Снежная королева

Школьное утро в старшей школе Сеула всегда начиналось одинаково — с оглушительного, вязкого гула, который, казалось, можно было потрогать руками. Этот гул собирался из сотен голосов, эхом разносящихся под высокими сводами главного холла, из хлопанья дверей шкафчиков, ритмичного стука каблуков по отполированному до блеска граниту пола и обрывков музыки, доносящихся из чьих-то наушников, включённых на предельную громкость. Воздух здесь был плотным, пропитанным смесью запахов: дешёвого парфюма, которым девочки щедро орошали себя после физкультуры, едва уловимой пыли от старых учебников, аромата разогретых в столовой булочек с бобами и чего-то металлического, исходящего от радиаторов отопления. Хансоль Вернон Чхве проходил через этот ежедневный хаос, словно сквозь густой туман, рассеянно кивая знакомым, чьи лица выхватывал из толпы, но его взгляд, независимо от его воли, всегда настраивался на один-единственный сигнал. Это был своего рода ритуал, компас, по которому он выверял своё местоположение. Ему не нужно было искать её глазами — он знал, где она будет. У входа, где холодный осенний свет из огромных окон падал на пол неровными квадратами, стояла одна и та же картина. Лилу. Она всегда была на голову ниже своего младшего брата, Дино, и в этом было что-то невероятно трогательное и неправильное одновременно, какая-то перевёрнутая логика старшинства. Дино, с его вечно взлохмаченными тёмными волосами и энергией, бьющей через край, нависал над ней, словно большой, неуклюжий щенок, а она, миниатюрная, с идеально прямой спиной и копной платиновых, почти белых волос, собранных сегодня в небрежный высокий хвост, казалась старше и собраннее его в тысячу раз. Вернон замедлил шаг, делая вид, что увлечённо роется в рюкзаке в поисках несуществующей ручки. Он наблюдал. Лилу что-то весело, но тихо говорила Дино, её губы, тронутые бледно-розовым блеском, быстро двигались. Её слова были предназначены только брату, и от этого наблюдение за ними ощущалось как вторжение в личное пространство, но отвести взгляд было выше его сил. Она слушала ответную тираду Дино, склонив голову к плечу, и в этом жесте сквозила терпеливая, почти материнская нежность, которую она так тщательно прятала от всего остального мира. А затем — этот жест. Мгновенный, отработанный до автоматизма. Она подалась вперёд, легонько, играючи, щёлкнула его по кончику носа, заставляя брата на секунду зажмуриться и рассмеяться. Её собственные глаза, холодного, серо-голубого оттенка, закатились в притворном, утрированном раздражении, но уголки губ всё ещё были приподняты в мимолётной, тающей улыбке. А затем она развернулась. И ушла. Не просто сделала шаг в сторону, а буквально уплыла в надёжные, широкие объятия Ким Минсу. Самого главного придурка старшей школы Сеула — так его мысленно окрестил Вернон, хотя вслух, конечно, никогда бы этого не произнёс. Минсу был капитаном баскетбольной команды, обладателем ослепительной улыбки и всеобщим любимцем, чьё обаяние могло бы растопить ледники. Он был «правильным» парнем, из тех, кого родители обожали, а учителя ставили в пример. И он был её парнем. Минсу обнял Лилу за плечи одной рукой, притягивая к себе с собственнической, но нежной уверенностью, и она позволила, не дрогнув, вписываясь в изгиб его тела так, будто они были двумя частями одного целого. Вернон смотрел, как его большая ладонь почти полностью накрывает её хрупкое плечо, и чувствовал, как внутри что-то глухо и болезненно сжимается. Он поправил лямку рюкзака и, опустив голову, направился в класс, оставляя пару позади. Следующим актом этого ежедневного спектакля были перемены. Вернон не специально искал её, он убеждал себя в этом. Просто так выходило, что в шумном кафетерии во время ланча он всегда выбирал столик, с которого открывался лучший обзор. Или на пересменке в коридоре он останавливался поболтать с Джуном именно в том месте, откуда виден её класс. Он любил наблюдать за её простыми, рутинными действиями, которые для любого другого не значили ровным счётом ничего. Вот она на большой перемене, усевшись на подоконник в коридоре, пытается разобрать что-то в своём конспекте. Блондинистая чёлка падает на глаза, закрывая обзор, а в руке у неё зажата ручка, которой она яростно, с каким-то отчаянием, вымарывает строчки текста. Её собственный почерк, должно быть, плывущий и неразборчивый, когда она писала второпях, теперь был её врагом. Она хмурилась, кусала губу, шевелила беззвучно губами, силясь расшифровать каракули, и в этот момент с её лица слетала маска вечной ледяной невозмутимости, обнажая что-то простое и живое. Вернону хотелось подойти, выхватить этот чёртов конспект и просто прочитать ей то, что она сама же написала. А ещё была музыка. Чаще всего это происходило на заднем сиденье школьного автобуса по дороге домой, если им было по пути. Лилу сидела, откинув голову на плечо Минсу, и смотрела в окно невидящим взглядом, пока мир за стеклом проносился размытым пятном. В ушах у неё были маленькие наушники, и она едва заметно покачивала головой в такт, ведомая одному ей слышным ритмом. Её пальцы, унизанные парой тонких серебряных колец, иногда начинали выбивать неслышную дробь по собственному колену, и Вернон, сидящий через два ряда позади, ловил себя на том, что пытается угадать этот ритм, представить, что за трек сейчас заполняет её своим звучанием. Что-то резкое, с тяжелыми басами и кричащим вокалом, как та хоррор-игра, от которой она не морщится? Или что-то медленное, тягучее, с глубоким, философским текстом, который соответствовал бы её внутреннему, никому не видимому миру? Но самым мучительным был мимолётный взгляд. Тот самый момент в столовой, когда от общего шума и лязга подносов у него начинала гудеть голова. Их компания — он, Джун, Минхао и ещё несколько ребят из музыкального кружка — оккупировала столик у восточного окна. Вернон сидел, бездумно ковыряя палочками рис в своей тарелке и поддакивая истории Джуна о вчерашней тренировке, когда чувствовал его. Этот взгляд. Брошенный даже не искоса, а почти прямо, направленный в их сторону. Его сердце пропускало удар, дыхание на миг перехватывало, а тело деревенело. Но он давно научился не обольщаться, не строить иллюзий там, где для них не было места. Потому что он знал: этот взгляд предназначался не ему. Он никогда не предназначался ему. Он скользил мимо его плеча, мимо лица, чтобы достигнуть адресата — Чон Вону. Парня, что сидел ровно справа от Вернона. Вону, с его спокойной грацией и аурой безмолвного понимания, поднимал голову от своей еды и ловил этот взгляд. Их общение было безмолвным и лаконичным: Лилу, не меняя своего ледяного выражения лица, слегка улыбалась — не открытой, радостной улыбкой, а просто лёгким, едва заметным изгибом губ — и салютовала ему двумя пальцами, приставленными к виску. Вону в ответ поднимал в приветствии свои палочки. И всё. Сеанс связи завершён. Вернон же оставался невидимкой, прозрачным стеклом в чужом диалоге. Он никогда не спрашивал о ней у Вону. Это было бы слишком откровенно, слишком явно, это выдало бы его с головой. Но Вону, с его проницательностью, особо и не скрывал, хотя и не пускался в долгие объяснения. Всё, что знал Вернон, он узнал благодаря своей молчаливой внимательности и обрывкам реплик. Вону и Лилу не были близкими друзьями. Они были чем-то иным, какой-то странной, параллельной вселенной, в которую никому больше не было доступа. Они не сидели вместе в столовой, не перекидывались шутками в коридорах, не созванивались по вечерам. Вся их дружба, или как это ни назови, сводилась к совместным вечерам в компьютерном клубе. В задымлённом, тёмном зале, освещённом лишь мертвенным светом мониторов, они сидели плечом к плечу в наушниках, погружённые в жестокий мир какого-нибудь кровавого шутера или атмосферного хоррора. Именно этого Вернон не мог понять до конца. Любая другая девчонка из их школы визжала бы от одного вида скримера, пряталась бы за спину парня, требуя выключить эту гадость. Лилу же, по словам Вону, лишь улыбалась. Своей особенной, холодной, безэмоциональной улыбкой, которая, казалось, говорила: «И это всё, на что вы способны?». Эта улыбка преследовала Вернона даже во снах. Потому что именно такой её и знали все. Холодной. Закрытой. Девочки из его класса, сбиваясь в стайку и шурша юбками, любили перемывать ей косточки, и их слова всегда были полны яда и непонимания. «Она грубая, просто невозможная», — фыркала одна, поправляя идеально уложенную чёлку. «Я вообще не понимаю, как Минсу посмотрел на неё!» — подхватывала другая, закатывая глаза. «Она же даже любовь нормально проявить не может к такому парню! Он ради неё звезду с неба готов достать, а она… как ледяная статуя! Ни обнять его при всех, ни улыбнуться лишний раз». Эти слова, полные псевдосправедливого негодования, жалили Вернона больнее, чем он мог ожидать. Они, эти девушки, с пеной у рта доказывали друг другу, парням, которые осмеливались бросить хотя бы один заинтересованный взгляд в сторону Лилу, да и, кажется, всему миру, что Лилу — человек ужасный, равнодушный и, возможно, робот, начисто лишённый человеческих чувств. Вернон слушал их трескотню, сжимая челюсти. Они ничего не видели. Никто из них не видел, как она щёлкала брата по носу, как она вымарывала строчки в конспекте, как гладила по волосам своих трёх шумных подруг. А подруги у Лилу, вопреки всей логике, были. Это было похоже на аномалию, на какое-то странное природное явление. Три девчонки, совершенно не похожие ни на неё, ни друг на друга, кружили вокруг неё, словно экзотические бабочки вокруг строгого, неподвижного цветка. Они постоянно прыгали вокруг неё с невероятно счастливым, восторженным видом, что-то громко и бессвязно улюлюкая, перебивая друг друга и заходясь смехом. Они могли внезапно повиснуть у неё на плечах, начать кружить её в сумасшедшем вальсе посреди коридора или просто взять её лицо в ладони и начать что-то восторженно шептать. И Лилу… Лилу позволяла. Она не отстранялась, не морщилась от громких звуков, не обрывала их ледяным словом. Она лишь хмыкала, закатывала глаза с видом вечной, вселенской усталости от всего этого цирка, но её руки при этом жили своей собственной, отдельной жизнью. Одна из них поднималась, чтобы погладить одну из подруг по волосам, успокаивая её суетливую энергию. Пальцы легко, почти невесомо касались макушки другой, заправляя выбившуюся прядь за ухо. В этих жестах было столько невысказанной, глубоко запрятанной привязанности и заботы, что у Вернона каждый раз что-то переворачивалось в груди. Он видел то, чего не видели остальные. Он видел противоречие, загадку, тихий внутренний мир, спрятанный за семью замками. — Может, хватит на неё пялиться? Голос раздался сбоку, резкий, словно звук лопнувшей струны. Вернон вздрогнул, его голова непроизвольно дёрнулась. Он оторвал взгляд от удаляющейся по коридору картины: блондинистая голова, словно нарисованная тонкой кистью, уложена на широкое, крепкое плечо Минсу. Её парня. Парня, который имел полное право быть рядом, обнимать её, вдыхать запах её шампуня. Эта мысль обожгла кислотой. Вернон не имел никакого права. Ни думать о ней так, как он думал. Ни чувствовать то, что он чувствовал — эту глухую, ноющую смесь восхищения, тоски и горькой, беспомощной ревности. Он просто не имел права. Это было аксиомой, правилом, которое он повторял себе каждое чёртово утро, но которое всё равно нарушал снова и снова. — О чём ты? — Вернон перевёл взгляд на Джуна, стоявшего справа, и приподнял бровь в притворном недоумении. Его голос прозвучал ровно и пусто. Идеальная маска незаинтересованности, над которой он так долго работал. — О, нет, не строй из себя придурка, Вернон, — послышался тяжёлый, полный скепсиса вздох с другой стороны. Минхао вальяжно развалился на скамейке, стоящей у стены, широко расставив ноги в потёртых джинсах. Он смотрел на Вернона снизу вверх с выражением бесконечного терпения на грани истощения. Хао обладал пугающей способностью читать людей, словно открытую книгу, особенно когда дело касалось его друзей. — Ты скоро слюни пускать начнёшь. Прямо на этот чёртов пол. Стеклянный взгляд, направленный в одну точку, рассеянное лицо… Мне тебе зеркало дать? — Чего? — Вернон перевёл взгляд на Хао, хмурясь уже сильнее. Ему казалось, что его интерес к Лилу был тщательно скрыт за семью печатями, зарыт глубоко внутри. Но от этих двоих, похоже, невозможно было ничего утаить. Они были его лучшими друзьями и, к сожалению, слишком хорошо его знали. — Что ты заладил: «О чём ты?», «Чего?», — Минхао закатил глаза так выразительно, что это, пожалуй, могло бы соперничать с фирменным закатыванием глаз самой Лилу. — Понимаешь же прекрасно, о ком мы говорим. О нашей Эльзе. О Снежной королеве, которая только что растворилась в обьятиях своего Кристоффа. Ей-богу, сделай уже что-нибудь. Подойди. Заговори с ней. Сделай хоть что-то, а не смотри так, будто она тебе в душу плюнула. Кличка «Эльза» прицепилась к блондинке ещё в средней школе. Тогда как раз вышел дурацкий диснеевский мультик, и какая-то острячка из параллельного класса, увидев платиновые волосы Лилу и её отстранённый, королевский взгляд, крикнула на весь двор: «Смотрите, Снежная королева идёт!». Имя прилипло мгновенно и намертво. Оно подходило ей идеально. Такая же красивая, закрытая и, казалось, неспособная ни на какую любовь, кроме сестринской. — Вот именно! — тут же оживился Джун, подключаясь к разговору с энтузиазмом человека, которому наконец-то дали слово. Он подошёл ближе и пихнул Вернона локтем в бок. — Слушай, всё складывается идеально! Ты чего, сам не видишь? Её брат, Дино, ходит к вам на репетиции. К своей подружке, Нини. Вот тебе и повод! Джун, как всегда, смотрел на жизнь проще. Увидел связь — используй её. Никакой сложной философии. Дино и вправду в последнее время зачастил на репетиции школьной группы, где играл Вернон. Это был его проект, его детище. Группа в принципе была его идеей с самого начала, ещё с первого года старшей школы, когда он, заикаясь от волнения, предложил троим незнакомым парням собраться и «просто попробовать что-нибудь сыграть». Они с радостью поддержали, идея разрослась, и теперь Вернон тащил на себе кучу обязанностей: он был и гитаристом, чьи пальцы уже покрылись жёсткими мозолями от бесконечных репетиций, и композитором, записывающим на диктофон мелодии, пришедшие в голову посреди ночи, и вокалистом, чей низкий, немного хрипловатый голос идеально ложился на их тяжёлые, рваные рифы. Нини, к которой бегал Дино, была девушкой из параллели младшего брата Лилу, милым созданием с ямочками на щеках, которая смотрела на Дино с неприкрытым обожанием. Дино уже давненько ухлёстывал за ней, и ребята из группы были только рады — его присутствие добавляло в их подвал позитивной энергии, да и что уж тут поделаешь, когда человек на глазах у всех переживает свою первую, чистую любовь. — Да отстаньте вы, — Вернон сильнее нахмурился, брови сошлись на переносице в одну упрямую линию. Пальцы вцепились в лямку рюкзака. — Не глазею я ни на кого. Вам кажется. Парни одновременно закатили глаза. Этот жест был синхронным до секунды, как хорошо отрепетированный номер. Минхао издал ещё один страдальческий вздох и покачал головой, глядя куда-то в потолок, словно просил у небес терпения. Джун просто махнул рукой, показывая, что опускает эту тему. Бесполезно. Они уже проходили это сто раз. Вернон был упёртым, как стадо баранов. Говорить с ним о чувствах было всё равно что пытаться растопить айсберг спичкой. А тем временем в конце коридора та самая парочка, на которую Вернон смотрел, медленно удалялась. Минсу что-то оживлённо рассказывал, активно жестикулируя свободной рукой. Вернон мог себе представить, о чём идёт речь. Скорее всего, о вчерашнем баскетбольном матче. Минсу разбирал каждый свой бросок, каждый перехват с такой страстью и драматизмом, будто от этого зависела судьба мира. Лилу шла рядом, идеально выдерживая его темп. Её лицо было спокойным, почти безучастным, но Вернон знал, что она слушает. Просто слушает, впитывая эту бурную историю. Её ответом на пламенную речь Минсу было короткое, тихое хмыканье, почти неслышное на расстоянии. Но Вернон его услышал. Вернее, он знал, что оно там есть — это тихое, холодное хмыканье, которое для Минсу, возможно, значило больше, чем сотни громких слов. Её плечо всё так же было прижато к его боку, её шаг всё так же синхронизирован с его шагом. Они завернули за угол и исчезли из виду, оставляя Вернона стоять в опустевшем коридоре, наедине с двумя понимающими друзьями и с тяжёлым, липким чувством собственной невидимости. Собственного «не имею права», которое звучало в голове громче любой бас-партии.

***

Репетиция закончилась поздно. Очень поздно — настолько, что последние звуки электрогитары, ещё вибрирующие в воздухе, казались не просто музыкой, а частью наступившей тишины. Тишина в актовом зале была особенной, не похожей на ту, что царила в классах или коридорах. Она была плотной, вязкой, пропитанной запахом старой бархатной пыли, которая скапливалась в складках кулис годами, и едва уловимым ароматом разогретых ламп софитов. Свет здесь тоже был другим — сейчас горел лишь один, дежурный ряд тусклых лампочек над сценой, отбрасывая длинные, искажённые тени на пустые ряды кресел. Вернон сидел на самом краю сцены, свесив ноги вниз, и механически перебирал струны на гитаре, не извлекая ни звука из подключённого к усилителю инструмента. Подушечки пальцев, уже давно загрубевшие и потерявшие чувствительность, скользили по нейлоновой оплётке, но мысли его были далеко. Ребята ушли около десяти минут назад. Минхао, зевая и кутаясь в свой неизменный длинный кардиган, бросил напоследок: «Не засиживайся, Вернон, завтра рано вставать». Джун, уже стоя в дверях, добавил что-то про то, что «великий композитор опять ушёл в астрал», но Вернон только отмахнулся, не оборачиваясь. Ему нужно было это одиночество — короткий промежуток времени, когда можно было просто дышать, не притворяясь, не играя роль вечно невозмутимого Хансоля Чхве. Здесь, в полумраке, где его никто не видел, он мог позволить себе расслабить плечи, перестать контролировать выражение лица и просто побыть наедине с тишиной. Или с теми мыслями, которые в этой тишине становились только громче. Гитарный гриф привычно лежал в ладони. Он коснулся ладов, выстраивая аккорд, который вертелся в голове последние дни, но так и не обрёл окончательную форму. Что-то минорное, тягучее. Вернон прикрыл глаза, вслушиваясь в воображаемую мелодию, которую пока не мог вытащить наружу, и поэтому единственным звуком в зале оставалось его собственное дыхание да едва слышный гул вентиляции под потолком. А потом тишину разорвал скрип. Этот звук был резким, как удар по натянутому нерву. Массивная деревянная дверь в дальнем конце зала, та, что вела в главный коридор, медленно и протяжно застонала на старых петлях, и этот стон эхом пронёсся по пустому пространству, заставив Вернона вздрогнуть и распахнуть глаза. В проёме, на фоне тускло освещённого коридора, возник силуэт. Не силуэт даже — просто тень, отброшенная светом, но он узнал бы её из тысячи. Лилу. Она стояла на пороге, одной рукой всё ещё придерживая тяжёлую дверь, и её фигура была окружена бледным ореолом от ламп дневного света в коридоре. Платиновые волосы, распущенные и слегка растрёпанные, светились, словно нимб, а лицо оставалось в полутени. Вернон почувствовал, как сердце пропустило один глухой, тяжёлый удар, а затем забилось где-то в горле, лишая способности дышать. Он замер, сжимая гриф гитары так, словно это была единственная вещь, удерживающая его в реальности. — Эм, — её голос разрезал тишину, и он был именно таким, каким Вернон его себе представлял в те бесчисленные моменты, когда наблюдал за ней издалека. Низковатый для девушки, спокойный, лишённый тех щебечущих интонаций, которые были свойственны большинству её сверстниц. В нём не было ни робости, ни неловкости, только простая, деловая интонация. — Прости, что отвлекаю. Я ищу Дино. Он говорил, что зайдёт сюда после вашей репетиции. Она сделала шаг внутрь, и дверь за её спиной закрылась с глухим, окончательным стуком. Теперь они были вдвоём в огромном пустом зале. Один на один. Впервые в жизни. Вернон сглотнул. Ему потребовалась вся его выдержка, всё самообладание, которое он вырабатывал годами, чтобы просто мотнуть головой, отводя взгляд в сторону, на ряды пустых кресел, потому что смотреть на неё прямо сейчас было физически больно. Она стояла в проходе, и свет со сцены теперь падал на неё, выхватывая из полумрака её лицо. Обычное, повседневное — без той лёгкой, презрительной усмешки, с которой она взирала на мир в школьных коридорах. Уставшее, что ли. Под глазами залегли едва заметные тени, а губы, не тронутые блеском, были сухими и бледными. — Он… уже ушёл, — голос Вернона прозвучал хрипло. Он сам едва узнал его. Пришлось откашляться, прежде чем продолжить. — Дино ушёл минут пятнадцать назад. Он провожает Нини до дома. Он заставил себя снова посмотреть на неё. Ровно настолько, чтобы увидеть реакцию, но недостаточно долго, чтобы это выглядело как вызов или, упаси боже, как его обычное пристальное наблюдение. Лилу на секунду прикрыла глаза. Её ресницы — светлые, почти прозрачные на кончиках — дрогнули, и она издала долгий, тяжёлый вздох. Не закатывание глаз, не раздражённое цоканье языком. Просто вздох уставшего человека, на плечи которого взвалили лишний груз. — Ох, этот мальчишка, — пробормотала она скорее себе под нос, чем ему. Её рука поднялась, чтобы убрать прядь волос, упавшую на лицо, и Вернон заметил, что ногти у неё были коротко, почти под корень острижены — деталь, которую с такого расстояния он раньше разглядеть не мог. — Я же просила его дождаться меня. У нас сегодня семейный ужин, тётя приехала, и мама будет в ярости, если он опять опоздает. Весь в отца — такой же непутевый. Сначала «да-да, конечно», а потом исчезает, как сквозь землю провалился. Она говорила, обращаясь в пустоту, к рядам кресел, к теням на стенах, но не к нему. Вернон понимал: он здесь просто декорация, случайный свидетель её маленькой бытовой жалобы. Она не ждала ответа, не нуждалась в его сочувствии. Она просто констатировала факт, как делала это всегда — сухо, по делу, без лишних эмоций. Но даже так, стоя здесь и слушая её голос, живой и настоящий, а не донесённый эхом через всю столовую, он чувствовал, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Лилу повернула голову в его сторону. Их глаза встретились — всего на секунду, на одно короткое, обжигающее мгновение. Её взгляд, холодный и прямой, скользнул по его лицу, по гитаре в его руках, и что-то в её выражении неуловимо изменилось. Уголок губ дёрнулся — не в улыбке, нет, но в каком-то её дальнем, двоюродном родственнике. — Спасибо, — сказала она, и это простое слово ударило его под дых. Не «спасибо за информацию». Просто «спасибо», сухое и короткое. Она уже собиралась уходить, уже развернулась к двери, но вдруг замерла, словно вспомнив что-то. Бросила взгляд через плечо — небрежный, почти случайный — и добавила: — Кстати, ты классно играешь. На гитаре. Я иногда слышу, когда прихожу за Дино. Это… хорошо звучит. Она не дала ему времени ответить. Не дала даже возможности переварить услышанное. Дверь снова заскрипела, впуская в зал полосу яркого света из коридора, а затем захлопнулась, отрезая его от неё. Звук её шагов — чётких, ритмичных, удаляющихся прочь — затих в течение нескольких секунд. И всё. Тишина. Тишина, которая теперь была совсем другой — не умиротворяющей, а оглушающей, наполненной эхом её голоса, отдающимся в ушах снова и снова. Вернон продолжал сидеть на краю сцены, не в силах пошевелиться. Гитара в его руках, казалось, весила целую тонну. Он уставился в одну точку на пустом кресле в третьем ряду, но перед глазами всё ещё стояла она: растрёпанные светлые волосы, тени под глазами, этот мимолётный, короткий взгляд. «Кстати, ты классно играешь». Она сказала это так, будто между прочим, будто не придавала значения своим словам. Но для него эти слова перевернули весь мир. Он прокручивал их диалог в голове, разбирая его на молекулы, на атомы, на отдельные звуки. «Я ищу Дино». «Он уже ушёл». «Спасибо». Всё. О чём он думал? Почему не сказал что-то ещё? Почему просто сидел, как истукан, пялясь на неё, словно мальчишка, впервые увидевший женщину? А он ведь пялился. Он отдавал себе в этом отчёт. Пока она говорила о брате, о тёте, о семейном ужине — во всём этом потоке обыденных, ничего не значащих слов, он смотрел на неё. Смотрел на то, как двигаются её губы, как на секунду между бровями залегает морщинка раздражения, как она машинально трогает мочку уха, где поблёскивала маленькая серебряная серёжка-гвоздик. Он пожирал её взглядом, запоминая каждую деталь, каждый жест, и даже не пытался это скрыть. И она… она, должно быть, заметила. Не могла не заметить. Но не подала виду. Не скривилась, не сделала едкое замечание, не обожгла его своим фирменным ледяным презрением. Просто ушла. И ещё одна деталь, которая зацепилась где-то на периферии сознания и теперь колола, словно заноза. Она не назвала его по имени. Ни разу. «Эй, как тебя там», «парень с гитарой» — даже такого не было. Просто «спасибо», брошенное в воздух, предназначенное ему, но лишённое какого-либо обращения. Она знала, кто он. Должна была знать. Она видела его в столовой рядом с Вону, наверняка слышала от Дино что-то о «Хансоле-хёне из группы», может, даже сталкивалась с его именем в каких-то школьных списках. Но она не произнесла его. Не потому, что забыла, и не потому, что хотела его задеть. Вернон интуитивно, каким-то внутренним чутьём, понимал: она просто не считала нужным. Он был для неё частью фона, функцией — источником информации о местонахождении брата. Не более. И от этой мысли было горько и почему-то удушающе приятно одновременно. Потому что теперь она знала, как он играет на гитаре. Она слышала его. Она выделила его игру из общего шума репетиции и сказала, что это классно. «Кстати, ты классно играешь». Вернон в сотый раз повторил эту фразу про себя, и на его губах сама собой расцвела улыбка — глупая, широкая, совершенно неуместная. Он сидел один в пустом тёмном зале, улыбаясь, как идиот, сжимая в руках гитару, и думал о том, что Снежная королева, его личная Эльза, сегодня, впервые за все эти годы, сказала ему что-то, что было адресовано именно ему. Пусть даже не назвав по имени. Это было началом. Или концом его спокойствия. Он ещё не решил, что именно, но где-то глубоко в груди уже знал: теперь всё будет иначе.