Fallout Equestria: Bloodstar

Я обвел взглядом зал ресторана, и тошнота подступила к горлу — не от еды, а от этого стерильного спокойствия. Вокруг меня жевали сытые, уверенные в завтрашнем дне пони, которые понятия не имели, что такое настоящая тьма. Мне стало невыносимо скучно. Даже та кровавая зачистка культистов, где каждый вдох давался с привкусом гари и страха, казалась мне теперь чем-то более «настоящим», чем эта серая, безопасная жизнь за стенами Республики. Воспоминания накрыли меня неожиданно. Мать, Кристал Стар... Я помню её любящей, но в ней чувствовался какой-то внутренний стержень, как будто в прошлой жизни она была кем-то гораздо большим, чем просто фермером. А отец? Отец был прост, как земля, которую он пахал, — дальше своего поселения он, кажется, никуда не совал носа. Эх, какие были времена... Я был обычным пареньком, думал о какой-то чуши, жил в плену глупых надежд. Каким же наивным жеребенком я тогда был. А теперь? Теперь всё стало до тошноты сложно. Я отпил алкоголя, чувствуя, как он обжигает внутренности. Я ведь стал ими. Я стал чудовищем, ничем не лучше тех рейдеров, которых мы вырезали. Я убивал, насиловал, пытал — и, что самое страшное, мне это нравилось. Пытки стали моей самой любимой частью «работы», самым откровенным способом почувствовать власть над чужой жизнью. Я смотрю в зеркало и вижу ту же самую тьму, что видел в глазах тех тварей, что превратили моё поселение в братскую могилу. Но есть разница. Огромная разница. Эти мирные обыватели вокруг — неженки, которые не нюхали пороха и не видели, как уходит жизнь из глаз. Они считают меня монстром? Пусть. Но эти рейдеры, что насиловали и убивали моих знакомых и близких, были просто животными, упивающимися чужим страданием. Я же... я делаю то же самое, но с холодным осознанием цели. Может, я и стал таким же, как они, может, я и есть то самое зло, которое выжигает пустошь, но я — тот хищник, который хотя бы понимает правила игры. Я допил стакан одним махом, чувствуя, как внутри разгорается привычная холодная ярость. Скука снова начала давить, и я понял: долго я здесь не усижу. Мне нужно обратно, туда, где за каждое слово приходится платить кровью. Там, по крайней мере, всё честно. Я швырнул на стол щедрые чаевые— чтобы не возиться со сдачей — и вышел на улицу. Вечерний воздух был пропитан запахом дешевого синтетического спирта и холодный ветер, но даже это казалось мне живым по сравнению с тишиной ресторанного зала. Я шел по городу, вбивая копыта в брусчатку. В голове крутилась одна и та же мысль: как собрать старую команду? После того, что мы пережили в Кантерлотте, после того ада, где каждый день мог стать последним, они вряд ли захотят снова рисковать шкурой ради каких-то никчемных рейдеров. Слишком большой груз на душе, слишком много смертей. Скорее всего, придется справляться в одиночку. В конце концов, я привык работать один. Мои раздумья прервал резкий, неприятный крик. Я остановился, прищурившись. Посреди переулка перегородили дорогу двое: здоровенный земной пони, чья наглая рожа сама по себе напрашивалась на удар, и единорог, такой же крупный и явно не обремененный интеллектом. Земной пони начал нести какую-то чушь, размахивая копытами, но суть была ясна — они решили, что я легкая добыча. Я видел, как рог единорога начал подергиваться от неровного свечения — он уже концентрировался, чтобы пустить в ход свой телекинез и выхватить нож. Реакция сработала раньше, чем я успел осознать эмоции. Земной даже не успел закончить фразу. Я вложил в удар всю свою накопившуюся злость, с разворота всадив копыто ему прямо в челюсть. Хруст был приятным, глухим. Он рухнул, как мешок с дерьмом, даже не издав звука. Единорог дернулся, пытаясь довершить магический захват, но я был уже у него на горле. Я не дал ему ни секунды. Серия тяжелых, методичных ударов в корпус и по морде лишила его всякой способности фокусироваться. Никакого телекинеза, никакой магии, никакой защиты — только чистая физическая боль. Когда он обмяк, выплевывая зубы вперемешку с кровью, я отшвырнул его в сторону мусорных баков. Я даже не стал проверять, живы ли они. Просто вытер копыта о шерсть одного из них и побрел дальше в сторону дома. Настроение немного улучшилось, но внутри все еще скреблась та же глухая, бесконечная скука. Утро следующего дня встретило меня сухими коридорами штаба. Офицеры, привыкшие к тому, что я приношу результаты, даже не стали задавать лишних вопросов, когда я подал рапорт на отпуск. Их не волновало, куда я направляюсь, пока я остаюсь на стороне Республики. — Броня и вооружение под мою личную ответственность, — отрезал я, когда дело дошло до снаряжения. Мне выделили лучшее, что было в арсенале. Тяжелая, усиленная броня, способная держать попадания среднего калибра, села как влитая, словно стала второй кожей. На спину легло добротное боевое седло, оснащенное парой закрепленных пулеметов — надежных, безотказных «зверей», готовых разрывать в клочья любую угрозу. Я лично проверил каждое крепление, каждую затворную группу. Закупившись провизией на долгий срок и заполнив все имеющиеся фляги чистой водой, я проверил свои запасы. Пустошь не прощает тех, кто отправляется в дорогу налегке. Когда за моей спиной остались последние блокпосты Республики и я снова вышел на выжженную, безжалостную землю, я почувствовал, как внутри закипает старая, холодная решимость. Я возвращался в своё поселение. Я не знал точно, что меня там ждет — призраки прошлого или новые угрозы, — но теперь я был во всеоружии. В этой пустоши, где каждое решение было вопросом жизни и смерти, я наконец-то чувствовал себя на своем месте. Я сделал глубокий вдох, ощущая вкус пыли и свободы, и двинулся вперед, навстречу горизонту, оставляя позади город, ставший для меня слишком тесным. Этот путь был адом, затянувшимся на долгие дни. Зима в Пустоши — это не просто холод, это медленная смерть, пробирающаяся под самую броню. Чтобы не превратиться в ледяную статую, я вливал в себя пойло литрами, разводя костры из обломков старых зданий, сухих веток и всего, что могло хоть немного гореть. Самым опасным стал снег. Он накрыл Пустошь плотным саваном, скрывая края радиоактивных кратеров. Пару раз я едва не провалился в эти смертоносные ямы, отравляющие всё вокруг. «Антирадин» стал моим единственным завтраком, обедом и ужином. Приходилось постоянно быть начеку: мутанты, озверевшие от голода, и древние охранные роботы, чьи процессоры окончательно спятили, пытались преградить мне путь. Я не тратил времени даром: срезал лучшее мясо с туш поверженных тварей — в такой глуши любой кусок плоти был валютой. Когда я наконец добрался до своего поселения, запасы еды иссякли, а на дне последней фляги плескалось лишь несколько глотков воды. Здесь время будто остановилось. Поселение встретило меня могильной тишиной и запахом гари. Дома все так же стояли черными остовами, а трупы моих близких и соседей лежали там, где их бросили убийцы. То, что не успело сгнить, обглодали мутанты — для этой твари это был бесконечный пир. Я прошел по улицам, заходя в уцелевшие лачуги. Внутри пусто, только пыль и обрывки памяти. Ни еды, ни воды, только эхо чужих мучений. Я не задержался. Посмотрел на этот памятник жестокости, чувствуя, как холод внутри меня становится сильнее морозного ветра. Я точно знал, куда идти дальше. Я двигался стремительно, срезая углы по воздуху. Два дня я шел по следу, выживая на подножном корме: топил снег, охотился на мутантов, не позволяя себе ни минуты полноценного отдыха. На третьи сутки я нашел их. Заправка, обнесенная жалкой стеной из ржавого железа. Снаружи горел костер, а само здание было заколочено — они пытались спрятаться от стужи, как крысы в норе. Часовые на постах лениво переминались с копыта на копыто, не подозревая, что смерть уже на пороге. Я дождался ночи. Голод скручивал желудок, холод пробирал до костей, но я был воплощением терпения. Когда подошло время смены, я бесшумно спланировал с высоты. Хруст позвонков первого часового утонул в завывании ветра. Второй успел лишь обернуться — удар в горло, сбитый с ног противник и короткий рывок, закончившийся знакомым щелчком сломанной шеи. Обыскав трупы, я жадно впился зубами в найденные объедки. Экипировку — в сторону, трупы — в костёр. Запаха гари в метели никто не почует. У двери мне повезло. Пара вышла наружу. Я действовал молниеносно: кобылку вырубил ударом в основание черепа, а жеребцу загнал нож прямо в висок. Обыскав их, я снова набил желудок. Кобылу я не убил — оттащил к телу жеребца и сломал ей ногу, чтобы не вздумала дергаться, пока я закончу с остальными. Внутри заправки стоял смрад разврата. Рейдеры были настолько поглощены оргией, что даже не услышали, как я вышиб дверь. Я не стал тратить слова. Мои пулеметы ожили, превращая помещение в скотобойню. Я летал по залу, поливая их свинцом, не давая шанса даже осознать, что происходит, не то что схватиться за оружие. Гильзы сыпались на пол, смешиваясь с кровью и ошметками плоти. Я уже праздновал победу, как вдруг из кабинета ударил ответный огонь. Грохот выстрелов выбил искры из бетонной стены прямо у моего уха. Я едва успел уйти в сторону, впечатавшись в угол, — пули просвистели в миллиметрах от груди. Это был их главарь. Он не участвовал в общем празднике, а ждал, спрятавшись в своей «крепости». Его выстрел был точным, профессиональным, и я понял, что недооценил этих тварей. Ярость, ледяная и острая, ударила в голову: меня чуть не сняли, как жеребенка. Несмотря на то, что главарь оказался не из пугливых и умел держать оружие, против моего опыта это ничего не стоило. Я ветеран, я зачищал сектора похуже этого. Перестрелка была короткой. Когда он засел на перезарядку, я поймал момент и метнул гранату прямо в его укрытие. Взрыв заставил его бросить оружие и отбежать, чем я немедленно воспользовался. Я рванул вперед, сокращая дистанцию, и на последних патронах из пулемета всадил точную очередь ему в спину. Он рухнул замертво, не успев даже вскрикнуть. Быстро сбросив боевое седло, я перезарядил пулеметы, готовясь к любому сюрпризу. Но внутри всё стихло. Я вышел на улицу к догорающему костру. Там лежала кобылка, которую я оставил в живых. Она всё ещё была без сознания. Я не стал церемониться — опустившись рядом с ней на снег, я грубо овладел ею, выплескивая остатки адреналина и ярости, пока огонь костра освещал эту сцену безжалостности. Для меня это было просто обычным делом. Я закончил с ней, грубо используя её тело как бессловесный объект, пока пульсирующая ярость не схлынула. Когда интерес иссяк, я немедленно перерезал ей горло, одним резким движением прекратив её существование. Бросив труп на растерзание морозу, я вернулся к снаряжению. Сгреб всё в кучу и поволок внутрь заправки — там хотя бы ветер не выл в уши. Час ушел на сортировку. Оружие, боеприпасы, медикаменты — всё, что годилось для дальнейшего уничтожения, отправилось в вещмешок. Остальное — мусор. Когда сумка наполнилась, я вышел на мороз, с силой оттолкнулся от земли и ушел в небо. Путь до Республики был долгим, бесконечным полетом над вымерзшими пустошами. В голове, привыкшей к прицельному огню и дисциплине, вертелась дерьмовая мысль: а не завязать ли? Может, осесть где-то в тылу, сдать жетон, перестать жрать мясо мутантов и засыпать с мыслью о том, в кого сегодня всадить свинец. Жить, как обычные пони: прозябать в тишине, жрать в ресторанах без привкусов гари, спать, не ожидая ножа в спину. Просто существовать, не превращая всё вокруг в кладбище. Путь до Республики растянулся в бесконечную пытку. Еда таяла на глазах, а лютый мороз заставлял жечь костры едва ли не каждые несколько километров, чтобы окончательно не превратиться в ледяную статую. Охота стала пустой тратой сил: большинство мутантов подохло от холода, и местная фауна превратилась в дефицит. Приходилось спускать всё, что я выгреб из той заправки и собственных заначек, в редких поселениях по пути. Цены там задрали до небес, пользуясь тем, что в такую стужу выбор невелик: либо платишь последние гроши за сухую лепешку и кусок гнилого вяленого мяса, либо подыхаешь на обочине. Я отдавал всё, стиснув зубы, превращая свои скудные трофеи в право на дальнейшее существование. Когда за спиной наконец остались блокпосты Республики, я выглядел как ходячий труп: свалявшаяся шерсть, ввалившиеся глаза и полное безразличие к окружающим. В штабе я молча сдал казенное седло и пулеметы — железо перестало давить на спину, но привычка постоянно сканировать пространство на предмет угрозы никуда не делась. Дома я даже не стал задерживаться. Выгреб последние деньги из схрона и, шатаясь от голода, побрел в ресторан. Я ввалился в «Золотое копыто», игнорируя брезгливые взгляды сытых обывателей. Мне было плевать. Я заказал столько, сколько мог в себя впихнуть, не глядя на ценник. Когда принесли мясо, я рвал его зубами, почти не пережевывая, чувствуя, как внутри измотанного организма наконец-то начинает теплиться жизнь. Я сидел, поглощая порцию за порцией, и смотрел в окно на залитые огнями улицы. Увольнение прошло сухо. В штабе пытались давить на совесть, вспоминая былые заслуги, но их речи о «долге перед Республикой» разбивались о моё равнодушие. Я просто поставил подпись, сдал жетон и вышел за ворота. Как только статус бойца был аннулирован, меня выкинули из служебного жилья — собственность казны. Этого следовало ожидать. Но я был спокоен: у меня на копытах была солидная сумма, накопленная за месяцы службы — честно заработанная зарплата, которую я откладывал кредит к кредиту. Этой суммы с лихвой хватало, чтобы не только снять нормальную квартиру в приличном районе, но и обеспечить себе достойную жизнь на долгое время вперёд. Я нашёл жильё недалеко от центра: просторно, сухо, безопасно. Но когда я закрыл за собой дверь, тишина внутри показалась неестественной. Здесь у всего был ценник: свет, тепло, вода — всё требовало оплаты счетов. Теперь, в этой непривычной тишине, мне предстояло понять, как прожить день, не сжимая в копытах оружие. Работа грузчиком стала моей новой реальностью. Тяжелые ящики, мешки с провизией, детали механизмов — я таскал всё, за что платили, бок о бок с другими жеребцами и сильными кобылами. Я держался особняком, игнорируя любые попытки завязать разговор. Мне не нужны были ни друзья, ни обсуждения погоды. Моим единственным ответом на любые попытки заговорить был холодный взгляд. Среди других жеребцов я быстро стал выделяться: моя физическая мощь и габариты были исключительными даже для тех, кто всю жизнь занимался тяжелым трудом. Я был крупнее и сильнее любого из них, и это вызывало как зависть, так и немой страх. Я пользовался своим положением, чтобы брать кобыл, работавших на складе. В темных закутках или укромных местах после смены я использовал их как бессловесные объекты, сбрасывая накопившееся напряжение без лишних сантиментов. Они тянулись ко мне, привлеченные моей силой, а я просто забирал свое. Но даже это вскоре превратилось в серую рутину. Секс стал таким же привычным и скучным занятием, как перекладывание ящиков. В этой сытой, размеренной жизни не было ни риска, ни той остроты, к которой я привык там, снаружи. Каждый новый день сливался с предыдущим, превращаясь в бесконечный, однообразный поток. В тот день всё пошло наперекосяк. Я привычно уединился с одной из кобыл после смены в дальнем углу склада, считая, что нас никто не потревожит. Но в самый пик, когда я уже кончил, из-за штабелей выскочил её муж. Жеребец, которого я до этого даже не замечал в бригаде, налетел с яростным криком, намереваясь размозжить мне голову. Он был быстр, но я привык к куда более смертельным схваткам в Пустоши. Я легко уходил от его беспорядочных ударов, выжидая момент, а затем одним коротким, выверенным движением вырубил его. Он рухнул на бетон, мгновенно обмякнув. Мы с кобылой, не теряя времени, потащили его к ним домой. В их квартире стояла тишина, лишь из соседней комнаты доносилось тихое сопение жеребенка, который крепко спал. Я дотащил жеребца до кровати и уложил его, придав вид, будто он просто спит. Прямо там, пока он лежал без сознания, я еще раз взял кобылу, демонстрируя полное пренебрежение к ситуации и к самому жеребцу. В тот же день я подал заявление об увольнении. Склады, эти люди, их жалкие тайны и скучные жизни — всё это разом опротивело. Я вышел за ворота, чувствуя, что воздух Республики становится для меня всё более удушливым. Нужно было искать что-то новое, где я смог бы снова оказаться в стороне от чужих драм. Поиски работы затянулись на недели. Я обивал пороги офисов и торговых компаний, но везде натыкался на одни и те же стены: работодатели требовали либо узкоспециализированных знаний, которые были мне недоступны, либо дипломов, о существовании которых я даже не подозревал. Им нужны были математики, управленцы, инженеры — те, кто умел строить будущее, а не те, кто привык сжигать прошлое. Для них я был лишь куском бесполезного железа, выброшенного на обочину после того, как война закончилась. Деньги, принесенные с прошлой службы, таяли на глазах. Оплата аренды, счетов за тепло и воду съедала всё под чистую. Жизнь в Республике, за которую я когда-то проливал кровь, теперь требовала плату за каждый вздох. В конце концов, гордость пришлось засунуть подальше. Я устроился частным дворником. Теперь мой привычный инструментарий, когда-то состоявший из пулеметов и тактических схем, ограничивался метлой и совком. Каждое утро, пока город только просыпался, я выходил к магазину на окраине и методично, до ломоты в суставах, выметал пыль и мусор с тротуаров. Герой Республики, ветеран, прошедший через ад Пустоши, теперь был городским уборщиком. Бывшие сослуживцы, проходя мимо, делали вид, что не узнают меня, а я лишь сильнее сжимал черенком метлы, глядя в землю. Это было унизительно, это было серо, но это был единственный способ не оказаться на улице. Я подметал асфальт, чувствуя, как внутри с каждой минутой нарастает холодная ярость — не на тех, кто меня нанял, а на саму эту жизнь, которая превратила меня из боевой единицы в бессловесную тень с метлой. Время шло, и я начал врастать в эту жизнь. Ритмичный шорох метлы по обледенелому асфальту стал единственным звуком, который я хотел слышать. Одиночество, которого я раньше так боялся в этом шумном городе, превратилось в спасение: никакой суеты, никаких бессмысленных диалогов, никаких идиотских драм, подобных той, что была на складе. Я был предоставлен сам себе, и это приносило странное, почти забытое спокойствие. Мои дни стали до неприличия предсказуемыми. Утро начиналось с очистки заваленного снегом входа в магазин, а заканчивалось вечером, когда я пробирался сквозь метель в свою квартиру. Зарплата была копеечной — едва хватало на то, чтобы оплатить счета за воду, свет и отопление, и купить самый минимум еды. Я перестал смотреть на витрины, перестал думать о каких-то планах на будущее. Всё свелось к базовому выживанию: работа ради оплаты жилья и дров, жильё ради того, чтобы было где отогреться перед следующей сменой. Я постепенно отвыкал от всего, что напоминало о моем прошлом в Республике. Мечты о чем-то большем угасли, уступив место серой, но тихой стабильности. Я был просто дворником, который старательно выметал снег из трещин на тротуаре, и в этом маленьком, замкнутом мире мне наконец-то перестало быть тесно. Возможно, это и была та самая цена, которую я должен был заплатить за право просто существовать, не глядя ни на кого через прицел. Двое бойцов в форме проводили меня до самой вершины, где в кабинете с панорамным видом на заснеженный город сидел тот «чудик», который заправлял этим местом. На меня смотрели с нескрываемым презрением — обычное дело для тех, кто не нюхал пороха и привык к чистому мундиру, но мне было плевать. — Привет снова, Джеймс, — сказал он, даже не предлагая сесть. — Ты надолго задержался в моём городе и даже стал героем войны, хотя я думал, ты умрёшь на первой же зачистке, но ошибся на твой счёт. Я знаю, ты уволился из армии и сейчас работаешь каким-то там дворником, но не хочешь вернуться? Нам сейчас очень необходимы бойцы. Неизвестные уёбки в доспехах древних зебрийских воинов стали методично захватывать поселение за поселением. Разведчики насчитали тысячу пони — это уже культисты, а возможно, их куда больше, и это только первая волна. Нам нужно срочно их уничтожить. Я промолчал, обдумывая услышанное, а потом ответил: — Простите, президент, но жизнь дворника меня устраивает. Он тут же рявкнул, подавшись вперед: — Ты долбаёб? Если мы проиграем эту войну, Республики не будет, и не будет ничего! Хер знает, какие у них мотивы, а может, это просто очень организованные рейдеры — ты сам знаешь, что они из себя представляют. Его крик резал слух, но я понимал: если город падет, моя тихая жизнь закончится в любом случае. Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодное спокойствие дворника сменяется привычным, острым предвкушением боя. — Президент, я пойду на войну, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Но подыхать там не хочу. Мне нужно лучшее снаряжение, что у вас есть: автомат, защита, всё необходимое для автономной работы. И полная свобода на поле боя. Никаких старших по званию, которые будут указывать, когда мне идти на убой. Либо вы даете мне эти условия, либо ищите другого дурака. В кабинете повисла тяжелая тишина. Мы оба знали, что выбора у него практически не было. Президент долго буравил меня тяжелым взглядом, словно взвешивая, стоит ли риск того, чтобы дать мне такой карт-бланш. В конце концов, он с видимой неохотой кивнул, подписывая бумаги на столе. — Хорошо, — прорычал он. — Ты получишь своё снаряжение и карт-бланш на тактику. Но не думай, что я выпущу тебя из виду просто так. К тебе будет приставлен один пони — не для того, чтобы командовать, а чтобы следить, чтобы ты не решил «метнуться» к врагам или просто сбежать в закат, как только станет жарко. Это мой гарант твоей лояльности. И запомни: если тебя зажмут или ты попадешь под массивный огонь, не жди, что к тебе пришлют подкрепление. Ты сам выбрал автономность — сам и расхлёбывай последствия. Я издам особый указ, закрепляющий за тобой этот статус «свободного бойца», но на поле боя ты будешь один на один со своей судьбой. Он махнул копытом, давая понять, что разговор окончен. — А теперь проваливай, — бросил он, уткнувшись в отчеты. Двое бойцов, которые всё это время как статуи стояли у дверей, синхронно шагнули ко мне, подталкивая в спину. Я лишь молча развернулся и направился к выходу. Свежий морозный воздух ударил в лицо, как только мы оказались на улице. Теперь передо мной стояла задача: выяснить, что это за «приставленный пони», и приготовиться к тому, что в ближайшее время единственными звуками, которые я буду слышать, станут не шорох метлы, а свист пуль и грохот взрывов. Моя жизнь дворника, такая тихая и предсказуемая, только что превратилась в билет в один конец. На следующее утро, как только я закончил с уборкой снега у магазина, ко мне подошел один из тех бойцов — «надзиратель», приставленный президентом. Он не проронил ни слова, лишь жестом указал направление, где на взлетной полосе уже гремели крыльями пегасы. Армия состояла исключительно из них; их было много, и каждое мощное движение крыльев поднимало в воздух тучи ледяной пыли. В ангаре меня ждал комплект. Это была не просто защита — это была экзо-броня высшего класса, тяжелая, с гидравлическими сервоприводами, способными превратить удар моего копыта в сокрушительный таран. На манипуляторах были закреплены сдвоенные лазганы, готовые в любой момент прорезать броню любого врага. Рядом лежали контейнеры с боеприпасами и запасами провизии, рассчитанные на долгий и кровавый путь через выжженные земли. Я молча облачился в броню. Металл привычно сжался, охватывая торс и вживаясь в мышцы. Ощущение было странным: после метлы и гражданской одежды холодная сталь снова стала продолжением моего тела. Без лишних слов, прощальных речей и пафосных лозунгов, я занял место в строю. Командир пегасов, суровый жеребец с полосами на крыльях, подал сигнал, и мы все одновременно оторвались от земли. Ледяной зимний воздух ударил в морду, но система брони исправно грела, а лазганы тихо гудели в режиме ожидания. Мы взяли курс на Эпполузу. Впереди был путь, усеянный врагами, и я нутром чувствовал: те, кто влез в эту древнюю зебрийскую броню, совершили фатальную ошибку, решив, что смогут так легко захватить наши земли. Я летел в авангарде, глядя вперед сквозь визор шлема, и впервые за долгое время чувствовал, что больше не подметаю чужие следы — теперь я сам собираюсь оставить свои, выжигая их на этом снегу. Путь до Эпполузы превратился в бесконечную череду марш-бросков и стычек. Мы то летели низко над землей, экономя силы, то шли по выжженной почве, пробиваясь через опорные пункты рейдеров ради припасов. Каждый такой налет был для меня чем-то вроде разминки: я врывался в их укрепления, и пока мои лазганы превращали баррикады в дымящиеся руины, пегасы обеспечивали прикрытие. Я перестал быть дворником — я снова стал тем, кем меня сделала война. Когда горизонт наконец прорезали очертания Эпполузы, стало ясно: мы опоздали. Врата города были разворочены, тяжелые створки валялись в грязи, а внутрь уже вливался поток воинов в древней зебрийской броне. Город захлебывался в огне и криках — внутри шли ожесточенные перестрелки, жители пытались отбиваться, но против этой слаженной силы у них не было шансов. — В атаку! — рявкнул командир пегасов, и наш отряд с резким виражом спикировал прямо в гущу врага. Я шел в первом эшелоне. Мои лазганы работали на пределе, вырывая куски брони из противников, которые даже не успевали поднять свое оружие. Командир пегасов вел нас безупречно: его маневры были выверены до миллисекунды, и благодаря этому мы наносили удары там, где враг был слабее всего, минимизируя наши потери. Но их было слишком много. Казалось, из-за каждого угла, из-за каждого полуразрушенного здания бесконечной чередой выходили всё новые и новые бойцы в этих проклятых доспехах. Они не кричали, не паниковали — они действовали как единый механизм, подавляя нас своей численностью. Воздух наполнился запахом озона от лазерных выстрелов и пороховой гарью. Я врубился в толпу врагов, чувствуя, как гидравлика брони сминает металл их доспехов, но осознание того, что это только верхушка айсберга, давило сильнее, чем вес всей этой тяжелой экипировки. Мы были в эпицентре бойни, и Эпполуза превращалась в гигантскую мясорубку. Понял, убираю карабин. Никакого оружия, требующего седла или сложных манипуляций. Только чистая ярость и то, на что способен пегас, оставшийся без брони и опоры в разгар мясорубки. В самом разгаре боя, когда я крушил очередной заслон, мой визор вдруг подсветил движение слева. Вражеский единорог метнул массивное копье, нашпигованное взрывчаткой. Я рванул вверх, но взрыв догнал меня. Ударная волна была чудовищной — меня, закованного в тяжелую сталь, подбросило как тряпичную куклу. Мир превратился в огненное месиво, системы брони взвыли от критических повреждений, осыпая визор красными предупреждениями. Я рухнул на обломки. Ситуация стала критической: мы были зажаты между вражеской пехотой внизу и их воздушным флотом. Наши пегасы Республики держались, превращая небо над Эпполузой в кладбище. Я попытался активировать лазганы, но те искрили и молчали. Внутри брони стало невыносимо жарко. Почувствовав критическое состояние моих легких и внутренних органов, система жизнеобеспечения впрыснула в меня дозу мощного зелья лечения. Боль схлынула, уступая место ледяному спокойствию, но сервоприводы брони окончательно встали колом — костюм превратился в неподвижную клетку. Рыча от ярости, я рванул рычаги аварийного сброса. Тяжелые пластины с лязгом и скрежетом рухнули на асфальт, освобождая меня. Я стоял на заплетающихся ногах, и реальность плыла перед глазами. Из ноздрей текла струйка крови, левое ухо оглохло, а каждый вдох отдавался в груди сухим, хриплым свистом — зелье остановило кровотечение, но легкие были опалены, а грудная клетка, кажется, получила микротрещины. Кости ныли, словно их перетерли в ступе, а перед глазами постоянно вспыхивали черные пятна контузии. Крылья, лишенные защиты дрожали и почти не слушались — перья были опалены, а мышцы спины свело судорогой.Я шатался, едва удерживая равновесие на разбитом асфальте, а из разбитого уха текла густая кровь, полностью лишая меня ориентации в пространстве. Вокруг меня был настоящий ад: жители Эпполузы поливали улицу свинцом из окон, наши пегасы Республики с визгом пикировали на вражеских летунов, разрывая их в воздухе. Земля была усеяна телами — как нашими, так и врагами в зебрийской броне. Я увидел неподалеку павшего пегаса-республиканца. Его боевое седло было перебито осколками, но одно из автоматических орудий, закрепленных на нем, было цело. Я, пошатываясь, бросился к нему, падая рядом с телом. Мои копыта дрожали, в глазах плыли кровавые пятна, но я нашел нужный рычаг и с рывком вырвал из креплений полноценную автоматическую установку, предназначенную для крепления. С огромным трудом, превозмогая боль в обожженной спине, я закрепил ремни седла на себе. Металл больно впился в ссадины, но я затянул их до предела. Установка ожила, тихо загудев мотором наведения. Я не мог летать — крылья были слишком повреждены — но теперь, когда ствол смотрел вперед, я стал не просто целью, а турелью. Вражеский пегас зашел на меня с бреющего полета, собираясь добить, но я лишь оскалил зубы в окровавленной улыбке. Я нажал на спуск, и автоматная очередь разнесла его в клочья, превратив в кусок дымящегося мяса. Я был избит, контужен и сломлен, но теперь я снова мог забирать их с собой в могилу. Битва превратилась в сущий ад, где реальность смешалась с гарью и криками. Я двигался на инстинктах, превратившись в ходячую машину для убийства и потребления ресурсов. Каждый метр пути был усеян гильзами и трупами. Я постоянно рыскал по телам павших, срывая с них уцелевшие пластины брони, чтобы хоть как-то защитить свое изрезанное тело, набивал сумки магазинами и буквально заливал в себя зелья лечения одно за другим. Горькая жидкость обжигала горло, временно притупляя агонию от сломанных ребер и контузии, но из-за этого меня постоянно тошнило, а копыта — дрожали от химического передоза. Вокруг творилась бойня: жители Эпполузы превратили каждый дом в крепость, выкашивая ряды врага из окон, а пегасы Республики действовали как отточенный скальпель, превращая небо в кладбище для захватчиков. Но казалось, что врагов в зебрийской броне не становится меньше. Они перли сплошной, бездушной стеной, наступая по трупам своих же товарищей. Я уже не считал, сколько из них я превратил в решето — мой автомат перегрелся, ствол дымился, а я сам был похож на мясника: в чужой крови, с рваными ранами, которые зелья едва успевали затягивать, оставляя уродливые шрамы. В какой-то момент, когда я перезаряжал оружие, прижавшись к разбитому фонтану, воздух сотрясся. Сквозь какофонию взрывов, треск лазганов и свист пуль прорезался пронзительный, низкий звук рогов. Он звучал чуждо, почти ритуально, подавляя весь шум сражения. Пони в зебрийских доспехах, которые секунду назад рвались вперед с фанатичным упорством, резко замерли. В их движениях появилась странная синхронность. Не дожидаясь, пока мы их добьем, они начали организованно отходить, прикрываясь дымовыми завесами. Они не бежали — они отступали так же дисциплинированно, как и нападали. Я упал тяжело дыша. Мои легкие горели, перед глазами всё плыло от избытка лечебных зелий. Тишина, наступившая вслед за их отступлением, была почти пугающей. Мы победили в этом раунде, но, глядя на горы трупов вокруг, я понял: это было лишь начало чего-то гораздо более масштабного и страшного. Отступление врага оставило после себя гробовую тишину, нарушаемую лишь треском догорающих зданий и стонами раненых. Я не праздновал победу. В голове гудело, а в теле оставалось столько зелий, что кровь казалась жидким огнем. Инстинкты, доведенные до автоматизма, вытеснили любую мысль — мне нужно было снаряжение, чтобы выжить, если они вернутся. Я брел по улице, переступая через искромсанные доспехи. Мои копыта скользили по залитому кровью асфальту. Я искал. Сначала попалось боевое седло — побитое, в копоти, но с целыми ремнями. Я буквально вгрызся в него, закрепляя на себе. Затем — оружие. На теле павшего элитного бойца я нашел тяжелый роторный пулемет, рассчитанный на установку в боевое седло. Тяжелая стальная конструкция, способная превратить любую цель в решето за секунды. Проверил подачу патронов — лента была почти полной. То, что нужно. Дальше — мародерство на чистых рефлексах. Вскрывал подсумки, выгребал остатки сухпайков, бутылки с водой, крышки. Зелья. Боже, где еще зелья? Я нашел пояс с ампулами на теле полевого медика и, не раздумывая, запихнул его в крепления седла. Копыта, все в крови и грязи, дрожали. Я был на пределе, и сознание напоминало разбитое зеркало. Когда последнее крепление щелкнуло, зафиксировав на мне тяжелый, смертоносный груз пулемета и запас припасов, мой мозг окончательно решил, что миссия выполнена. Я сделал еще шаг, споткнулся о чей-то шлем, но уже не нашел сил выровняться. Мир начал стремительно сужаться, превращаясь в узкую точку, а затем — в абсолютную черноту. С тяжелым, глухим стуком я повалился на груду обломков прямо посреди этой выжженной площади. Я был изломанным телом, которое наконец-то получило разрешение отключиться, придавленный весом собственного спасения. Я открыл глаза — или, скорее, они с трудом сфокусировались на низком, закопченном потолке. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гноя, антисептиков, дешевого спирта и свежей крови. Это было бывшее складское помещение, спешно переоборудованное в лазарет. Вокруг стоял стон. Где-то совсем рядом молодой жеребец хрипло выл, глядя на обрубок задней ноги, перевязанный грязной тряпкой. Кто-то тихо плакал в углу. Это был филиал ада, просто другого сорта, нежели тот, что был на улице. Я попытался приподняться, но мир мгновенно накренился. Резкая, выворачивающая наизнанку тошнота ударила в горло — отголоски того безумного количества зелий, что я вливал в себя на поле боя, взяли свое. Я успел только дернуться в сторону и уткнуться в край железного ведра, стоящего у койки. Желудок сжимался в мучительных спазмах, а перед глазами плыли красные круги. — Тише, тише, ты чего... — рядом послышался голос. Молодая кобылка-медик, чья накидка была пятнами забрызгана кровью, приложила прохладное копыто к моей шее. У нее были уставшие, подведенные темными кругами глаза. — Ты проснулся, — тихо сказала она, когда я, наконец, откинулся назад, тяжело дыша. — Пытаешься встать? Тебе нельзя. Ты помнишь, что с тобой случилось? Как ты сюда попал? Я не стал лгать. Голос звучал хрипло, как скрежет металла по камню. Я рассказал ей всё:про то копье со взрывчаткой, которое превратило мою экзо-броню в кучу лома, и про то, как я на инстинктах, на «лечебном допинге», сражался. Кобылка слушала, и с каждым моим словом ее глаза расширялись. Она перевела взгляд на мои забинтованные, пропитанные лекарствами бока, на следы от ожогов и гематомы, проступающие сквозь шерсть. — Ты... — она сглотнула, голос ее дрогнул. — Ты не должен был выжить. У тебя были сломаны ребра, контузия такой степени, что любой другой пони уже не смог бы даже стоять, не то что передвигаться и сражаться. Ты действовал на одном химическом безумии. Она еще раз посмотрела на меня — как на какое-то чудо или кошмар, — кивнула сама себе и поспешно направилась к выходу из лазарета. — Лежи здесь. Не двигайся. Я сейчас позову главного врача, тебе нужно... тебе нужно очень много чего. Дверь со скрипом отворилась, и в полумрак лазарета вошел пожилой врач — старый пегас с поседевшими крыльями и взглядом, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться чему-либо. Кобылка-ассистентка шла следом, нервно сжимая в зубах лоток с инструментами. Врач подошел к моей койке, даже не спросив разрешения. Его копыта, обтянутые грубыми кожаными перчатками, умело ощупали мои бока. Я вздрогнул от резкой боли, когда он надавил на район печени. Он нахмурился, его уши прижались к голове. — Внутреннее кровоизлияние, — сухо констатировал он, не глядя на меня. — Если не вскроем сейчас, он не проживет и часа. Кровь затапливает брюшную полость. Он коротко свистнул, и из тени вышли двое крепких жеребцов. Они не задавали вопросов — просто подсунули носилки под мое изломанное тело. Каждое движение отдавалось в голове взрывом боли, мир вокруг начал вращаться. Меня несли по коридорам, мимо стонущих раненых, пока мы не добрались до «стерильной зоны» — подвала, где стены были обтянуты плотной полиэтиленовой пленкой, а единственным источником света была мощная лампа, свисающая с потолка. Меня грубо перевалили на металлический стол. Врач отошел к раковине. Я с трудом сфокусировал взгляд и увидел, как он отмывает скальпели и зажимы от чьей-то еще теплой, ярко-алой крови. Вид этого «инструментария» вызвал новый приступ тошноты, но сил даже на то, чтобы дернуться, у меня не осталось. Кобылка подошла сбоку. Она не стала тратить время на уговоры. Быстрым, отработанным движением она прижала шприц к моей шее. Холодный металл иглы вошел под кожу, и я почувствовал, как в вену вливается густая, тягучая жидкость. Я попытался что-то сказать, предупредить, что я еще здесь, что я еще могу... но голос утонул в наваливающейся тишине. Мир вокруг начал стремительно гаснуть, звуки голосов врача и ассистентки превратились в невнятное гудение, которое окончательно растворилось в пустоте. Операция началась. Я пришел в себя от того, что по лицу полоснул холодный, пропитанный пылью сквозняк. Вместо низкого, потолка местного лазарета надо мной был обшарпанный деревянный потолок какой-то жилой комнаты. За окном слышался приглушенный гул — город постепенно возвращался к жизни, но это был не тот привычный ритм, а скорее тяжелое, больное дыхание после долгой агонии. Я попытался пошевелиться, и тело отозвалось на это попыткой «сбросить настройки». Каждое волокно мышц ныло так, словно меня переехал тяжелый грузовик. Я чувствовал себя куклой, которую неаккуратно сшили из разных частей: швы на животе тянули, любое напряжение отдавалось острой, пульсирующей болью глубоко внутри. Сцепив зубы, я сбросил с себя тяжелое шерстяное одеяло. Копыта дрожали, разъезжаясь на дощатом полу, как у жеребенка, делающего первые шаги. Я едва не рухнул, когда попытался перенести вес на задние ноги, и лишь чудом ухватился за край низкого столика. Столешница жалобно скрипнула под моим весом. Я огляделся. Комната была маленькой, захламленной какими-то вещами, явно спешно освобожденной прежними хозяевами. На соседнем стуле лежали мои помятые пластины брони и то самое боевое седло, которое я выгрыз у смерти. Рядом на тумбочке стояла полупустая фляга с водой — холодный пот катился по моей шее, а в горле стояла такая сухость, что я не мог даже сглотнуть. Я был жив. Операция прошла успешно, если судить по тому, что я все еще дышал. Но ощущение «разломанности» было тотальным. Я сделал еще один шаг, чувствуя, как внутри живота натягиваются болезненные нити швов. Нужно было понять, где я, сколько времени прошло и кто еще из наших остался в живых. Каждый вдох был пыткой, но стоять на месте в этом незнакомом доме было еще страшнее. Звук выстрелов разрезал тишину, как удар ножом. Сухие, хлесткие очереди лазганов и тяжелый грохот автоматики — они вернулись. Этот ритм я узнал бы из тысячи: дисциплинированная, безжалостная работа зебрийских доспехов. Я застыл посреди комнаты, вцепившись зубами в дверной косяк, чтобы не рухнуть. Каждое движение отдавалось в животе, где под бинтами пульсировала свежая рана. Внутренности будто скручивало в узел, а перед глазами снова начали плясать черные пятна. Я был сломлен: тело, еще не отошедшее от глубокого наркоза и операции, отказывалось служить. Ноги подкашивались, дыхание вырывалось из груди хриплым, свистящим клекотом. На улице раздался крик — чей-то голос, полный ужаса, оборвался на полуслове. Я посмотрел на свои копыта — они дрожали, как сухие листья на ветру. Я не мог нормально стоять, не мог летать, но звук боя в моей голове перекрывал всё. Это была та же самая ярость, то же самое химическое безумие, что и в прошлый раз, только теперь к нему добавилась тяжесть недавнего ножа хирурга. Я начал медленно, пошатываясь, продвигаться к вещам. Мое боевое седло лежало на полу, пулемет был тяжелым, как кусок свинца. Я не помнил, как упал на него, как пытался застегнуть ремни — мордой и копытами, путаясь в стропах. Металл седла холодил кожу, больно впиваясь в свежие швы на животе, отчего по телу разливалась новая волна тошноты. Я был слаб до предобморочного состояния. Любое резкое движение — и я упаду, чтобы уже не встать. Но за окном грохотало, и я понимал: если я сейчас не выйду, то буду просто загнанной крысой, которую пристрелят в этой комнате. Я подцепил флягу с остатками воды, сделал жадный глоток, захлебываясь от слабости, и, опираясь на стену, поплелся к выходу. Мой пулемет, закрепленный по бокам седла, казался неподъемным, но я сжал зубы до боли, готовясь сделать последний, самый тяжелый шаг в своей жизни. Звуки стрельбы оборвались так же внезапно, как и начались.. Тишина навалилась на меня тяжелым грузом. Я выдохнул, чувствуя, как внутри живота снова кольнуло — швы протестовали против любого резкого движения. Медленно, осторожно, я отстегнул ремни боевого седла. С глухим стуком металл упал на дощатый пол, освобождая меня от своей смертоносной ноши. Тяжелый пулемет отсоединился, и я с облегчением опустился на копыта, едва не теряя равновесие от слабости. Голод был не просто чувством, это была пустая, ноющая дыра, которая съедала меня изнутри сильнее, чем любая боль. Я разложил перед собой всё, что успел выгрести из подсумков убитых: помятые консервные банки, сухие галеты, куски вяленого мяса — всё то, что я собрал на поле боя, действуя на одних рефлексах. Я вскрыл банку консервов зубами, края металла неприятно скребли по эмали, но мне было плевать. Еда была холодной, безвкусной и отдавала порохом, но каждый кусок приносил хоть каплю жизни в мой изнуренный организм. Я ел медленно, делая паузы, чтобы справиться с тошнотой, которая всё еще преследовала меня после операции. Надо было восстанавливать силы. Если разведка пегасов была здесь, значит, основные силы врага где-то совсем рядом. Месяцы превратились в бесконечный, липкий кошмар. Эпполуза, когда-то гордая и пыльная, теперь утопала в бесконечной грязи, которую превращал в жижу аномально сильный, почти тропический ливень. Снег сошел, обнажив все ужасы минувшей зимы — остовы техники, скелеты и горы стреляных гильз, теперь медленно погружающиеся в разверзшуюся под ногами серую массу. Война на истощение выжимала из нас последние соки. Мы оказались в «котле». Зебрийские силы в броне не спешили штурмовать нас в лоб, предпочитая методично удавливать город кольцом. Их пегасы, словно стервятники, висели в небе, выискивая любое движение, и каждый такой налет был проверкой на прочность. Но хуже всего был голод. Караваны с припасами не прорывались уже недели. Склады опустели, крыс в подвалах съели еще в прошлом месяце. Горожане и солдаты Республики, изможденные, с ввалившимися глазами, слились в единую массу выживающих. Мы варили сапоги, ели кору, жевали что угодно, лишь бы заглушить спазмы в желудке. Я стоял у разбитого окна, чувствуя, как влажный, пропитанный гнилью воздух проникает в легкие. Мои швы давно затянулись, но на их месте остались глубокие, зудящие рубцы. Боевое седло, которое я теперь почти не снимал, натерло бока до кровавых мозолей, но я привык. Мое состояние стало моим единственным домом. Небо над городом было цвета грязной овчины. Дождь барабанил по разбитой крыше, и этот звук сводил с ума. Пегасы Республики были истощены так же, как и мы: их перья свалялись от грязи и холода, многие из них не могли подняться в воздух без риска рухнуть от слабости. Я посмотрел на свои передние копыта, покрытые засохшей глиной. В карманах седельных сумок осталась последняя горсть сухих галет и полфляги мутной воды. Если в ближайшие дни мы не прорвемся или не получим помощь, город превратится в братскую могилу. В комнату вошел один из наших разведчиков, весь промокший, с гривы стекала грязная вода. Он даже не поздоровался, просто опустился на пол, тяжело дыша. — Они перекрыли северный тракт, — прохрипел он, глядя в никуда пустыми глазами. — Там теперь вообще пусто. Никто не проскочит. Я собрал всех в центре площади, под ледяными потоками бесконечного дождя. Вокруг меня стояли тени: изможденные пони с потухшими взглядами, калеки, опирающиеся на обломки труб, и матери с жеребятами. Они ждали от меня слов надежды, но я принес им только правду. — Посмотрите вокруг! — мой голос, сорванный от простуды, прорезал шум дождя. — Вы ждете спасения? Его не будет. Мы здесь просто консервы, которые они не хотят вскрывать, пока мы не протухнем сами. Если мы останемся здесь, то сдохнем в этой луже, медленно и позорно. Я окинул взглядом толпу, не смягчая взгляда при виде жеребят или стариков. В моем плане не было места для слабости. — Я не собираюсь тащить на себе тех, кто не сможет держать оружие и бежать, — отрезал я, и толпа ахнула. — Мы пойдем на прорыв северного сектора. Те, кто способен сражаться — берет всё, что стреляет, и встает в строй. Те, кто не может — оставайтесь здесь. Это не спасательная операция, это война на выживание. Я поведу только тех, кто готов пробивать путь копытами и сталью. Остальные... каждый сам за себя. В толпе поднялся ропот, кто-то проклинал меня, называя мясником, но мне было плевать. У меня была цель — прорыв. Я видел, как группа бойцов Республики — тех, в ком еще теплилась искра жизни — переглянулись и начали подходить ко мне, игнорируя мольбы тех, кого мы оставляли. План был циничным и эффективным: Отсев: Мы забирали только боеспособных пони. Запасы стимуляторов и зелий были распределены исключительно между теми, кто шел в ударную группу. Основной удар: Мы должны были прорвать северный сектор, используя эффект неожиданности. Никаких остановок, никакой жалости к тем, кто не выдержит темп. Прорыв: Только вперед. Если кто-то падал, он был обречен. Я четко дал понять: никто не повернет назад. — Выдвигаемся! — скомандовал я, не терпя возражений. Мы начали действовать мгновенно, бросив тех, кто был неспособен сражаться, в их холодном пристанище. Воздух пропитался запахом химии — мы вскрыли все остатки стимуляторов, чтобы на пару часов превратить свои тела в машины. Когда мы выстроились для броска, дождь усилился, скрывая нас в плотной серой завесе. Я проверил ленту пулемета, закрепленного на боках седла, чувствуя холодный металл. За нашими спинами остались крики и мольбы, но я смотрел только вперед, в сторону северного тракта. Мы были мертвецами, которые выбрали свой способ уйти — через кровь и последний, отчаянный рывок. Дождь превратился в настоящую стену воды, смывающую следы и остатки сострадания. Ливень был на нашей стороне: он скрывал нас, пока мы не обрушились на вражеский блокпост. Враг ждал нас. Когда мы подошли к укреплениям, нас встретил плотный, перекрестный огонь. Воздух закипел от лазерных лучей и свинца. Это было безумие. Мое тело, истощенное голодом и последствиями недавней операции, требовало одного — лечь в грязь и умереть. Я двигался на чистой, механической воле. Седло с пулеметами давило на спину, впиваясь в заживающие швы. Мы гибли десятками. Я видел, как пони рядом превращались в кровавое месиво под огнем, но мы не останавливались. Я сам был на грани. Очередь лазгана вспорола бок, сорвав кусок кожи и задев ребра, а ударная волна от разорвавшегося рядом снаряда отбросила меня в грязь. Я не чувствовал ног, только ледяной ужас и осознание того, что я умираю. Трясущимися копытами я вырвал из сумки последнее зелье лечения. Разбил ампулу о камень и влил в рот. Жидкость была горькой, как яд. По телу разлился не прилив сил, а жуткий, выкручивающий жар — раны начали затягиваться в ускоренном темпе, сдирая с меня остатки здравого смысла от невыносимого зуда и боли. Кожа на боку стягивалась грубыми рубцами, пока ткани срастались под воздействием магии, буквально выворачивая мышцы наизнанку. Я вскочил, захлебываясь собственным криком, и открыл огонь. Пулеметы били почти вслепую. Зебрийцы в броне были повсюду. Осколок снаряда прошил мне ухо, лишая слуха на одну сторону, а копыто, на которое я опирался, было пробито пулей, но я продолжал давить на спуск. Я прорывался через их линии, топча копытами обломки, кровь и внутренности. Это был не бой — это была бойня, где я был одновременно и палачом, и жертвой. Когда последний враг рухнул, я стоял посреди этого ада, захлебываясь кровавой пеной. Пулемет раскалился докрасна, из него валил дым, а мои бока пульсировали от того, как неправильно и быстро срастались ткани. Вокруг была тишина, прерываемая лишь стуком дождя по шлемам трупов. Моих товарищей по оружию больше не было. Только я, выживший ценой нечеловеческого насилия над собственным организмом. Я был жив. Мы прорвали их кольцо. Но, глядя на свои изуродованные, окровавленные копыта и горы мертвых тел, я понял: цена была непомерной. Я посмотрел в сторону тракта. Впереди — лишь бесконечная, размытая лента грязи, уходящая в серую мглу. Это не было спасением. Это была просто еще одна дорога, ведущая в неизвестность, где за каждым поворотом, возможно, ждет то же самое.