Fallout Equestria: Bloodstar

Я не мог позволить себе остановиться, даже когда мир начинал подергиваться серой дымкой от потери крови и шока. Каждый вдох был пыткой, в груди кололо, и внутри всё горело, но я отчаянно надеялся, что это просто ушибы и поверхностные повреждения, а жизненно важные органы остались целы. Зелье — это была последняя надежда на то, что я не развалюсь прямо здесь, в этой грязи. Я начал «обход» по руинам блокпоста, переступая через дымящиеся доспехи зебрийцев. Мои копыта вязли в перемешанной с кровью грязи. Мародерство: Я срывал подсумки с каждого, кто был достаточно цел. Скрип замков, сухой щелчок фиксаторов — звук, который стал для меня музыкой. В ход шло все: сухие пайки, которые я запихивал в пасть почти не жуя, остатки энергетических батончиков, фляги. Лечение: Я нашел еще две ампулы лечебного состава в медицинской сумке офицера. Приложил их к ранам, надеясь, что этого хватит, чтобы заткнуть дыры и продержаться на ногах достаточно долго, чтобы уйти подальше. Я облутал всё, что могло пригодиться: запасные ленты для пулемета, портативный фильтр для воды, который я тут же сунул в крепление, и даже снял с одного из убитых офицеров защитный бронежилет, который хоть немного прикрывал мои израненные бока. Мой пулемет, теперь перезаряженный, снова занял свое место на седле. Я чувствовал себя лоскутной куклой, сшитой на живую нитку, но внутри, под слоями боли, начало пульсировать что-то холодное и острое. Желание жить, превратившееся в чистое, животное упорство. Я закончил и огляделся. Дождь немного стих, но дорога впереди была усеяна остовами сгоревших машин. Я знал, что теперь за мной начнется охота — такой прорыв не мог остаться незамеченным. Я шел на север, хотя это направление было лишь условностью в мире, который окончательно сошел с ума. Земля превратилась в сплошное болото, где каждый шаг давался с трудом: копыта глубоко уходили в вязкую, холодную жижу, и приходилось прилагать массу усилий, чтобы просто выдернуть ногу для следующего шага. Казалось, уровень воды рос на глазах, поглощая остатки асфальта и руины. Небо превратилось в сплошной грохочущий купол. Молнии били так часто, что на мгновение ночь становилась светлее дня, высвечивая искореженные деревья и остовы брошенной техники, похожие на скелеты гигантских чудовищ. Гром был настолько мощным, что вибрировал в каждой кости, отдаваясь гулом в голове, а раны, даже с учетом действия лечебного зелья, начинали ныть в такт этим небесным разрядам. На востоке, над горизонтом, медленно вращалась чудовищная черная воронка — гигантский ураган, поглощавший всё на своем пути. Ветер, летящий от него, был ледяным и яростным, он сбивал с толку, швырял в лицо пригоршни воды и грязи, заставляя то и дело терять равновесие. Седло с пулеметами на спине казалось единственной стабильной точкой во всем этом хаосе, тяжелым якорем, который не давал мне просто улететь в темноту. У меня не было ни карты, ни ориентиров, только призрачная надежда, что где-то там, впереди, этот шторм закончится. Я шел напролом, ориентируясь на вспышки молний, которые на доли секунды выхватывали путь. Каждая искра в небе освещала бесконечное поле грязи и дождя, в котором я был единственным живым существом. Время потеряло всякий смысл. Я двигался на чистом упрямстве, каждый шаг был сродни преодолению вязкой, тягучей смолы. Молнии вспарывали небо с такой частотой, что окружающий пейзаж превратился в набор прерывистых кадров: вспышка — впереди остов машины, тьма, вспышка — я переставляю онемевшие копыта. Гром бил по ушам, вызывая звон в голове, который перекрывал даже хрип собственного дыхания. Когда в очередном фиолетовом сполохе молнии предо мной выросла массивная конструкция, я не раздумывал. Это был супермаркет — бетонная коробка, полуразрушенная, но все еще способная укрыть от этого адского ливня. Мое седло зацепилось за кусок арматуры на входе, я с силой рванул вперед, даже не чувствуя, как металл режет кожу. Мне было плевать на то, кто может оказаться внутри. Если там есть кто-то живой — это их проблемы. У меня хватит свинца на всех, кто попытается встать у меня на пути. Я переступил порог. Сразу стало тише: вой ветра сменился гулким эхом капель, падающих с потолка где-то в глубине торгового зала. Запах стоял тошнотворный — смесь гнили, сырости и чего-то застоявшегося. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь редкими «вздохами» здания, которое раскачивалось от порывов шторма снаружи. Я опустил голову, тяжело дыша, и повел стволами пулеметов по сторонам. За стеллажами, многие из которых опрокинулись, царила тишина, но инстинкты орали об опасности. Я не собирался играть в прятки. Мой взгляд, затуманенный усталостью, едва успел выхватить тонкую леску, перекрывающую проход между стеллажами. Растяжка. В ту же секунду из темноты рядов ударила очередь из ПП. Пули с лязгом впились в бронежилет, выбивая искры и сбивая дыхание. Удар был такой силы, что меня отшвырнуло назад, вглубь торгового зала. Если бы не трофейная защита, меня бы уже прошило насквозь. — Мясо пришло! — раздался гогот откуда-то сверху, со стороны складских стеллажей. Голоса. Их было много — десять, может двенадцать. Рейдеры. Это было их логово. Я рухнул за перевернутую витрину, чувствуя, как внутри всё ходит ходуном от каждого резкого движения. Вокруг начали рваться гранаты. Осколки визжали, кроша бетон и превращая товар в труху. Оставаться на месте — значит превратиться в фарш через десять секунд. Я рванул, чувствуя, как боль прошивает спину — мои крылья, давно не знавшие нормальной нагрузки, хрустнули и отозвались острой агонией. Но я заставил их раскрыться. С рывком, переходящим в предсмертный вопль, я оторвался от пола, взмыв над рядами. Воздух в супермаркете был пропитан пороховым дымом. Сверху я увидел их: кучки оборванцев в рваном тряпье и остатках брони, суетящихся между стеллажами. Я навел пулеметы, закрепленные на боках, и вдавил спуск. Рев оружия перекрыл грохот снаружи. Сверху я поливал их свинцом, не разбирая, кто именно сейчас умрет. Мои крылья еле держали в воздухе, я буквально висел на них, пока пулеметы выкашивали нижний уровень. Один за другим рейдеры падали, заливая пол своей грязью. Но они тоже открыли огонь. ПП, дробовики — пули свистели вокруг, одна задела крыло, и я почувствовал, как по перьям потекло тепло. Я начал терять высоту, заваливаясь на бок. Я рухнул в самую гущу рейдеров, тяжелое седло с грохотом врезалось в бетон, выбивая искры и превращая одного из них в кровавое месиво под моим весом. В воздухе стоял невообразимый смрад пороха и крови. Не давая им опомниться, я нажал на гашетку пулеметов — стволы изрыгали свинец в упор, разрывая плоть и круша скудную броню. Меня самого отбросило назад ударом приклада, в бок прилетела пуля, пройдя по касательной к пластине бронежилета. В глазах потемнело от боли, но инстинкты сработали быстрее разума: я выхватил последнюю ампулу зелья и разгрыз её, чувствуя, как горькая жидкость заливает горло. Боль стала притупляться, хотя внутренности продолжало сводить судорогой от нагрузки. Я вскочил, на ходу подхватывая за шкирку труп одного из рейдеров и разворачивая его как живой щит. Пули «твари» выбивали куски мяса из моего укрытия, летели ошметки формы и костей, но я шел напролом, методично выкашивая тех, кто пытался зайти с фланга. Снова грохнуло — граната разорвалась совсем рядом. Ударной волной меня швырнуло к стеллажам, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли красные круги. Они знали, что делают: загоняли меня, как дичь, пытаясь выкурить из укрытий. «Хотят, чтобы я побежал? Хорошо», — прорычал я, чувствуя, как во рту собирается кровь. Я не стал прятаться. Я встал во весь рост, не обращая внимания на то, что бронежилет превратился в искореженный кусок металла, а каждый вдох отдавался хрипом. Я шел прямо на них, ведя бешеный огонь из обоих пулеметов. Свинец крошил стеллажи, товары и тех, кто посмел встать на пути. Я не видел лиц, я видел только цели, которые нужно превратить в трупы. Они дрогнули. Их дисциплина была ничем по сравнению с моим желанием пережить этот день. Еще трое упали, захлебываясь своей кровью, когда я прошелся по ним очередью. Я был изранен, с пробитым боком, насквозь пропитанный грязью и чужой кровью, но я продолжал стрелять, пока не щелкнули затворы пустых лент. Я сорвался с места, даже не пытаясь перезарядиться. Спину жгло от пуль, которые то и дело выбивали искры из пола и стен вокруг меня, но я гнал вперед, полагаясь на память. Каждый метр давался с трудом: легкие горели, а в боку, где бронежилет был разворочен, пульсировала острая, невыносимая боль. Я помнил, где была леска. В последний момент я сгруппировался и рванул вверх, перепрыгивая через смертельную зону. Растяжка сработала за моей спиной — грохот взрыва сотряс стены супермаркета, обрушив часть потолка и, надеюсь, похоронив тех, кто был ближе всего к эпицентру. Вылетев наружу, в ледяную стену дождя, я сразу же рванул ремни седла. Оно было тяжелым, пропитавшимся грязью и кровью, но без него я был гораздо быстрее. Сбросив эту ношу, я почувствовал странную легкость, несмотря на все раны. Я отбежал в сторону, прижавшись к стене здания, где меня не было видно из пролома входа. Сердце колотилось в горле. Я затаил дыхание, слушая шум дождя и шорох внутри супермаркета. Они выйдут. Они не могут оставить меня в живых — они видели, как я разорвал их отряд. Я встал в стойку, напрягая каждую мышцу. Теперь это была не война пулеметов, а личный счет. Я ждал, вглядываясь в серый проем входа, готовый вбить их головы в бетон, как только первый из этих ублюдков покажется наружу. Первый рейдер едва переступил порог, как я сорвался с места. В один прыжок, вложив в движение всю накопившуюся за день ярость, я врезался в него всем весом. Удар копытами пришелся точно в грудь, с хрустом ломая ребра и вминая нагрудную пластину брони прямо в легкие. Он не успел даже вскинуть оружие — лишь захрипел, когда я сбил его с ног. Я тут же добил его сокрушительным ударом копыта в голову, превратив череп в кровавое месиво прямо на грязном бетоне. Не теряя ни секунды, я вцепился зубами в ремни его боевого седла. С резким рывком я сорвал конструкцию с обмякшего тела и закрепил на себе, чувствуя, как привычно отозвалась сталь на боках. ПП, закрепленный на седле, был готов к бою. Двое оставшихся внутри замерли, услышав глухой звук падения и последовавшую за ним тишину. Они поняли, что их товарищ замолк навсегда. В проеме показались стволы их оружия — они начали поливать вход вслепую, высекая фонтанчики грязи и бетона. Они были напуганы и дезориентированы. Небо окончательно сошло с ума. Дождь превратился в сплошную стену ледяной воды, которая била по спине, как тысячи мелких пуль, а вспышки молний стали настолько частыми, что окружающий мир превратился в дерганую, черно-белую кинопленку. Каждый удар грома сотрясал землю под копытами, вибрируя в разбитых ребрах. Я стоял в нескольких метрах от пролома, вжавшись в бетонную стену, и не двигался. Вода ручьями стекала по морде, застилала глаза, но я не моргал. Я был частью этого шторма, тишиной внутри воя ветра. Седло рейдера, которое я нацепил, неприятно врезалось в бока, но я чувствовал вес ПП. Я ждал. Если они выйдут — они попадут прямо в мою ловушку. Снаружи было слишком темно, чтобы они могли прицелиться, а я видел их силуэты на фоне скудного света, просачивающегося изнутри супермаркета. Я слышал, как внутри переговариваются, их голоса тонули в грохоте ливня. Они были на взводе, их нервы были натянуты до предела. Еще пара секунд — и кто-то из них не выдержит давления. Первым из пролома вываливается рейдер, явно решивший прорваться под прикрытием грохота грома, за ним, в метре, виден силуэт второго. Они еще не видят меня в тени стены. Я совершил резкий рывок, буквально взорвавшись с места навстречу фигурам в проеме. Дождь хлестал по глазам, но я видел их четко. Первого рейдера я встретил длинной очередью из ПП — пули вошли в грудь, отшвыривая его обратно в темноту супермаркета. Второго я выцелил мгновенно: короткий, точный залп пришелся по стволу его оружия. Металл искривился, заклинило затвор — рейдер в панике дернул спусковой крючок, но его автомат только бесполезно щелкнул. Прежде чем он успел осознать, что произошло, я сократил дистанцию и вложил всю силу в удар копытом по челюсти. Хруст костей был отчетливым даже под грохот ливня. Он рухнул без сознания, не успев даже вскрикнуть. Я вошел внутрь. Ствол ПП сканировал углы — пусто. Только шум дождя, просачивающегося сквозь дыры в крыше, и запах пороха. Убедившись, что в здании больше никого нет, я вернулся к выходу. Снаружи я подобрал свое брошенное седло и перетащил всё трофейное снаряжение внутрь, сложив груду оружия и подсумков в центре зала. Затем я подтащил выжившего рейдера к центру торгового зала. Чтобы он не попытался уползти, я с глухим хрустом сломал ему обе ноги, лишая возможности встать. Оставив его корчиться на холодном бетонном полу, я выпрямился. В этот момент я был единственным хозяином этого места. Здесь, в тишине полуразрушенного супермаркета, под защитой бетонных стен от бушующего шторма, я мог делать всё, что посчитаю нужным. Его крики боли тонули в рокоте молний снаружи, становясь для меня лишь фоновым шумом, подтверждающим, что я здесь — закон, и этот рейдер сполна платит за свою попытку встать у меня на пути. и коллиматором — это был настоящий подарок судьбы Я не спешил. Этот рейдер теперь был лишь жалкой, сломленной куклой, полностью находящейся в моей власти. Я заставил его сполна прочувствовать свою беспомощность, превращая каждый его стон в наглядное доказательство того, кто здесь теперь истинный хозяин. Никакой жалости — только холодная, выверенная жестокость к тем, кто рискнул встать у меня на пути. Когда я наконец закончил, я не стал его добивать. Пусть повисит на волоске, осознавая, что его финал неизбежен. Я переключился на мародерство. С методичностью мясника я обыскал каждый закоулок магазина и каждого мертвого врага. Снаряжение: У одного из рейдеров обнаружился модифицированный ПП с улучшенным. Боеприпасы: Пулеметные ленты оказались пусты, и мне пришлось с тяжелым сердцем снять свое верное седло с пулеметами. Оставлять их было больно, но тащить лишний вес без патронов в условиях начавшейся войны — значит подписать себе смертный приговор.Гранат я набрал полный рюкзак — целая россыпь «лимонок». Ресурсы: Я нашел несколько упаковок сублимированной еды и фляги с водой, которые, судя по всему, они берегли для себя. Я устроился в глубине зала, подальше от входа, и впервые за долгое время по-настоящему поел. Вкус консервов был отвратительным, но еда возвращала силы. Каждое движение отдавалось ноющей болью, но я позволил себе расслабиться и на несколько часов закрыл глаза, слушая, как снаружи неистовствует шторм. Рейдер в центре зала уже перестал кричать, лишь тихо всхлипывал, постепенно теряя последние силы. Я чувствовал, как внутри закипает новая, более расчетливая холодность. Я был один, я был вооружен, и я был готов идти дальше. Когда дождь наконец поутих, а первые признаки рассвета начали пробиваться сквозь мутную пелену облаков, я понял — пора уходить. Я посмотрел на корчащегося в луже крови рейдера. Оставлять его в живых не было смысла, да и просто оставлять «живое напоминание» о моей неудаче в этом месте я не хотел. Не тратя лишних слов и не испытывая колебаний, я вскинул модифицированный ПП и коротким выстрелом навсегда оборвал его скудное существование. Теперь он точно никому не доставит проблем. Путь на север превратился в кровавую полосу. Рейдеры — грязь под копытами, их снаряжение — лишь расходный материал, который я сдирал, даже не глядя в глаза. Но те четверо в тяжелой броне стали серьезным испытанием. Каждый бой выжигал остатки моих сил, оставляя лишь новую броню и патроны, которые я вешал на свое перегруженное седло. Я шел, пока впереди не показался город. Огромные скелеты небоскребов, окруженные высокими железными стенами. В окнах горел свет, и город казался живым организмом посреди мертвой Пустоши. Когда я подошел к воротам, меня мгновенно окружили. Профессионалы. Никаких слов, стволы сразу уперлись мне в бока. Их предводитель, пони в тяжелой офицерской броне, задал лишь пару вопросов, на которые я ответил сухо — у меня не осталось сил даже на ложь. Он коротко кивнул своим, и меня повели внутрь. Я шел в плотном кольце винтовок, тяжело волоча ноги, гремя трофейным оружием. Мы вошли в город, пересекли внутренний двор и остановились у входа в главное здание. Офицер приказал охране ждать снаружи, а сам толкнул массивную дверь. Он окинул взглядом мое израненное тело, окровавленное седло. Я вошел в бывший зал суда. Высокие своды, тяжелое дерево, запах пыли и бумаги — место казалось абсурдно официальным для этой выжженной Пустоши. За столом, где когда-то вершилось правосудие, теперь сидел Совет поселения. В центре, в судейском кресле, возвышалась самка грифона. Её острый взгляд, казалось, препарировал меня, выискивая малейшую слабость. — Кто ты такой, и кто позволил тебе войти в зал посреди заседания? — её голос прозвучал сухо и властно, обрывая гул голосов. Я уже хотел ответить, но вперед шагнул офицер, который вел меня от ворот. — Это я дал добро, — отчеканил он, глядя на грифониху. — Посмотрите на него. Он не просто пришел с оружием — он облачен в их броню. Я сам видел тех разведчиков в такой же тяжелой броне, которые кружили над нашими стенами пару дней назад. Они прилетели, просканировали периметр и ушли. Этот жеребец носит на себе броню врага, который уже здесь. Грифониха перевела взгляд с офицера на меня. Я не стал тратить время на вежливость — сил на это просто не было. Опершись на больное копыто, я выпрямился, насколько позволяла тяжесть доспеха, и заговорил, чеканя каждое слово: — Я — боец Республики. Нас послали отстоять город, который уже пал. Я прорвался сквозь кольцо, когда понял, что их тактика — это не набеги. Это планомерный захват. Те разведчики, которых вы видели — это лишь верхушка айсберга. Эти пегасы в такой броне вычищают всё, не оставляя камня на камне. Они не просто бандиты — это армия. И этот город для них — следующая цель. Если вы думаете, что ваша стена их остановит, вы уже покойники. В зале повисла тяжелая тишина. Грифониха подалась вперед, впившись когтями в подлокотники кресла. Она обвела взглядом членов Совета, чьи лица вытянулись от тревоги, а затем снова впилась глазами в меня. Было видно, что она лихорадочно взвешивает: рискнуть поверить мне и начать подготовку к обороне, или счесть мои слова угрозой. Грифониха, восседавшая в судейском кресле, была воплощением хищной власти. Её мощное тело, покрытое жестким серо-коричневым оперением, казалось изваянным из стали, а острые, как бритва, когти впивались в подлокотники кресла, оставляя глубокие борозды в старом дереве. На её груди красовался поблекший, но всё ещё внушительный мундир с эполетами, подчеркивающий её статус. Золотистые глаза с вертикальным зрачком, холодные и расчетливые, не моргая сканировали каждого присутствующего, словно она выбирала, кого первым пустить под нож. — Раздеть его и в «обезьянник» до конца заседания! — рявкнула она, и её голос, с характерным гортанным хрипом, не терпящим возражений, эхом разнесся по залу. — Не хочу видеть это отребье, пока не решим, что делать с его историей. Охрана среагировала мгновенно. С меня сорвали захваченную броню, а также тяжелое боевое седло с закрепленным на нем оружием — все это с лязгом и глухим стуком свалилось в кучу на пол. Под прицелом их штурмовых винтовок, направленных мне в спину, меня погнали по коридору в сырую каморку, служившую здесь тюремной клеткой. Меня швырнули на бетонный пол так, что в глазах потемнело. Дверь захлопнулась с тяжелым скрежетом, оставив меня в полной темноте. Я лежал, уткнувшись мордой в грязный бетон, и каждая мышца в теле дрожала от перенапряжения. Вентиляция доносила отголоски их разговора. Грифониха явно задавала тон всему Совету — её авторитет здесь был абсолютным. Дверь камеры открылась с резким скрипом, и в проеме показалась массивная фигура грифонихи. За ее спиной застыли двое крепких бойцов, готовых по первому знаку исполнить любой приказ. Она вошла, едва не задевая крыльями дверной косяк, и в тесной каморке сразу стало душно от ее хищного запаха. Она долго допрашивала меня: где именно пала Эпполуза, сколько сил у тех, кто носит эту броню, есть ли у них тяжелое вооружение или авиация. Я отвечал, выплевывая слова через разбитые губы, рассказывая о пепелищах и о том, как они методично перемалывают любые укрепления. Но по ее глазам я видел — ей нужны не просто ответы, ей нужно вытрясти из меня всё, до последней детали, будто она готовилась не просто к обороне, а к чему-то большему. — Мало, — процедила она, когда я замолчал, обессиленный. — Ты знаешь больше, жеребец. Ее когтистый палец указал на бойцов. По ее знаку на мои запястья и путы задних ног с лязгом сомкнулись тяжелые, ржавые кандалы, намертво приковывающие меня к кольцам в стене. Я повис на цепях, чувствуя, как холод металла вгрызается в кожу. — Приступить, — скомандовала она, отходя в сторону и складывая крылья на груди. — Узнайте всё. Мне плевать, будет он в сознании или нет. Бойцы шагнули вперед, доставая инструменты, которые не предвещали ничего, кроме боли. Она стояла рядом, холодная и бесстрастная, ожидая, пока из меня начнут выбивать остатки правды. Каждый удар — это была часть ее игры, где я оставался лишь источником информации, который можно ломать, пока он не перестанет быть полезным. Избиение было долгим, и я выложил всё, что знал. Грифониха что-то приказала,бойцы выполнив приказ, отстегнули тяжелые кандалы. Мои конечности безвольно упали на холодный пол, а сознание то и дело ускользало в серую пелену —Охранники, не проронив ни слова, молча вышли из камеры, оставив нас вдвоем. Грифониха осталась. Она смотрела на мое разбитое, изможденное тело с тем же холодным, хищным любопытством, в котором не было ни капли жалости. Когда за бойцами закрылась тяжелая дверь, она медленно подошла ко мне. В её движениях, несмотря на мощь и острые когти, было что-то пугающе грациозное. Не сводя с меня глаз, она сбросила свой мундир и оставшуюся одежду, обнажая массивное, сильное тело. Я едва мог дышать, каждое движение отзывалось острой болью, но она не дала мне времени даже прийти в себя. Опустившись надо мной, она накрыла меня собой, и тяжесть её тела придавила меня к бетонному полу. В следующее мгновение я почувствовал, как она грубо, по-хозяйски оседлала меня, принимая внутрь, и начала двигаться, подчиняя мое полуживое, обессиленное тело своему собственному ритму. Я лежал, едва осознавая происходящее, чувствуя только её тяжелое дыхание у самого лица и вспышки боли вперемешку с чем-то чуждым и подавляющим. Она не искала ласки — это было актом доминирования, попыткой окончательно сломить меня даже здесь, на грани смерти, превратив в инструмент для собственного удовлетворения. В этой сырой камере, среди теней, я чувствовал себя не более чем вещью, игрушкой в руках той, что только что приказала меня калечить. После того как всё закончилось, грифониха даже не взглянула на меня. Она молча поднялась, накинула свой мундир и направилась к выходу. Её движения оставались такими же размеренными и властными. Уже на пороге, не оборачиваясь, она бросила через плечо короткий, жесткий приказ: — Подлатайте его. Нам нужно, чтобы он был в сознании и мог говорить. Через два часа я хочу видеть его на командном пункте. Мы начинаем подготовку к войне. Дверь с лязгом закрылась. Почти сразу в камеру вошли двое: один из них тащил ящик с медикаментами, второй — флягу с водой. Они не задавали вопросов и не проявляли сочувствия. Один из них грубо влил мне в рот обжигающе горькую настойку, от которой я почувствовал, как сознание медленно возвращается из тумана, а другой торопливо зашивал глубокие рассечения на боку, не особо заботясь об аккуратности швов. Они поставили меня на ноги, почти волоком вывели из «обезьянника» и бросили в небольшой подсобке рядом с главным залом. Там, на грязном столе, лежала моя броня. — Одевайся, — буркнул один из охранников, кивнув на мои вещи. — И не вздумай пытаться сбежать. В этом городе отсюда не уходит никто, если судья этого не пожелает. Я стоял, пошатываясь, и чувствовал, как лекарства начинают действовать, притупляя боль и проясняя мысли. Мое тело все еще ныло после допроса и того, что произошло следом, но выбора не было. В глубине здания уже слышался шум — гул голосов, топот копыт и металлический лязг снаряжения. Город начал мобилизацию. Они всерьез восприняли мои слова об угрозе и теперь спешно переводили всё на военные рельсы. Броня сидела на израненном теле как раскаленное железо, впиваясь в свежие швы, а ремни тяжелого боевого седла, казалось, тянули к земле сильнее, чем обычно. Каждый шаг давался с трудом, но я застегнул последние крепления, чувствуя, как привычный вес оружия, закрепленного по бокам, становится моей единственной опорой в этом хаосе. Три дня пролетели как в горячечном бреду. Город превратился в муравейник: пони, грифоны и даже зебры — все метались по улицам, заколачивая окна, возводя баррикады из всего, что попадалось под копыта, и перетаскивая запасы продовольствия вглубь укрепленного сектора. Воздух был наэлектризован страхом и ожиданием неизбежного. Меня не оставили в покое. Вместо того чтобы дать мне оправиться, меня выставили на пост у северных ворот — самого уязвимого места стены. Моим «напарником» стал кряжистый земной пони с холодными глазами и тяжелым стволом, который он не опускал ни на секунду. Он следовал за мной по пятам, словно тень, и я спиной чувствовал направленный в затылок прицел. Его инструкции были предельно просты: если я совершу хоть один подозрительный жест или попытаюсь сбежать — он обязан разрядить в меня обойму, не раздумывая. Мы стояли на стене, глядя в сторону пустоши, где уже начала сгущаться пыль от приближающихся отрядов врага. Я тяжело дышал, всматриваясь в горизонт. На горизонте показались первые силуэты. Сотня бронированных бойцов неслась к стене, ведя плотный заградительный огонь, от которого каменная кладка разлеталась крошевом. Я, подчиняясь инстинктам и жесткой привязке к управлению седлом, направлял стволы по бокам, вливая свинец в наступающую цепь. Охрана на стенах отвечала тем же, превращая пространство перед воротами в настоящий ад. Но в разгар этой яростной перестрелки меня кольнуло странное чувство: их было слишком мало. В Эпполузе они давили массой, здесь же — лишь отвлекающий маневр. Мои подозрения подтвердились мгновенно: с противоположной стороны города в небо ударили два ослепительно-ярких столба пламени — мощные взрывы потрясли саму землю, выбив стекла в ближайших домах. Пони, бежавшие на нас, тут же изменили тактику: они резко рассыпались, превращаясь из плотной колонны в подвижные группы, и начали остервенело поливать стену огнем, не давая нам даже поднять головы. С той стороны, где рвануло, донеслись звуки куда более серьезного боя — ритмичный, тяжелый грохот орудий, не похожий на обычные автоматы. Над крышами города завертелась карусель смерти. Десятки пегасов сцепились в воздухе, мелькая в небе как размытые тени. Наши грифоны, взмывшие в атаку, действовали безжалостно: их мощные крылья и когти в сочетании с пикирующими атаками быстро прореживали ряды вражеских пегасов. Те падали на землю с подбитыми крыльями, оставляя в воздухе черные перья и дымные следы. Я понимал, что этот натиск у ворот — лишь прикрытие для чего-то более разрушительного, что сейчас прорывается вглубь города. Пони-охранник рядом со мной выкрикнул что-то, пытаясь перекричать гул сражения, но его голос тонул в какофонии взрывов. С новой стороны, с дальней окраины, донеслись раскатистые взрывы, сотрясшие стены до основания. Стало ясно: нас методично растягивают, заставляя метаться между очагами боя. Я в отчаянии бросился к своему надзирателю. Его лицо было бледным, в глазах читался страх, смешанный с решимостью. — Если мы не пойдем на помощь сейчас, город падет! — заорал я прямо ему в ухо, стараясь перекрыть грохот канонады. Он что-то крикнул в ответ, но слова утонули в визге пуль, бьющих в парапет. Он резко прижал рацию к уху, отдал короткую, отрывистую команду, и в следующую секунду стена ожила. Охранники, до этого поливавшие огнем нападавших внизу, как по команде прекратили стрельбу. Поняв, что удержание ворот стало бессмысленным, они сорвались с позиций, бросаясь вглубь города, туда, где гремели новые взрывы. Мы побежали вместе с ними, прочь от ворот. Но стоило нам отбежать на сотню метров, как за спиной, там, где мы только что стояли, раздался оглушительный сдвоенный удар. Воздух сжался от взрывной волны, которая сбила нас с ног, швырнув на мостовую. Каменные блоки, составлявшие северную стену, превратились в пыль и острые осколки. Я впечатался лицом в дорожную грязь, чувствуя, как лязгает и скрежещет металл моего седла при ударе. В ушах звенело, а перед глазами плыли красные пятна. Когда я смог повернуть голову, то увидел, что северные ворота исчезли — на их месте зиял огромный, дымящийся пролом, сквозь который в город, не встречая уже никакого сопротивления, широким потоком хлынула основная ударная группа врага в тяжелой броне. Улицы превратились в мясорубку. Это полномасштабная война, где каждый метр земли пропитан кровью. Повсюду — рваные тела пони, обрывки снаряжения и искореженный металл боевых седел. Город давно перешел в режим тотальной обороны: гражданские ушли в тыловые укрепленные сектора ещё до начала штурма. Теперь это пространство принадлежало только тем, кто пришел убивать, и тем, кто решил стоять до конца. Охранники города, сбившись в отчаянные группы, отстреливались из окон второго этажа. Они поливали улицу огнем из винтовок и карабинов, но легионеры давили дисциплиной и огневой мощью: их боевые седла были оснащены тяжелыми автоматическими винтовками и скорострельными пулеметами, которые разносили в щепки любую укрывшуюся группу. Я рванул вглубь переулка, пустые магазины от моих ПП с лязгом сыпались на бетон, звеня и подпрыгивая вперемешку с битым кирпичом. Впереди, в десяти метрах, из завесы дыма выскочили трое легионеров. Их седла уже гудели, выплевывая очереди из тяжелых винтовок. Я не стал ждать. Резкий рывок корпусом, удар копытом по рычагам — мои ПП ответили слаженным сухим грохотом. Пули разорвали кирасу первого врага, разворотив его седло и превратив механизмы в груду искрящегося металлолома. Второй легионер, пытаясь развернуть свое тяжелое оружие, получил очередь в грудь и повалился, пропахав носом асфальт. Третий успел вскинуть свою винтовку, но я уже был за выступом стены, где пули легионера выбивали фонтаны искр из камня, едва не зацепив двух защитников города, отступавших с карабинами в зубах. Я зубами выдернул чеку из гранаты и швырнул её рикошетом — точно под копыта противнику. **БАХ.** Взрывная волна разметала остатки дверного проема. Из дыма вывалились пятеро легионеров. Тот, что шел в центре, уже поливал мою стену свинцом из пулемета на седле. Бетон крошился, куски влетали прямо в морду. Слева от меня здание содрогнулось: охранники на крыше сбросили вниз связку гранат, и одну из групп легионеров накрыло бетонной плитой и огнем. В ответ легионеры открыли плотный шквальный огонь из своих винтовок прямо по окнам — крики защитников оборвались на полуслове, сменившись треском пламени. Я надавил на спуски до упора, выжимая последние патроны из магазинов своих ПП. Стволы взревели, выплевывая очередь. Пулеметчик-легионер пошатнулся, его седло искривило от попаданий, и он рухнул, придавив собой своих же. Остальных четверых я накрыл веером, не давая им поднять головы. Один кувыркнулся, оставляя кровавый след на асфальте, второй пытался ползти, пока очередь из моих ПП не превратила его голову в месиво. Мои ПП замолкли — магазины пусты. В ушах — гул, звон и крики пегасов в небе. В трех кварталах отсюда рвануло так, что ударная волна едва не сбила меня с ног. Враг перегруппировался. Я слышал их команды — холодные, дисциплинированные. Они обходили меня с двух сторон, загоняя в капкан. Один заходит с тыла, а двое впереди готовят к бою свои седла с гранатометами, чтобы выкурить меня из руин. Мне нужно время, чтобы сбросить пустые магазины и встегнуть новые. Я не стал ждать, пока легионеры довершат охват. Сброс пустых магазинов — лязг металла о камни отозвался в висках. Я выдернул из подвеса пару гранат, одну за другой, и швырнул их в сторону приближающихся гранатометчиков. БАХ! БАХ! Вспышки озарили переулок, крики врагов захлебнулись в грохоте, но это лишь отсрочка. Пока дым не рассеялся, я рванул к ближайшим телам. Кровь еще не успела остыть. Копытами рванул крепления с убитого легионера — тяжелое седло с установленным пулеметом было тяжелым, но необходимым. Я буквально вырвал его из креплений на трупе и, пренебрегая остатками своей брони, притянул ремнями к себе. ЩЕЛК. Замок сработал. Теперь по бокам у меня не легкие ПП, а два массивных ствола, способных крошить кирпич. Я проверил ленты в пулеметном седле — полные. Рядом пронеслись двое выживших охранников, они прикрывали отход, отстреливаясь из винтовок, но их прижали к стене подавляющим огнем со стороны перекрестка. Один из них, молодой жеребец с разорванным ухом, обернулся и посмотрел на меня с немым вопросом. Я не ответил — просто развернул новые стволы. Легионеры за углом уже готовились к рывку, слышался лязг перезарядки их седел. Я резко сменил тактику. Вместо того чтобы принимать лобовой бой, я рванул в узкий, заваленный мусором проход между горящими домами. Адреналин гнал меня вперед, игнорируя боль в пробитом плече. Копыта стучали по битому кирпичу, пока я, тяжело дыша, пробирался в тыл к той группе легионеров, что прижала охранников. Выбравшись из дыма позади них, я увидел их спины. Пятеро легионеров в тяжелых кирасах, их боевые седла с пулеметами были направлены на переулок, где укрылись защитники. Они даже не подозревали, что смерть уже пришла. Я ударил крыльями, отрываясь от земли. Мощный взмах — и я завис в воздухе на высоте второго этажа, прямо над их головами. Это было идеальное положение. Я улыбнулся, чувствуя тяжесть трофейных пулеметов в боевом седле. — Сюрприз, ублюдки! — проорал я, но мой голос утонул в грохоте, который я сам же и устроил. Я вдавил гашетки обоих пулеметов до упора. Стволы взревели, выплевывая огненные плети свинца. Пули ударили легионерам в спины, прошивая броню насквозь. Первый легионер даже не дернулся, когда его кирасу разорвало, он просто рухнул лицом в грязь. Второй попытался развернуть свое седло, но получил очередь в голову — его шлем разлетелся вместе с черепом. Третьего и четвертого буквально разорвало на части перекрестным огнем, кровь и ошметки брони веером разлетелись по всему переулку. Пятый, самый крупный, успел выстрелить в воздух, прежде чем его седло взорвалось от попадания в боекомплект, превратив его самого в столб огня. За пару секунд я превратил их отряд в кровавое месиво. Гильзы дождем посыпались на крыши домов внизу. Охранники в переулке замерли, ошеломленные этим внезапным спасением. Я приземлился на труп командира легионеров, тяжело дыша. Стволы пулеметов дымились. Я не терял ни секунды. Пока охранники, едва переведя дух, рванули дальше — в жерло боя, — я упал на тела легионеров. Копыта скользили по жирной от крови брусчатке. Рвал ремни, потрошил подсумки, швырял в сумки патроны и пузырьки с зельями. Боль в пробитом плече пульсировала, но я лишь стиснул зубы. Рванул в небо. Город внизу — сплошная кровоточащая рана. Наши пегасы и грифоны бились в воздухе, сталкиваясь в лобовых атаках, но враг давил количеством. Внизу ситуация была не менее яростной: охранники города, используя систему заранее заложенных мин и грамотные засады, буквально превращали переулки в ловушки. Каждый шаг легионеров стоил им десятков жизней — мины разрывали их на части, а гранаты, летящие из окон, не давали им закрепиться. Однако легионеров было слишком много: их дисциплина и тяжелое вооружение перемалывали наши ряды, как жернова. Из пелены вынырнули трое вражеских пегасов. Я ушел в крутое пике, уклоняясь от очереди. Сделал резкую «бочку», выравниваясь, и всадил очередь в ближайшего — его крыло превратилось в лохмотья, он штопором ушел в фасад дома. Второго я достал коротким залпом, разнеся ему грудину. Третий, матерый летун с отличной реакцией, ушел от моего огня, нырнув за дымовую трубу, и прежде чем я успел развернуться, его винтовка с седла полоснула по моему плечу. Броня треснула, горячая кровь залила бок, я дернулся, теряя высоту, но третий пегас, решив не рисковать под моим плотным огнем, резко ушел вверх в облака, оставив меня в покое. А внизу… внизу поднялся весь город. Из подвалов и полуразрушенных зданий выскочили обычные жители, вооруженные чем попало: самодельными копьями, обрезами и кухонными ножами. Они бросались на легионеров, вгрызаясь в них в отчаянной попытке защитить свой дом. Охранники, пользуясь хаосом, методично выкашивали врагов, но легионеры, ощетинившись автоматикой, отвечали шквалом огня. Я спикировал, пролетая прямо над центральной площадью. Стволы моих пулеметов уже дымились, я поливал легионеров свинцом, выкашивая ряды тех, кто пытался окружить наших. Грязь, кирпич, кровь — всё смешалось в кашу. Но на площади уже вовсю разворачивали тяжелый станковый пулемет. Это был приговор всему кварталу. Если они дадут очередь — от наших не останется ничего. Мой боезапас на исходе, патроны в пулеметах почти кончились, в плече — жгучая рана. Я рванул вперед, ломая крыльями плотный дым, и, не дожидаясь, пока они введут пулемет в бой, выдернул чеки обоих «лимонок». Спикировал почти до самой земли, прямо над их головами, и швырнул гранаты. Одна угодила точно в станину вражеского станкового пулемета, вторая — в кучу ящиков с боеприпасами. БА-БАХ! Взрывы слились в один чудовищный грохот. Пулемет подбросило, как игрушку, а легионеров, стоявших рядом, разметало в кровавые ошметки. Волна огня опалила меня, едва не выбив из полета, но я только сильнее прижал уши. Не теряя ни секунды, я спикировал к телу офицера легиона, который валялся неподалеку. Его боевое седло было почти нетронутым, а на нем — два мощных автоматических ствола, явно снятых с трофейного вертолета. Копыта работали как заведенные: сбросил свои перегретые пулеметы, вырвал из креплений новые, более тяжелые стволы, затянул ремни. Щелк. Готово. Не теряя ни секунды, выхватил из сумки пузырек с целебным составом, зубами сорвал пробку и влил в себя терпкую, обжигающую жидкость. Зелье ударило в кровь, притупляя пульсирующую боль в плече и давая сил продолжать. Вокруг творился неописуемый ад. Жители города, обезумевшие от ярости, вцепились в горло легионерам, перепачканные сажей и внутренностями врагов. Охранники, пользуясь моим ударом, перешли в контратаку, в упор расстреливая легионеров, которые пытались перегруппироваться. В воздухе свистели пули и заклинания, обломки бетона осыпались, как град. Наши пегасы сцепились с вражескими в крутом вираже над площадью, и с неба периодически падали горящие тела. Я снова взмыл вверх, чувствуя, как новые тяжелые стволы вибрируют от готовности. Легионеры, оправившись от шока, начали ощетиниваться со всех сторон, перестраиваясь в плотные квадраты. Город превратился в филиал ада на земле. Весь день небо над нами было скрыто едким, желтовато-серым дымом, сквозь который пробивались лишь всполохи взрывов. Это была уже не просто битва, а тотальное уничтожение. Я трижды был на волоске от смерти: однажды крупнокалиберная пуля легионера вспорола обшивку моего седла в паре сантиметров от ребер, затем я едва не влетел в горящий остов здания, когда сбитый пегас рухнул прямо перед моим носом, и в третий раз — когда фугасная волна от «копья» легионеров подбросила меня в воздух, как щепку, чуть не вывернув крылья из суставов. Моя жизнь превратилась в безумный цикл: взлет, очередь, пике к ближайшему трупу, рывок, чтобы сорвать с него ленты или свежее седло, глоток зелья и снова в бой. Я стал мародером смерти — если мой пулемет пустел, я не искал патронов, я искал мертвого легионера, чье оружие еще дымилось. Ситуация накалилась до предела. Легионеры, поняв, что город не падает сразу, перестали церемониться. Они начали массово использовать свои «копья» — тяжелые снаряды с привязанной взрывчаткой, которые с жутким свистом вонзались в мостовые, стены и баррикады, разнося их в пыль вместе с защитниками. В ответ наши охранники превратили город в одну гигантскую ловушку: повсюду гремел динамит, детонировали заложенные заранее заряды, превращая улицы в каменные мешки. Зрелище было жуткое. В одном из центральных переулков, где сошлись самые крупные силы, образовалась буквально «дорога из тел». Враги и наши, перемешанные в кровавую кашу, лежали так плотно, что копыта ступали только по ним. Земля просела под тяжестью трупов и железа. Я снова взмыл вверх, тяжело дыша. Мое тело ныло от бесчисленных ушибов, пробитая броня держалась на честном слове. Внизу легионеры снова выкатили «копья» и готовились к массированному залпу по жилому сектору, где еще укрывались наши. Я собрал остатки сил. Взглянул на висящие на поясе последние две гранаты — не «лимонки», а трофейные, усиленные, с маркировкой Легиона. Сжал зубы, игнорируя пульсирующую боль в пробитом крыле, и рванул вниз. Я летел на бреющем, почти касаясь земли, прямо в центр группы легионеров, которые возились со своими чудовищными копьями. Они подняли головы, их глаза за визорами шлемов расширились от удивления, когда я, не долетая десяти метров, выдернул зубами чеки обеих гранат и с силой впечатал их в центр их строя. — Сдохните, ублюдки! — проорал я, резко дернув крыльями вверх, чтобы уйти от взрыва. Но это не помогло. Вместо привычного «БА-БАХа» раздался звук, похожий на то, как рвется сама ткань реальности. Вспышка была такой силы, что на секунду затмила солнце, окрасив мир в ослепительно-белый цвет. Это была не просто граната. Похоже, я попал точно в одно из их «копий», которое уже было готово к бою, и детонация одного заряда вызвала цепную реакцию всего их склада в этом квартале. Ударная волна ударила в меня снизу с такой силой, будто в меня врезался поезд. Я даже не успел ничего почувствовать. Мое тело, истерзанное боями, сложилось, как тряпичная кукла. Я потерял сознание, кувыркаясь в воздухе, и меня отбросило на несколько кварталов назад, где я с хрустом впечатался в стену полуразрушенного дома, сполз вниз и замер среди обломков. Мир медленно выплывал из серой пелены, рывками и с дикой болью. Сначала я почувствовал запах — не гарь и порох, а резкий, едкий аромат антисептиков и крови. Потом пришло осознание собственного тела: оно ощущалось как груда раздробленных камней, скрепленных лишь чудом и волей к жизни. Медицинский пункт был похож на бойню, только здесь вместо убийств пытались творить чудо. — Держать его, у него внутреннее кровотечение! — крикнул кто-то над ухом, голос казался далеким, словно из-под воды. Я был в сознании ровно настолько, чтобы чувствовать каждый удар скальпеля и каждое движение иглы. Врачи работали как проклятые: мои кости, раздробленные при ударе о стену, собирали буквально по кусочкам. Я чувствовал, как щипцы входят глубоко, как вправляют суставы, как шьют плоть. Внутри все горело — зелья лечения работали на пределе возможностей, затягивая рваные ткани и останавливая жизнь, утекавшую через дыры в боку, но каждая минута была борьбой с самой смертью. Я выл от боли, когда они фиксировали переломы, и лишь когда в меня влили еще одну порцию зелья, сознание наконец снова провалилось в бездну, где не было ни взрывов, ни свиста пуль. Когда я очнулся в следующий раз, тишина была почти абсолютной, если не считать далекого, приглушенного гула города, который все еще бился в агонии. Я был весь в бинтах, превращенный в живую мумию, но чувствовал, как зелья медленно, мучительно медленно делают свое дело, сращивая то, что казалось невозможным. Рядом, опираясь на стойку, стоял один из охранников, спасших меня. Его броня была вмята, а морда — в засохшей крови. Он заметил, что я открыл глаза, и коротко кивнул, не скрывая мрачного удивления. — Ты живучий, парень. Половина города уже в руинах, легионеры прорвали периметр на востоке, — прохрипел он, не давая мне даже шанса спросить. — Врачи сказали, тебе нужно хотя бы пару часов, чтобы начать просто дышать без хрипа, но город ждать не будет. Дни слились в один бесконечный гул. Пока я проваливался в тяжелое, свинцовое забытье, город снаружи продолжал корчиться в муках. Слышались редкие, но яростные всплески перестрелок, крики, стоны, скрежет тяжелой техники — и вдруг, ближе к рассвету, всё это сменилось пугающей, звенящей тишиной. Легион отступил. Они выдохлись, захлебнулись в собственной крови, не сумев дожать этот город, превратившийся для них в персональный ад. Охранники, жители, каждый, кто мог держать оружие — они превратили кварталы в братскую могилу для захватчиков. Я же в это время был бесконечно далек от победных криков. Мое тело, собранное врачами из обломков, погрузилось в глубокий, спасительный сон. Зелья продолжали свою работу, заполняя пустоты, сращивая кости и приглушая пульсирующую боль в местах швов. Я не знал, что мы победили. Я не слышал радостных возгласов тех, кто уцелел. Я просто спал. Бессильно, без сновидений, раскинувшись на грязной койке медпункта, укрытый лишь собственным дыханием и запахом антисептиков. Мои мышцы, сведенные судорогой, наконец расслабились, а дыхание, еще недавно хриплое и прерывистое, стало ровным.