Дневник Ландо Норриса.

1 июля. Прошёл уже месяц. Я не могу поверить, что это случилось со мной. Месяц назад я был пустым местом, человеком, который считал дни до собственного конца. А теперь я просыпаюсь с улыбкой, жду его сообщений, и моё сердце бьётся быстрее, когда я слышу его голос. Мы стали видеться почти каждый день. Иногда это были долгие прогулки по городу. Мы исследовали все уголки — от старого парка до набережной, от маленьких кафе до книжных магазинов. Иногда мы просто сидели у фонтана и разговаривали часами. Он рассказывал мне о своих сёстрах, о своей работе, о своих мечтах. Я слушал и впитывал каждое слово. Я всё ещё врал ему о своей жизни. О том, что у меня есть друзья. О том, что у меня есть планы на будущее. О том, что у меня всё хорошо. Я знал, что это неправильно. Но правда была слишком уродливой, чтобы показывать её ему. 5 июля. Сегодня мы пошли на набережную. День был солнечным, и мы купили мороженое. Он любил ванильное с карамелью, а я брал шоколадное. Мы стояли у перил и смотрели на реку. — Ты знаешь, — сказал он, — я думал, что этот город будет скучным. Но благодаря тебе он стал другим. Я посмотрел на него. Ветер шевелил его волосы, и он улыбался. — Спасибо, — сказал я тихо. — За что? — За то, что ты есть. Он засмеялся и толкнул меня плечом. — Ты слишком серьёзный, Ландо. Но я видел, что ему приятно. 10 июля. Сегодня мы сидели у меня дома. Впервые я пригласил его к себе. Я боялся. Боялся, что он увидит, как я живу. Боялся, что он увидит мою маму — пьяную или злую, с красными глазами и пустым взглядом. Боялся, что он увидит эту грязь, которую я привык называть своей жизнью. Но она была на работе, и я выдохнул с облегчением. Сегодня она была не здесь. Сегодня я мог притвориться, что всё нормально. Я как бешеный метался по квартире. Я убрал пустые бутылки, которые мама забыла спрятать. Я проветрил комнату. Я смахнул пыль с полок. А потом я спрятал рисунки, которые висели на моей стене, я снял и засунул их под кровать. Я боялся, что если он увидит их, он подумает, что я псих. Что я одержимый маньяк, который рисует его каждый день. Я не хотел, чтобы он так думал. Я хотел, чтобы он думал, что я нормальный. Я оставил только один рисунок — тот самый, на котором я нарисовал старый дуб в парке. Он висел над моим столом, и я надеялся, что он отвлечёт внимание. Когда Оскар пришёл, он улыбнулся своей тёплой улыбкой, и я почувствовал, как внутри всё тает. — Привет, — сказал он. — У тебя уютно. Я улыбнулся в ответ. Уютно. Моя квартира, в которой пахнет дешёвым сигаретным дымом и запустением, казалась ему уютной. Он был слеп, или просто очень добр. Он прошёл в мою комнату и остановился у стола. Его взгляд упал на рисунок дуба. — Ого, — сказал он. — Это ты нарисовал? Я кивнул. — Давно. Ещё весной. Он подошёл ближе и внимательно рассмотрел его. Я наблюдал за ним, и сердце колотилось так сильно, что я боялся, что он услышит. — Как ты это делаешь? — спросил он. — У тебя же просто карандаш, а выглядит как живое. Я пожал плечами. — Не знаю. Просто рисую. — Просто рисует он, — засмеялся Оскар. — А я вот не могу нарисовать даже ровный круг. Я улыбнулся. — Хочешь, покажу ещё? — Конечно, — он улыбнулся и сел на мою кровать. Я сел рядом с ним. На самом деле я сел на край, оставив между нами расстояние. Я боялся сесть слишком близко. Я боялся, что он почувствует, как я дрожу. Я открыл нижний ящик стола и достал альбомы. Там были не только пейзажи — я рисовал животных, натюрморты, портреты разных людей, которые я видел на улице, или просто экспериментировал с техникой. Я выбрал те рисунки, которые не были связаны с ним. Я хотел показать ему, что я умею рисовать не только его. Он сидел на моей кровати и рассматривал мои рисунки. Он смотрел на это с таким интересом, словно разгадывал загадку. Он внимательно изучал их, иногда даже водил пальцем по линии карандаша. Его пальцы касались бумаги, и я смотрел, как он это делает, и думал о том, как бы я хотел, чтобы он касался меня. — Это прекрасно, — сказал он. — Ты действительно талантлив. Тебе с моей сестрой точно надо познакомиться. Я улыбнулся. Я не мог ничего ответить. Меня переполняли эмоции. Ему нравятся мои работы. Он сказал, что я талантлив. — А ты где учился? — спросил он. — Или самоучка? Я замер. — Я... — начал я. — Я учился в художественной школе. — Серьёзно? — он удивился. — И почему бросил? Я опустил взгляд. Я не хотел говорить об этом. Я не хотел вспоминать. — Это было давно, — сказал я. — Я ушёл в конце второго курса. Он смотрел на меня с мягким любопытством. Он не давил. Он просто ждал. — Почему? — тихо спросил он. Я вздохнул. Почему-то рядом с ним я чувствовал, что могу говорить. Что он не осудит. Что он поймёт. — Мой отец... — начал я. — Он говорил, что это несерьёзно. Что художником нельзя заработать. Что я должен заниматься чем-то нормальным. Он хотел, чтобы я стал экономистом или юристом. Он сказал, что рисовать могут все, а талант — это просто отговорка для лентяев. Оскар нахмурился, но ничего не сказал. Он просто слушал. — Я пытался, — продолжил я. — Пытался доказать ему, что я могу. Но он никогда не смотрел на мои рисунки. Никогда. Он просто говорил: «Хватит тратить время». А потом он ушёл. Просто собрал вещи и уехал в другой город. И я... я перестал рисовать. Мой голос дрогнул. Я не плакал, но внутри всё сжималось. — Почему ты перестал? — спросил он. — Ты же любишь это. — Потому что мне казалось, что я делаю что-то бессмысленное, — сказал я. — Что мои рисунки никому не нужны. И я просто перестал. Он посмотрел на меня. Его глаза были тёплыми и серьёзными. — Твой отец ошибался, Ландо, — сказал он. — Ты талантлив. Ты невероятно талантлив. Твои рисунки — это что-то особенное. Ты не должен был останавливаться. Я посмотрел на него. Он говорил это так искренне, так уверенно, что я почти поверил. — Спасибо, — сказал я. — Но я всё равно не знаю, нужно ли мне это. — Нужно, — сказал он твёрдо. — Если ты любишь рисовать, ты должен это делать. Просто для себя. Ни для кого другого. Даже если никто никогда не увидит твои рисунки. Ты должен делать то, что делает тебя счастливым. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри тает лёд. Он говорил так просто, но так правильно. Я хотел верить ему. Я хотел, чтобы он был прав. — А ты? — спросил я, пытаясь сменить тему. — Ты делаешь то, что делает тебя счастливым? Он улыбнулся. — Думаю, да. Я забочусь о бабушке. Я встретил тебя. Я чувствую, что я там, где нужно быть. Мы замолчали. Он перелистнул ещё несколько страниц, разглядывая портреты разных людей. Я затаил дыхание. Я боялся, что он узнает себя в одном из них. Но эти рисунки были сделаны до нашей встречи — случайные прохожие, лица, которые я видел на улице и зарисовывал, просто чтобы не сойти с ума. Он остановился на одном из портретов — девушка с длинными волосами, которая сидела на скамейке и читала книгу. Он долго рассматривал его, а потом перевёл взгляд на меня. — А ты много портретов рисуешь, — сказал он. — Мне нравится рисовать лица, — ответил я. — Они все разные. В каждом есть что-то своё. — А меня ты никогда не рисовал, — сказал он. И в его голосе прозвучало что-то, чего я не ожидал. То ли интерес, то ли лёгкая обида. Я замер. Моё сердце пропустило удар. Я чувствовал, как у меня пересохло во рту. Он не знал. Он не знал, что я рисую его каждый день. Что у меня под кроватью лежат портреты его лица. Я сглотнул и выдавил улыбку. — Ну... — начал я. — Я не знаю, захочешь ли ты... — Хочу, — перебил он. — Ты нарисуешь меня? Он смотрел на меня с лёгкой улыбкой. В его глазах было что-то тёплое, почти кокетливое. Я не мог сказать ему «нет». Я никогда не мог ему отказать. — Хорошо, — сказал я. — Как-нибудь. — Отлично! — он улыбнулся. — Только без прикрас. Как есть. Со всеми моими несовершенствами. Я усмехнулся. Он думал, что у него есть несовершенства. Он думал, что я могу нарисовать его некрасивым. Он не знал, что я вижу его иначе. Что я вижу каждую чёрточку, каждую линию его лица, и все они кажутся мне идеальными. — Договорились, — сказал я. Я не сказал ему, что уже нарисовал его. Что я не могу остановиться. Что он преследует меня даже тогда, когда я закрываю глаза. Что его лицо — это единственное, что я вижу. Он улыбнулся и закрыл альбом. — Тогда я буду ждать. Эти слова отозвались во мне эхом. Он будет ждать. Он будет ждать моего рисунка. Он будет ждать, пока я наберусь смелости. И я знал, что я должен сделать это. Мы ещё немного посидели в тишине. В комнате было тихо. Пахло моим дешёвым шампунем, которым я успел вымыть голову перед его приходом, и его одеколоном. Я сидел и смотрел на него, и чувствовал, как внутри поднимается что-то большое и тёплое. Что-то, чему я не знал названия. Или знал, но боялся признаться. Потом он посмотрел на часы и вздохнул. — Мне пора, — сказал он. — Бабушка ждёт. Я кивнул. Я не хотел, чтобы он уходил. Он встал и подошёл к двери. Я пошёл за ним. У самой двери он остановился и повернулся ко мне. — Спасибо, что пригласил, Ландо, — сказал он. — Ты классный. Я улыбнулся. — Ты тоже. Он обнял меня. Легко, по-дружески. Но я чувствовал его тепло. Я чувствовал его руки на моей спине. Я чувствовал его запах. И когда он отпустил меня, я хотел, чтобы он обнял меня снова. — До завтра, — сказал он. — До завтра, — ответил я. Он ушёл. Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Моё сердце колотилось так сильно, что я слышал его в ушах. Я стоял и улыбался. Он был здесь. Он видел мои рисунки. Он сказал, что я талантлив. Он сказал, что я не должен бросать. Он попросил нарисовать его. Я подошёл к кровати, достал из-под неё все свои рисунки. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то новое. Что-то, чего я не чувствовал годами. Надежда. 13 июля. Три дня прошло с тех пор, как Оскар попросил нарисовать его. Три дня я не мог спать спокойно. Три дня я думал о том, как это сделать. Я хотел нарисовать его правильно. Я хотел, чтобы он увидел себя таким, каким я его вижу — красивым, настоящим, живым. Я взял чистый лист и карандаш. Сначала я просто смотрел на пустую бумагу. Я не мог начать. Я боялся. Что, если рисунок не передаст его? Что, если он будет выглядеть не так, как я хочу? Что, если он не понравится Оскару? Я сидел за столом и вспоминал его лицо. Его глаза. Его улыбку. Я закрыл глаза и мысленно рисовал его по памяти. Каждую чёрточку, каждую линию, каждый изгиб. А потом я начал рисовать. Я рисовал долго. Часы пролетели незаметно. Я не замечал времени, не замечал, как темнеет за окном, как наступает вечер. Я рисовал, пока рука не начала болеть. Я рисовал, пока карандаш не стёрся почти до конца. Когда я закончил, я отложил карандаш и посмотрел на рисунок. Я смотрел на него и чувствовал, как у меня перехватывает дыхание. Это был он. Настоящий. Я поймал тот самый момент, когда он смеётся — уголки его глаз чуть приподняты, на губах лёгкая улыбка, волосы растрёпаны ветром. Я запомнил это лицо. Я запомнил его так, как не запоминал ничего в своей жизни. Это был лучший рисунок, который я когда-либо делал. Я взял его в руки и посмотрел на свет. Бумага была чуть помятой от моих пальцев, линии были мягкими, живыми. Он был там. Он смотрел на меня с листа, и мне казалось, что он вот-вот улыбнётся. Я не знал, отдам ли я ему этот рисунок. Я боялся. Боялся, что он увидит в нём слишком много. Боялся, что он поймёт, как я на самом деле смотрю на него. Но я знал, что должен. Он попросил. Я обещал. Я положил рисунок в папку и убрал его в стол. Я подожду. Может быть, завтра. Может быть, послезавтра. Я должен найти правильный момент. 14 июля. Я носил рисунок с собой весь день. Я положил его в папку и сунул в рюкзак. Я хотел отдать его Оскару, когда мы встретимся. Но когда я увидел его, я не смог. Я просто стоял и смотрел на него, а рисунок лежал в рюкзаке и ждал. Мы гуляли по городу. Он рассказывал о своих сёстрах. Я слушал и улыбался. Внутри меня всё кипело. Я хотел достать рисунок. Я хотел отдать его. Но я не мог. Я боялся его реакции. — Ты какой-то странный сегодня, — сказал он, когда мы сидели на скамейке. — Нет, — сказал я. — Всё нормально. — Врёшь, — он улыбнулся. — Ты всегда так говоришь, когда что-то не так. Я посмотрел на него. На его глаза, на его улыбку, на его руки, которые лежали на коленях. Я хотел сказать ему правду. Я хотел сказать, что я нарисовал его. Что я не могу перестать рисовать его. Но я не сказал. — Я просто устал, — соврал я. Он кивнул, но я видел, что он не поверил. Когда мы прощались, я сжал рюкзак и почти достал папку. Но я не сделал этого. Я просто улыбнулся и сказал: — До завтра. — До завтра, — ответил он. Я пришёл домой и достал рисунок. Я смотрел на него и чувствовал, как у меня сжимается сердце. Я должен отдать ему. Я должен перестать бояться. Завтра. Завтра я точно отдам. 15 июля. Сегодня я решил, что отдам рисунок. Я не спал всю ночь. Я думал о том, как он отреагирует. Обрадуется? Удивится? Или подумает, что я странный? Я взял рисунок и положил его в папку. Я посмотрел на себя в зеркало. — Ты сможешь, — сказал я. — Ты должен. Мы встретились в парке. Он сидел на скамейке у фонтана и улыбался, когда увидел меня. Я подошёл к нему. Сердце колотилось так сильно, что я боялся, что он услышит. — Привет, — сказал он. — Как ты? — Хорошо, — сказал я. — У меня есть для тебя кое-что. Я достал папку и протянул ему. Мои руки дрожали. — Что это? — спросил он, удивлённо глядя на папку. — Открой, — сказал я. Он открыл папку и достал рисунок. Он смотрел на него. Молча. Долго. Я чувствовал, как у меня пересохло во рту. Я боялся дышать. Я смотрел на его лицо, пытаясь угадать его реакцию. Он провёл пальцем по линии карандаша, аккуратно, почти невесомо. Он смотрел на рисунок так долго, что я уже начал думать, что ему что-то не нравится. А потом он поднял глаза. Я никогда не забуду его взгляд в тот момент. Он смотрел на меня так, как будто я только что подарил ему нечто бесценное. В его глазах было удивление, восхищение и что-то ещё — что-то очень тёплое. Какое-то новое, доселе незнакомое чувство, которое я не мог прочитать, но которое заставляло моё сердце биться ещё быстрее. — Ландо... — тихо сказал он. — Это... Он замолчал. Он не мог подобрать слов. Я видел, как он пытается справиться с эмоциями. — Это я? — наконец спросил он. Я кивнул. Я не мог говорить. — Это я смеюсь, — сказал он, глядя на рисунок. — Ты поймал тот момент... когда я смеюсь. Я даже не знал, что ты смотришь на меня так. Я сглотнул. Я хотел сказать ему что-то, но не мог. Я просто смотрел на него. На его лицо, на его глаза, на его руки, которые держали мой рисунок. — Это лучший подарок, который я когда-либо получал, — сказал он тихо. — Ты не представляешь, что это для меня значит. Он снова посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Я чувствовал, как у меня внутри всё переворачивается. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе. Я улыбнулся. Я не мог сказать ничего. Я просто стоял и смотрел на него. На его улыбку. На его глаза. На его руки, которые держали мой рисунок. Он бережно положил рисунок обратно в папку и прижал её к груди. — Я повешу его дома, — сказал он. — На видное место. Я улыбнулся. Я чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Но я сдерживал их. — Спасибо, что попросил, — сказал я наконец. — Спасибо, что нарисовал, — ответил он. Мы сидели на скамейке и молчали. Но молчание было другим. Более тёплым. Более близким. Я чувствовал, что между нами что-то изменилось. Что-то, чему я не знал названия. Но я знал, что я хочу чувствовать это снова. И снова. И снова. 18 июля. Сегодня мы ходили в парк аттракционов. Я не был там с детства. Он тащил меня на все карусели, смеялся, когда я боялся высоты на колесе обозрения. — Смотри, — сказал он, когда мы поднялись на самый верх. — Весь город как на ладони. — Да, — сказал я. — Красиво. Город и в правду был как наладони, от сюда можно было увидеть почти всё. Даже ту самую скамейку в парке. Я повернулся и взглянул на Оскара, тот смотрел на город с лёгкой улыбкой на лице. Потом не отрывая взгляда от города, он тихим голосом сказал: - ты опять смотришь. - Ты заслуживаешь, что бы на тебя смотрели. - сказал я сразу, даже не успев подумать. Он ничего не ответил. Но я видел как его щёки покрылись лёгким румянцем. 20 июля. Сегодня мы пошли в кино. Он выбрал комедию, и мы смеялись почти весь фильм. Я не мог вспомнить, когда я смеялся так искренне. Рядом с ним я становился другим — живым, настоящим. После фильма мы долго гуляли по ночному городу. Город сверкал огнями, и я чувствовал себя частью чего-то большого. Частью его мира. — Спасибо, — сказал он, когда мы прощались. — За что? — За то, что ты есть, — повторил он мои слова. - было бы скучно торчать в этом городе без тебя. Я улыбнулся. Я не знал, что на это ответить. Я хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Боялся показаться слишком навязчивым. 25 июля. Сегодня он пришёл ко мне снова. Мы играли в приставку. Я ужасно играл, но он терпеливо ждал, пока я научусь. Мы ели пиццу, пили газировку и просто наслаждались. — Знаешь, — сказал он, — я никогда не думал, что найду здесь друга. Я замер. Друга. Я был его другом. — Я тоже, — сказал я. — Я никогда не думал, что найду кого-то. Он посмотрел на меня. Его глаза были тёплыми. — Ты хороший человек, Ландо. Я не знал, что сказать. Я хотел сказать ему правду. Что я не хороший. Что я лгал ему с самого начала. Но я не мог. — Спасибо, — сказал я. 30 июля. Сегодня был последний день июля. Мы сидели на крыше его дома и смотрели на звёзды. Он принёс плед и два стакана с соком. — Я тут недавно пересматривал старые фильмы, — сказал он. — «Бегущий по лезвию». Помнишь, какая там атмосфера? Весь этот дождь, неон… — Я его не смотрел, — признался я. — Как? — он удивился. — Это же классика! Ландо, мы должны это исправить. Может, завтра посмотрим? — Хорошо, — сказал я. Мы замолчали. Он поднял голову и посмотрел на звёзды. — Интересно, — сказал он, — есть ли там кто-то? На других планетах? Или мы одни во вселенной? — Не знаю, — сказал я. — Но если там кто-то есть, они, наверное, тоже смотрят на нас. Он рассмеялся. — Глупо звучит, но приятно. Мы не одни. Я посмотрел на него. На его профиль, освещённый лунным светом. — Да, — сказал я. — Мы не одни. Мы ещё долго сидели и говорили о фильмах, о книгах, о музыке. О том, что мы любим, что ненавидим. О наших мечтах. Я не говорил о своей боли. Я не говорил о том, что планировал. Я просто наслаждался моментом. Тем, что он был рядом. Тем, что я был жив. Когда я уходил, он сказал: — Завтра в семь. У меня. Жду. Я кивнул. — Приду. Я шёл домой и улыбался. У меня были планы. У меня был он.