, лишенный сновидений провал, где не было ни зимы, ни Республики, ни крови. Просто темнота, в которой я наконец-то мог не быть инструментом возмездия, а просто существовать. Утро началось с привычной, почти стерильной тишины. Я поднялся, поставил кофеварку на плиту и, пока вода закипала, сделал себе простой бутерброд. Никаких лишних движений, никакой суеты — только отработанный до автоматизма алгоритм действий гражданского лица. Закончив с завтраком, я накинул куртку, спрятал под нее короткий клинок — привычка, от которой невозможно избавиться даже в самом безопасном секторе — и вышел в морозное утро. Город дышал паром, а дороги были очищены от снега. Я направился в сторону библиотеки, планируя провести там остаток дня, чтобы просто не оставаться наедине со своими мыслями в четырех стенах. Не успел я дойти до поворота, как заметил знакомый силуэт. Лира. Она, кажется, высматривала кого-то в толпе, и, заметив меня, тут же направилась навстречу. Я на мгновение замедлился. Внутри меня боролись два желания: холодное стремление остаться в изоляции, где нет места чужим привязанностям, и глухое, давящее чувство одиночества, которое становилось особенно невыносимым. Связываться с ней означало потерять ту дистанцию, которую я выстраивал так долго. Но быть постоянно одному… от этого стены квартиры начинали давить еще сильнее. Она остановилась в паре шагов, слегка переминаясь с ноги на ногу. Ее крылья под накидкой едва заметно дернулись. — Джеймс? — она произнесла мое имя с какой-то робкой надеждой. — Я… я не надеялась тебя встретить. Я молчал пару секунд, изучая ее лицо — чистое, лишенное той грязи, в которой я тонул почти каждый день. — Иду в библиотеку, — коротко бросил я, не останавливаясь. Лира быстро поравнялась со мной, стараясь подстроиться под мой шаг. Она не стала докучать вопросами, просто пошла рядом, и эта тишина между нами была странно спокойной. Мы шли по заснеженным улицам, мимо серых высоток и равнодушных прохожих. Она была рядом, и, как ни странно, я не чувствовал привычного раздражения. Это было неким компромиссом: я не искал близости, но и не прогонял ее прочь. Так мы и дошли до библиотеки — пегас, чья жизнь была списана в утиль, и кобылка, ставшая для меня напоминанием о чем-то, что я давно забыл. Мы вошли в массивные двери, и тишина читального зала приняла нас обоих, скрывая от всего остального мира. В просторном читальном зале библиотеки пахло старыми страницами и пылью, осевшей на высоких стеллажах. Мы заняли места за массивным столом в глубине секции истории. Я погрузился в чтение, методично перелистывая страницы. Книги стали для меня способом заполнить пустоту в голове, отвлечься от картинок, которые непроизвольно всплывали перед глазами, стоило мне закрыть глаза: крики, свинец, снег, окрашенный в красный. Я читал про логистику, про устройство механизмов, про мир, который был до всего этого безумия. Слова складывались в строки, строки в смыслы, и на какое-то время это помогало удерживать контроль. Лира сидела напротив. Она тоже выбрала какую-то книгу, но читали мы по-разному. Я проглатывал текст, ища в нем структуру и ответы, она же переворачивала страницы медленно, часто замирая. Я чувствовал её взгляд даже через толщу бумаги. Время от времени я поднимал глаза от текста и ловил на себе её робкие, быстрые взгляды. Как только наши глаза встречались, она тут же опускала голову, делая вид, что полностью поглощена чтением, но её уши при этом едва заметно подрагивали. Меня это не раздражало — скорее, озадачивало. Я снова уткнулся в книгу, делая вид, что не замечаю её внимания. В библиотеке было тихо, лишь изредка скрипело дерево под чьим-то копытом или доносился шелест страниц. Мы сидели в этом безмолвном согласии: я пытался забыться в знаниях, а она, кажется, пыталась изучить того, кто вытащил её из того переулка, надеясь найти во мне что-то, чего я сам в себе давно не видел. Когда мы вышли из библиотеки, на город уже опускались сумерки, а мороз стал еще кусачее. Лира не торопилась уходить, она держалась рядом, её крылья под накидкой были плотно прижаты, а взгляд то и дело возвращался ко мне. — Джеймс... может, проводишь меня? Или... я могла бы зайти к тебе ненадолго? — её голос звучал тихо, но в нем проскальзывали нотки, которые трудно было истолковать иначе. Я посмотрел на неё — на её тонкий силуэт, на нескрываемую надежду в глазах. В голове мгновенно всплыла простая, прагматичная мысль: одиночество, заевшее меня до костей, можно было разогнать самым доступным способом. Благодарность, которая читалась в каждом её жесте, делала всё проще. Это не требовало обязательств, не требовало слов, которые я разучился произносить. — Пойдем, — ответил я максимально равнодушно, стараясь не выдать того, как быстро в крови отозвалось холодное возбуждение. Мы шли по тем же заснеженным улицам, но теперь это не было случайным совпадением. Я молчал, сохраняя привычную маску отчужденности, но чувствовал каждое её движение рядом. Лира старалась идти ближе, почти касаясь моего плеча, и её присутствие казалось чем-то инородным в моей выстроенной системе «один против всех». Когда мы вошли в квартиру, я закрыл за нами дверь и привычно щелкнул замком. Лира замерла в коридоре, оглядываясь. Квартира была спартански обставлена: минимум мебели, холодный свет ламп, полное отсутствие уюта, к которому она, вероятно, привыкла. Я прошел вглубь комнаты и, даже не обернувшись, бросил: — Проходи. Чайник я ставить не буду. Я стоял к ней спиной, чувствуя, как она нерешительно делает шаги по скрипучему полу. Она сама искала этого, сама пришла в логово к тому, кого вчера видела лишь как случайного спасителя. Внутри меня не было ни нежности, ни желания «поговорить о чем-то, кроме войны». Было только жесткое, почти механическое осознание: эта кобылка здесь, она хочет тепла, и я дам ей это тепло, получив взамен то, что поможет мне хотя бы на одну ночь забыть о пустоте и пороховом дыме. Я не собирался усложнять, но и отказываться не видел смысла. План, который казался мне таким предсказуемым и примитивным, рассыпался в прах, как только мы сели за стол. Стоило Лире начать расспрашивать — не о войне, не о тех событиях, а обо мне самом, о том, что я люблю, что помню из времени до Республики, — как привычная схема «использовать и забыть» дала сбой. Мы пили кофе, заедая его остатками того, что было в шкафах. Я отвечал короткими фразами, ожидая, что она в любой момент перейдет к делу, но этого не случилось. Вместо этого в комнате установилась странная, почти пугающая искренность. Она не смотрела на меня как на героя или спасителя — она смотрела на меня как на того, кому отчаянно нужно было просто быть услышанным. Никаких намеков, никакой игры. Мы просто говорили. Я впервые за долгие месяцы произнес вслух вещи, которые считал давно забытыми или несущественными. Часы текли незаметно, и эта беседа — простая, человечная, лишенная привкуса пороха — оказалась неожиданно тяжелой. Она выматывала больше, чем марш-бросок. Когда силы окончательно иссякли, мы просто легли на одну кровать. Не было ни страсти, ни того животного желания, на которое я рассчитывал. Я лежал, уставившись в потолок, чувствуя рядом тепло другого существа, и это было настолько непривычно, что я не сразу смог заснуть. Лира тихо сопела под боком, и эта тишина впервые не давила на уши. Утро встретило нас серым светом. Мы поднялись без лишних слов, почти не глядя друг на друга — словно оба понимали, что эта ночь была чем-то выходящим за рамки обычной логики. Я проводил её до выхода из сектора. — Спасибо, Джеймс, — сказала она на прощание, задержав взгляд на моих глазах. Я кивнул, не найдя, что ответить. Когда её силуэт скрылся за поворотом, я вернулся в квартиру. Она снова была пуста, но теперь в этой пустоте что-то неуловимо изменилось. Я стоял посреди комнаты, глядя на пустые кружки из-под кофе, и чувствовал странное, раздражающее спокойствие. Это было не то, чего я хотел, но это было то, что случилось. И, черт возьми, это пугало меня гораздо больше, чем любое поле боя. Наши встречи стали чем-то вроде новой привычки, хотя я до последнего сопротивлялся этой мысли. Лира стала заходить чаще. Иногда мы просто молча сидели в моей квартире, иногда выбирались на прогулки по тем частям города, которые были мне еще не знакомы. С каждой такой встречей образ «беззащитной кобылки», которую я спас в переулке, стирался, уступая место личности, у которой за плечами была своя, не менее сложная история. Оказалось, Лира работала в архиве городского сектора — место тихое, требующее усидчивости и внимания к деталям. Она любила свою работу за возможность уйти от реальности в старые документы, в то, что уже не могло причинить боли. Но самое неожиданное было не это. Однажды, когда мы сидели в той же тишине, нарушаемой лишь гулом вентиляции, она заговорила о своем прошлом. Рассказала, что была замужем. Это был недолгий, болезненный опыт, который закончился довольно давно. Она говорила об этом без слез, с какой-то отстраненной печалью, словно пересказывала содержание книги, прочитанной много лет назад. — Я думала, что знала, что такое быть рядом с кем-то, — тихо произнесла она, глядя в окно на серые зимние сумерки. — Но после того, как он ушел... я долгое время просто не хотела никого видеть. На следующий день пришел жеребец с предписанием. Я явился в штаб, где старший офицер передал командование одному из жеребцов, но мне было плевать на иерархию. Нас, десятерых, собрали для зачистки крупного поселения рейдеров в десяти днях пути. Методичка была простой: убить всех и вычистить базу. Мне выдали снаряжение получше: на боевые седла установили пару крупнокалиберных пулеметов с ленточным питанием и прицепили под брюхо пару зажигательных фугасов. С такой навеской можно было вскрыть любую броню. Путь был тяжелым. Мы разнесли застрявшего в руинах боевого робота, отбились от огненных муравьев и прикончили странного ледяного мутанта — худое, быстрое существо с чертами пони, которое развалилось после первой же очереди из пулеметов. Остальные всю дорогу трепались о своем, я же шел молча. Через десять дней мы вышли к поселению. План пришлось менять на ходу: на крышах засели снайперы-грифоны, а периметр патрулировали двое пегасов. Командир указал на меня и еще одного пегаса: мы должны были отвлечь на себя всё внимание, чтобы открыть проход остальным. Мы рванули к воротам. Я сразу убрал патрульных короткими очередями, и мы начали кружить перед самым входом, поливая свинцом укрепления. Рейдеры, взбешенные такой наглостью, повалили из всех щелей, обрушивая на нас шквал огня. Мы с напарником, маневрируя на пределе возможностей, уходили всё дальше от стен, заставляя ублюдков гнаться за нами и открывать тыл. Только когда почти вся орава рейдеров сгрудилась у ворот, преследуя нас, основная группа ударила по снайперам на крышах и ворвалась в поселение. Рейдеры, осознав, что их обложили, заметались. Мы же продолжали улетать, изматывая врага и уводя наиболее агрессивных подальше от основного боя, пока за спиной гремели взрывы и крики. Резкий вскрик напарника перекрыл свист ветра — один из грифонов, затаившийся в «мертвой зоне» на крыше, успел сделать точный выстрел, прежде чем его самого превратили в кровавое месиво наши. Напарник камнем рухнул вниз, и в ту же секунду весь ад обрушился на меня. Теперь я остался один, и всё внимание рейдеров переключилось на меня. Свинцовый дождь стал плотнее — они поняли, что я их главная цель, и не жалели боеприпасов. Я ушел в крутое пике, чувствуя, как воздух свистит в ушах, а затем резко дернул крыльями, совершая «бочку». Начал маневрировать, как истребитель, постоянно меняя траекторию, чтобы не дать им поймать себя в прицел. Линии полета были рваными, непредсказуемыми: резкий набор высоты, крен, срыв в штопор и снова рывок вверх. Я чувствовал, как пульсирует адреналин, как тяжело бьется сердце в груди, отдаваясь в ушах. Движением шеи и копыта — я активировал боевые седла. Крупнокалиберные пулеметы начали выплевывать раскаленный металл, отсекая тех, кто пытался подобраться ближе. Я не целился в конкретные головы — я поливал свинцом сектор, где было больше всего врагов, заставляя их прижиматься к земле или прятаться за укрытиями. Каждый маневр был на пределе. Я видел, как трассеры прошивают воздух совсем рядом с моей броней, чувствовал вибрацию от близких разрывов. Линии полета менялись постоянно, я не давал им шанса пристреляться. Я был единственной целью в этом секторе, черной точкой, танцующей в небе над полем боя, и пока они смотрели на меня, мои ребята методично заканчивали зачистку внутри. У меня не было времени думать о страхе — только холодный расчет траекторий и бесконечная дробь пулеметов. Звук пулеметных очередей со стороны ворот сменился на более глухие, точечные выстрелы внутри поселения. Я чувствовал, как воздух вокруг перестал дрожать от непрерывного свинцового ливня — основная масса рейдеров, которые до этого были нацелены только на меня, начали оборачиваться на крики за спиной. Мои ребята закончили с укреплениями. Я краем глаза видел, как с крыш рухнули последние тела, а отряд, не теряя ни секунды, вывалился из ворот и ударил по скоплению врагов с тыла. Это было слаженно и жестоко: зажатые между мной, продолжающим поливать их свинцом с воздуха, и группой, вырвавшейся из поселения, рейдеры превратились в легкие мишени. Я сделал резкий разворот, пролетая над самой землей, и прошил очередью хвост отступающей группы врагов. Они даже не успели понять, что происходит. В считанные минуты всё закончилось. Лишь отдельные выстрелы добивали тех, кто пытался уползти в руины. Я пошел на снижение, приземляясь на пыльную, усеянную гильзами и телами землю недалеко от главных ворот. Крылья ныли от напряжения, а в ушах всё еще стоял гул от работы пулеметов. Вокруг царила тишина — такая же тяжелая и грязная, как и запах пороха, повисший в воздухе. Остальные пегасы начали собираться в центре, перекликаясь и проверяя друг друга. Я просто стоял, тяжело дыша, и смотрел, как мои товарищи по «методичке» завершают то, для чего нас сюда отправили. Мы сделали свою работу, и теперь, когда цель была достигнута, на меня снова накатило то самое чувство отчужденности, которое я старательно прятал в перестрелке. После завершения зачистки кто-то из наших поднял тело погибшего товарища и закинул себе на спину. Другие павшие бойцы так и оставались лежать там, где их настигла смерть — прямо посреди поселения рейдеров. Командир вышел на связь, доложил об окончании операции и запросил транспорт для вывоза трофеев и наших тел. Мне — Джеймсу — вместе с еще одним бойцом поступил приказ вернуться в поселение, чтобы прочесать бараки и добить выживших, если таковые остались. Мы с напарником заходили в каждую постройку. Мороз пробирал до костей, поэтому время от времени мы прикладывались к флягам с крепким алкоголем, чтобы хоть немного согреться. Именно тогда, в одном из дальних помещений, мы наткнулись на них — рейдершу с жеребенком. Мы действовали быстро и без колебаний, как учили. Жеребенок погиб первым — короткий выстрел, и всё кончено. А с кобылкой мы поступили иначе. Мой напарник первым набросился на неё, подавляя сопротивление, а затем я присоединился к нему, превращая последние минуты её жизни в кошмар. Только когда мы удовлетворили свою животную ярость, мы положили конец её страданиям, хладнокровно убив её. После этого мы с напарником, не проронив ни слова, продолжили прочесывать поселение в поисках оставшихся в живых. Больше никого не обнаружили. Мы доложили командиру об окончании зачистки и, чтобы скоротать время в ожидании транспорта, заняли одну из уцелевших построек. Там мы неплохо выпили, празднуя успех операции. Когда наконец подошли повозки, запряженные браминами, наша работа перешла в фазу сопровождения. Обратный путь до Республики прошел в охране груза; мы следили за тем, чтобы никто не позарился на награбленное имущество. По возвращении мы снова отчитались перед штабом, сдали отчет, получили свою долю денег за «выполненную работу» и разъехались по домам. Так очередной рейд стал историей — еще одна галочка в личном деле, еще больше денег в кармане и еще один слой льда, намертво сковавший что-то внутри меня.