Снежная королева

После того вечера в актовом зале что-то сдвинулось. Не в мире — мир остался прежним, со своим школьным расписанием, домашними заданиями и репетициями по вторникам и четвергам. Что-то сдвинулось в самом Верноне, в его внутренней оптике, через которую он смотрел на окружающую действительность. Раньше его наблюдение за Лилу было подобно тихому, пассивному созерцанию — он смотрел на неё, как смотрят на картину в музее, на которую случайно упал луч света, признавая её красоту, но не смея даже помыслить о взаимодействии. Теперь же это наблюдение приобрело почти лихорадочный, голодный оттенок. У них был диалог. Короткий, функциональный, лишённый какой-либо эмоциональной окраски с её стороны, но всё же — диалог. Она говорила с ним. Она смотрела на него. И впервые за долгое время его фантазии обрели пусть и призрачную, но основу в реальности. Теперь он не просто скользил по ней взглядом в толпе. Он выискивал её, сам того не осознавая. Его глаза, словно настроенные на определённую частоту, выхватывали платиновую макушку из любого людского потока. В школьном коридоре, залитом утренним светом, он замечал, как она идёт, прижимая книги к груди, и её взгляд устремлён куда-то внутрь себя. В столовой он ловил момент, когда она, сидя за своим обычным столиком с тремя неугомонными подругами, отпивает из картонного стаканчика кофе, и её лицо на секунду смягчается от тепла напитка. На парковке после уроков он видел, как она ждёт Минсу, прислонившись к капоту его машины, и набирает что-то в телефоне, хмуря тонкие брови. Это не укрылось от его друзей. От них вообще мало что укрывалось. Первым, кто не выдержал и нарушил заговор молчания, стал, как ни странно, не язвительный Минхао и не вездесущий Джун. Им оказался Сынкван. Он возник перед Верноном в четверг, в школьной библиотеке, куда тот зашёл за учебником по теории музыки, и бесцеремонно плюхнулся на стул напротив, скрестив руки на груди. Пухлые губы Бу были поджаты, а глаза смотрели с выражением праведного негодования и глубочайшей, почти оскорбительной жалости. — Вернон-а, — начал он тоном матери, которая собирается отчитывать нерадивого сына, — я, конечно, всё понимаю. Подростковые гормоны, первая любовь, все дела. Но то, что ты вытворяешь последние несколько дней — это уже ни в какие ворота. Ты пялишься на неё даже тогда, когда она просто сморкается. Это неприлично. И, откровенно говоря, немного жутковато. Вернон, застигнутый врасплох, только и смог, что открыть рот и снова его закрыть. Возразить было нечего. Сынкван, видя его замешательство, тяжело вздохнул и закатил глаза — точь-в-точь как это делала сама Лилу, но с куда большей долей театрального трагизма. — Все уже заметили, — продолжил он, понижая голос до драматического шёпота. — Джун говорит, что ты вчера чуть не врезался в дверной косяк, провожая её взглядом. Минхао грозится привязать тебя к батарее в подвале, чтобы ты не мог ходить за ней хвостом. Даже Вону, который обычно тактично молчит о таких вещах, сказал, что ему «неловко за тебя, хён». А это, знаешь ли, уже крайняя степень. Вону действительно сказал. Это случилось днём ранее, когда они втроём — Вернон, Вону и Минхао — сидели на их обычной скамейке в школьном дворе. Лилу проходила мимо, направляясь в сторону спортивного зала, и Вернон, замолчав на полуслове, проводил её долгим, немигающим взглядом. Вону тихо кашлянул в кулак и, не поворачивая головы, произнёс в пространство: «Хён, это уже даже для меня слишком». Минхао тогда фыркнул в кулак, а Вернон почувствовал, как кончики ушей предательски заливаются краской. Но самым неожиданным поворотом стал Хоши. Квон Суён по прозвищу Хоши был стихийным бедствием в человеческом обличье. Громкий, экспрессивный, с вечно сияющими глазами и энергией, которой хватило бы на освещение небольшого города, он, казалось, был полной противоположностью Лилу. Лёд и пламя, тишина и буря. И именно поэтому тот факт, что Хоши входил в её узкий, почти герметичный круг близких друзей, всегда вызывал у Вернона когнитивный диссонанс. Но это было так. Их разговор состоялся на следующей неделе, совершенно случайно, когда Вернон задержался в классе после уроков, переписывая пропущенную по болезни тему. Хоши, как выяснилось, тоже остался — он рисовал какой-то сложный плакат для школьного фестиваля и, судя по количеству измаранных краской пальцев, занимался этим уже не первый час. Сначала они работали в тишине, нарушаемой лишь скрипом ручек и шуршанием бумаги. Но Хоши никогда не мог долго молчать. — Слушай, Вернон-а, — внезапно подал он голос, отрываясь от своего разноцветного месива на ватмане. Он говорил всё тем же громким, жизнерадостным тоном, но в его глазах промелькнуло что-то оценивающее, цепкое. — Я тут краем уха слышал… ну, от Сынквана, конечно, от кого же ещё… что ты там по уши увяз в нашей Снежной королеве. Это правда? Вернон на секунду перестал дышать. Его ручка замерла над тетрадью, оставляя маленькую чернильную кляксу. Он не думал, что слухи достигнут Хоши. И уж тем более не думал, что Хоши заговорит с ним об этом в лоб, без обиняков, всё с той же своей солнечной улыбкой. — Я не… — начал было он своё привычное отрицание, но осёкся. Какой смысл? Его молчание было красноречивее любых слов. Хоши усмехнулся. Не ехидно, не осуждающе. Скорее, понимающе. Он отложил кисточку в сторону и, развернувшись на стуле всем корпусом, посмотрел прямо на Вернона. — Да ладно, не парься. Я не для того, чтобы стебаться. Просто… — он на мгновение замолчал, и его лицо, обычно такое открытое и простодушное, приобрело нехарактерную для него серьёзность. — Ты же понимаешь, что Лилу — это не просто «холодная стерва», как о ней говорят все эти курицы из твоего класса? Вернон кивнул. Конечно, он понимал. Он всегда это знал. — Она… другая, — продолжил Хоши, и его голос стал тише, интимнее. — У неё внутри целый мир, до которого никому нет дела. Она не подпускает к себе людей, потому что боится. Нет, не боится, что её обидят — она не из пугливых. Она боится разочароваться. Она вкладывается в людей, если уж пускает их в свою жизнь, вкладывается полностью, без остатка. И если человек предаёт это доверие… для неё это всё. Конец. Поэтому она и держит дистанцию. С ней сложно. С ней очень, очень сложно. Но, Вернон… — он вдруг улыбнулся, и улыбка эта была какой-то обезоруживающе тёплой, — …если ты готов к сложностям, то оно того стоит. Он не стал дожидаться ответа. Просто развернулся обратно к своему плакату и, мурлыча какую-то песенку себе под нос, продолжил водить кисточкой по ватману. А Вернон остался сидеть, переваривая услышанное. Слова Хоши звенели в его голове весь оставшийся день. «Она вкладывается полностью, без остатка». Значит, то, что у неё было с Минсу… это было именно так? Полная, безоговорочная отдача тому, кого она сочла достойным? От этой мысли внутри всё скручивало в тугой узел. И одновременно с этим он чувствовал странное, горькое облегчение. Теперь он знал о ней чуть больше. Теперь её образ, сотканный из его наблюдений и фантазий, обрёл новую грань. А потом случилась та самая пятница. Вернон возвращался домой поздно. Он снова засиделся над аранжировкой в студии звукозаписи, которую им выделила школа — крошечной каморке, забитой проводами и старой аппаратурой, — и вышел на улицу, когда осеннее солнце уже полностью скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багровые разводы на небе. Воздух был холодным и колким, пахло прелыми листьями и приближающимся дождём. Он шёл по пустынной аллее, ведущей к главным воротам школы, прокручивая в наушниках демо-версию их новой песни, когда звук резко выдернул его из мыслей. Крики. Это была не просто громкая ссора — это был взрыв. Голоса, искажённые злостью, эхом разносились по безлюдной парковке для учителей, что находилась за школьным зданием. Вернон инстинктивно замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, спрятавшись за стволом старого платана. Он узнал эти голоса сразу. Низкий, грудной, но сейчас срывающийся на фальцет от бешенства — Минсу. И спокойный, ледяной, режущий, словно осколок стекла — Лилу. — …ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! — орал Минсу, и его красивое лицо, которое Вернон привык видеть с ленивой ухмылкой, сейчас было искажено гримасой гнева. Он стоял возле своей дорогой чёрной иномарки, сжимая кулаки. — Ты выставляешь меня идиотом перед всеми! Перед пацанами, перед тренером! Ты, моя девушка, не пришла на финал! Ты просто не явилась! Лилу стояла напротив него, скрестив руки на груди. Её поза была защитной, но голос — абсолютно спокойным, что, видимо, бесило Минсу ещё больше. — Я говорила тебе ещё неделю назад, что у меня курсы. Ты забыл. Это не моя проблема, Минсу, — ответила она ровно. — Я не твой трофей, который ты можешь выставлять на трибуне, когда тебе удобно. У меня своя жизнь. — Своя жизнь?! Да кому ты нужна со своей жизнью, кроме меня?! Ты думаешь, кто-то ещё будет терпеть твой ледяной характер? Твоё вечное «я сама»? — Минсу сделал шаг к ней, и его голос сорвался на злую, глумливую усмешку. — Ты никчемная, Лилу. Ты ноль без меня. И ты должна быть благодарна, что я вообще с тобой вожусь! На секунду на парковке воцарилась тишина. Такая глубокая, что Вернон услышал, как где-то вдалеке просигналила машина. Он вжался в дерево, забыв, как дышать. А потом заговорила Лилу. Её голос не дрожал. Он был всё таким же ровным, но в нём появилась новая, стальная нота, которая заставила даже Минсу отшатнуться. — Ты прав. Ты абсолютно прав, Минсу. Я — ноль, и я никчемная. И именно поэтому я не понимаю, какого чёрта такой замечательный, популярный, великий Ким Минсу, будущее корейского баскетбола, убивается из-за такого ничтожества, как я, — она сделала паузу, и на её губах расцвела та самая, ледяная улыбка, которую Вернон так хорошо знал. — Иди к чёрту, Минсу. Катись к чёрту со своим баскетболом, со своей популярностью и со своим эго размером с эту парковку. Она не кричала. Она произнесла это тихо, почти интимно. А затем, резко развернувшись, быстрым шагом направилась к краю тротуара. Там, словно по заказу, притормозило такси с зелёным огоньком на крыше. Лилу открыла заднюю дверцу, и прежде чем исчезнуть в салоне, бросила через плечо последний, уничтожающий взгляд на бывшего парня. — Прощай, Минсу. Дверца захлопнулась. Такси, шурша шинами по мокрому асфальту, сорвалось с места и скрылось за поворотом. Минсу остался на парковке один. Секунду он стоял неподвижно, словно оглушённый, всё ещё переваривая случившееся. А затем его лицо исказилось, из горла вырвался нечленораздельный, полный ярости вопль. Он схватился за голову обеими руками, сжимая волосы, и грязно, длинно выругался — так, что Вернон, который и сам не был ханжой, почувствовал, как у него завяли уши. Но этого Минсу показалось мало. Со слепой, животной злобой он развернулся и со всей дури пнул стоявший рядом металлический мусорный бак. Раздался оглушительный грохот — бак опрокинулся, рассыпая содержимое по асфальту, — и Минсу, прихрамывая и продолжая материться себе под нос, забрался в свою машину. Взревел мотор, и автомобиль, взвизгнув покрышками, рванул с парковки. Вернон стоял, прижавшись спиной к шершавой коре платана. Сердце в его груди колотилось так, что, казалось, его можно было услышать за милю. Перед глазами всё ещё стояла картина: гордая, прямая спина Лилу, её ледяной, спокойный голос, произносящий «Иди к чёрту». Она сделала это. Она просто развернулась и ушла. Послала его и ушла. И в этот момент, посреди осеннего вечера, стоя за деревом на опустевшей школьной парковке, Вернон почувствовал, как в его груди, где раньше жила лишь тихая, обречённая тоска, зарождается что-то новое. Что-то тёплое, острое и опасное. Надежда. Утро следующего дня встретило Вернона безжалостным, почти хирургически точным солнечным светом, залившим его комнату до последнего угла. Он лежал в постели, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него борются два совершенно противоположных ощущения. Первое было лёгким, почти невесомым — тот самый осадок эйфории, который не растворился за ночь. Он стал свидетелем крушения. Минсу, идеальный, непоколебимый Ким Минсу, был послан. Уничтожен. Растоптан её ледяным, спокойным голосом. И Вернон видел это своими глазами. Эта картина — разъярённый, пинающий мусорный бак капитан баскетбольной команды — стала его тайным сокровищем, которое он перебирал в памяти, снова и снова, точно чётки. Она свободна. Эта мысль, которую он боялся даже формулировать, пульсировала где-то в районе солнечного сплетения. Но второе ощущение было тяжёлым и липким, как холодный страх. Оно пришло позже, когда эйфория схлынула. А что, если он всё неправильно понял? Что, если утреннее солнце высветит совсем другую реальность? Ссоры влюблённых — дело обычное. Девочки из его класса постоянно с кем-то ссорились, рыдая в туалете, а на следующий день уже сидели у своих парней на коленях, как ни в чём не бывало. Вдруг и это было так же? Вдруг Лилу, с её сложным внутренним миром, о котором говорил Хоши, уже простила его? Вернон отогнал эту мысль, но она засела занозой. Собираясь в школу, он был непривычно молчалив. Его старшая сестра, заглянувшая на кухню за своей чашкой кофе, даже поинтересовалась, не заболел ли он. Вернон лишь мотнул головой, натянул толстовку и вышел в прохладное, умытое ночным дождём утро. Асфальт ещё блестел, в лужах отражалось светлеющее небо, а воздух пах озоном и мокрой корой. Идеальное утро для новых начинаний, сказал бы кто-нибудь из его друзей. Для Вернона же это утро было похоже на затишье перед бурей. В школе всё шло своим чередом, но Вернон чувствовал себя актёром, забывшим слова роли. В коридорах стоял привычный гул, хлопали дверцы шкафчиков, кто-то смеялся, кто-то перекрикивался. Но всё это проходило мимо, как сквозь толстое стекло. Его мысли были заняты одним — поиском. Он неосознанно вытягивал шею, сканируя толпу в поисках блондинистой головы. И боялся её найти. И боялся не найти. Первое столкновение с реальностью произошло перед вторым уроком. Вернон нёс учебники в класс биологии, когда боковым зрением уловил движение на лестничной площадке. Он повернул голову и застыл, пригвождённый к месту. Она стояла у окна в окружении трёх своих подруг. Те самые девчонки, что обычно порхали вокруг неё, словно экзотические птицы, сейчас были особенно оживлены. Одна из них — высокая, с короткой мальчишеской стрижкой — энергично жестикулировала, что-то рассказывая. Вторая, миниатюрная брюнетка, заливалась смехом, хватаясь за плечо Лилу. Третья, та, что носила неизменные очки в толстой оправе, улыбалась и поправляла сползающую с плеча лямку рюкзака Лилу. А сама Лилу… она выглядела так, будто вчерашнего вечера никогда не существовало. Никаких следов усталости, никакой тени под глазами. Её платиновые волосы были убраны в небрежный низкий пучок, из которого выбилось несколько прядей, обрамляя её лицо. Она слушала подруг с привычным, едва заметным выражением снисходительного терпения, но Вернон, наученный долгими месяцами наблюдений, видел больше — лёгкий прищур, который означал, что она слушает внимательно, и мягкий изгиб губ, почти незаметный для посторонних. Она была не одна. И она была спокойна. Вернон сглотнул. Его взгляд судорожно заметался по коридору, и, как выяснилось, не зря. Из-за угла, от мужского туалета, к ней направлялся Минсу. Он шёл своей обычной, вальяжной походкой, словно весь мир был его подиумом. На его лице играла та самая ленивая, самоуверенная улыбка, которую Вернон так ненавидел. Никаких следов вчерашнего бешенства, никаких намёков на разрушительную ссору. Он выглядел так же, как всегда — идеальный капитан, идеальный парень. Сердце Вернона, которое только что замерло, теперь рухнуло куда-то в пятки. Минсу подошёл к Лилу, и подруги, заметив его, тут же расступились, словно море перед Моисеем, однако не ушли, а лишь отошли на шаг, продолжая улыбаться. Он склонился к ней и что-то прошептал на ухо — что-то явно интимное, потому что его губы почти касались её виска. И Вернон, стоя в дверях класса, чувствуя, как немеют пальцы, сжимающие учебники, ждал её реакции. Ждал, что она отстранится, закатит глаза, скривится, вспомнит вчерашнее. Но она не сделала ничего из этого. Она повернула голову, и их глаза — её и Минсу — встретились. А затем она улыбнулась. Это была не та ледяная, колкая усмешка, с которой она уничтожила его вчера на парковке. Это была совсем другая улыбка. Мягкая, тёплая, почти интимная. Она что-то тихо ответила, и Минсу, просияв, обнял её за плечи, притягивая к себе. Мир Вернона рухнул. Сложился, как карточный домик. Вся его надежда, весь тот тайный восторг, который он лелеял с прошлой ночи, разлетелись в пыль. Они помирились. Она простила его. Или не простила, но приняла обратно. Или Минсу извинился, приполз на коленях, и она, как та самая «сложная» личность, о которой говорил Хоши, вложилась в эти извинения, дала ему второй шанс. Мысли Вернона метались, как раненые птицы. Он не мог понять, что чувствует — горечь, обиду, унижение или просто пустоту. Он стоял, глядя на них, и не мог отвести взгляд. В этот самый момент, словно почувствовав его оцепенение, Лилу повернула голову. Её взгляд оторвался от Минсу, скользнул по коридору, по толпе снующих туда-сюда учеников, и совершенно случайно — или нет? — наткнулся на Вернона. Их глаза встретились впервые за всё время после того разговора в актовом зале. Всё произошло в долю секунды, но для Вернона время растянулось в тягучую, бесконечную резину. Он видел, как её бровь чуть приподнялась, обозначая узнавание. Видел, как её серо-голубые глаза, обычно такие холодные и отстранённые, на мгновение задержались на его лице. Он должен был отвести взгляд, сделать вид, что рассматривает расписание на стене, но не мог. Он смотрел на неё, как загипнотизированный, не в силах пошевелиться. А затем случилось нечто невозможное. Её губы дрогнули и растянулись в улыбке. Это не была ледяная усмешка, которой она одаривала надоедливых одноклассников. Это не была тёплая, мягкая улыбка, которую она только что подарила Минсу. Это было что-то совсем другое. Лёгкая, мимолётная, почти застенчивая улыбка, адресованная лично ему. Она была похожа на солнечный зайчик, который на секунду упал на асфальт и тут же исчез. Улыбка, которая говорила: «Я тебя вижу». Кровь бросилась Вернону в лицо. Он почувствовал, как горят кончики ушей, а сердце в груди забилось с такой силой, что, казалось, его удары были видны сквозь ткань толстовки. Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Она улыбнулась ему? Зачем? Что это значит? Может, это была просто вежливость? Или, что ещё хуже, насмешка? Может, она заметила его вчерашнее подглядывание и теперь улыбалась, как улыбаются нашкодившему ребёнку? Вопросы роились в голове, жужжа, как растревоженный улей. Не успел он прийти в себя, как Лилу наклонилась к высокой подруге с короткой стрижкой и что-то быстро прошептала ей на ухо. Та, выслушав, широко улыбнулась и кивнула. Затем Лилу повернулась ко второй, к брюнетке, и легонько подтолкнула её в бок, указывая взглядом в сторону спортзала. Третья подруга, в очках, поняла всё без слов и, хихикнув, подхватила Лилу под локоть. Минсу, всё ещё обнимавший её за плечи, удивлённо поднял бровь, но возражать не стал. Вся троица, с Лилу в центре, слаженно, как маленькая армия, развернулась и, весело переглядываясь, направилась в сторону баскетбольной площадки. Вернон, всё ещё стоя на пороге класса биологии, проводил их взглядом. Его тело словно приросло к полу. Учебники стали неподъёмными, а воздух вокруг — густым и вязким. Он видел, как они идут по коридору к стеклянным дверям, ведущим в спортзал, как солнце из окон падает на платиновые волосы Лилу, делая их похожими на расплавленное серебро. Подруги что-то весело щебетали, перебивая друг друга, а она лишь тихо посмеивалась — сдержанно, одними уголками губ, но в этом смехе была жизнь, была лёгкость. Это была не та Лилу, которую он привык видеть в столовой — с вечно усталым, отстранённым лицом. Это была молодая девушка, которая только что помирилась со своим парнем, которая была в центре внимания своих подруг и которая, кажется, была абсолютно счастлива. Последней каплей стало то, что он увидел через стеклянные двери спортзала. Они распахнулись, и процессия во главе с Лилу вышла на баскетбольную площадку. Там уже собралась почти вся команда — парни в спортивной форме разминались, перебрасывая мяч. Минсу, убравший руку с её плеча, чтобы поприветствовать товарищей, на секунду отошёл, но стоило им только приблизиться, как он снова оказался рядом с ней. И Вернон увидел — как в замедленной съёмке — как он кладёт свою большую ладонь ей на талию и притягивает к себе. Прижимает, собственническим, уверенным жестом. Она не сопротивлялась. Она подалась вперёд, вписываясь в его объятия так же естественно, как дышала. Её подруги, стоящие рядом, захлопали в ладоши, кто-то из команды одобрительно присвистнул, а Минсу, наклонившись, поцеловал её в макушку. Вернон резко развернулся и вошёл в класс. Он сел за свою парту, открыл учебник и уставился в текст, не видя ни строчки. Перед глазами всё ещё стояла та улыбка. Её улыбка. Адресованная ему. Он не мог понять, что она значила, но одно он знал точно: его тайная надежда умерла, едва родившись. А на её месте теперь зияла чёрная, ноющая пустота, которую не могла заполнить даже самая громкая музыка.