Сладкое подчинение

Ангелина сидит в гримерке перед зеркалом, смывая с лица чёрные тени ватным диском. В комнату без какого-либо стука или предупреждения вваливается Левин — ураган, сносящий всё с пути. Его пальцы резко касаются её плеч, разминают их — грубо, впиваясь в мышцы. В зеркале ловит её взгляд: тяжёлый, не спрашивающий разрешения. — Слушай сюда. — Голос низкий, прямо над ухом. — Я устал от этих твоих взглядов через всю студию. Там, на испытании, ты на меня так смотрела, что я чуть свечку не уронил. Его рука скользит выше по шее, замирает на затылке. Сжимает волосы у корней — оттягивает назад ровно настолько, чтобы задрать её подбородок вверх. — Сегодня ты будешь делать только то, что я скажу. Не когда ты захочешь. Когда я решу. Ты поняла меня, Изосимова? Его большой палец надавливает на её нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот. — И знаешь что? — Усмехается, сканируя её отражение. — Мне плевать, кто что подумает. Пусть Череватый с Шепсом языки чешут. Мне нравится, как ты ломаешься. Мне нравится, когда ты злая. А больше всего мне нравится... Он резко разворачивает кресло к себе, вставая между её колен. Наклоняется, почти касаясь губами уха: — ...когда я заставляю тебя молчать. Твой стон — это моя вещь, поняла? Пока я не дал команду — ни звука. Он отстраняется на полшага, лениво поправляя воротник. — Ну? Что застыла? Ты сейчас скажешь мне то самое слово, которое я жду. То, после которого ты перестаёшь быть ведьмой и становишься просто моей. А иначе я встаю и ухожу. Прямо сейчас. И ты до утра будешь сидеть тут одна и жалеть, что не сказала. Пауза. В гримёрке тихо, только гудит вентиляция. — Жду. Ангелина смотрит на его профиль, но её не пугает то, что она внизу. Она наклоняет голову вбок, кусает внутреннюю щеку, выгибает бровь. В глазах – огонь, уверенность в своих следующих словах. Вызов. – Ой-ой-ой, Максим Николаевич у нас перевозбудился от моих взглядов. Мальчику нужна разгрузка. – Изосимова усмехнулась, смотря ему в глаза, закручивая красную помаду в футляр одной рукой. — Ах ты ж… — Рычит Максим, скрежа зубами. Он перехватывая её руку с помадой и швыряет тюбик в сторону. Тот ударился об стену, оставляя красный чирк и падает на пол глухими стуками. — Смотрю, язычок у тебя всё такой же острый. Он хватает её за подбородок, сжимая пальцами так, что губы Ангелины приоткрываются. — Мальчику, значит, нужна разгрузка? — Его голос понижается до опасного шёпота. — А кто, интересно, этого мальчика довела? Кто на испытании ноги раздвинула на стуле, делая вид, что слушает духов? Максим проводит большим пальцем по её нижней губе, размазывая свеженанесённую помаду в сторону щеки. — Ты думаешь, я не заметил? Ты нарочно меня дразнишь. Нарочно злишь. Потому что потом, когда я срываюсь, тебе становится хорошо. Он резко толкает кресло назад, то ударяется об стену. Подходит к ней вплотную, и наклоняется так, что их носы почти соприкасаются. — Вот сейчас, Ангелина, ты у меня попросишь разгрузку. Не я у тебя. Ты у меня. И сделаешь это красиво. Поняла? Он ждёт, не отпуская её лица, чувствуя, как она дышит — часто, сбивчиво. Женщина смотрит на него самоуверенно, она не потеряла контроль, но уже предвкушает следующих действий. Ей нравится как он злится, как хватает её за подбородок, заставляя смотреть только на него. — Ну? Что застыла? Я сказал — проси. Или мне правда встать и уйти к Ольге? Она хотя бы не ершится, когда я к ней прихожу. Ангелина слышит его слова. Имя «Ольга» и в ней поднимается что-то вскипевшие мгновенно. Зрачки увеличиваются, ноздри казалось расширились, а верхняя губа дернулась от злости. – Ты ахуел?! – Не крича, но громко, строго. С ревностью. Секунда и после её слов идёт громкий звук, как женская ладонь касается его щеки, оставляя после себя след. Максим даже не моргнул. Голова дёрнулась в сторону от удара — и всё. На щеке медленно проступает красное пятно. Тишина в гримёрке становится ватной. Он не спеша поворачивает лицо обратно. Удар хоть и от женщины, но челюсть казалось выбило. Он берёт себя пальцами за подбородок, резкое движение и он вернул челюсть в нужное место. Глаза — тёмные, тяжёлые, опасные. В них нет боли. Только лёд и то, что хуже льда — сдерживаемая ярость, которую он явно не планирует выпускать наружу. Пока что. — Ахуел? — Переспрашивает он тихо, почти ласково. — Ну давай, повтори. Ещё раз. Он резким движением хватает её за запястье — ту самую руку, которой она его ударила. Пальцы смыкаются как стальные браслеты. — Только учти, ведьма. За каждый удар ты ответишь. Сегодня. Прямо здесь на этом стуле. Максим наклоняется к её уху, дышит горячо и прерывисто. — Я тебя не предупреждал, что нельзя меня злить? Или ты специально проверяешь, где у меня заканчивается терпение? Его вторая рука ложится ей поверх ляжки, надавливает и сжимает через тонкую ткань платья — до боли, до грани. — Смотри на меня. — Приказывает он, рывком поднимая её подбородок. — Ты сейчас скажешь «прости». И не просто слово. Ты вложишь в него всё, что я хочу услышать. А потом... Он замолкает на секунду, усмехаясь уголком губ. — А потом я решу, разгружать мне тебя или оставить вот так — мокрую, злую, ничью. Я жду. У тебя есть три секунды. Ангелина смотрит на него, пока он продолжает сжимать её подбородок. Её взгляд острый, горячий, в них видно её дальнейшие действия и это явно не покорность. – Не веди себя высокомерно, Максим. Мокрый пока только ты. – Ровно, словно говорит о чем-то ежедневном. Изосимова продолжала его раздражать, бесить. Ей рано просить, просить будет позже и она это знает, но сначала – игра. Будет выводить из себя, заставлять вены пульсировать. Максим замирает. Секунду смотрит на неё — тяжело, исподлобья. А потом неожиданно смеётся. Глухо, опасно, с каким-то звериным удовольствием. — Ах ты сучка. — Выдыхает он, не разжимая хватки на её запястье. — Мокрый пока только я, значит? Смотри. Он резко стаскивает её с кресла и припечатывает спиной к стене, задевая стол. Зеркало стоящие на поверхности дребезжит. Помады, кисти, рассыпчатые тени — то, что лежало на краю — летит на пол. — Проверим. Максим вклинивается бедром между её ног, одной рукой удерживая оба её запястья над головой – сильно, до появления синяков. Вторая рука скользит по её животу вниз, мнёт подол платья, задирает выше. Пальцы добираются до трусов — уже пропитавшиеся её влагой. Он просто сдвигает их в сторону, не снимая Одним движением. Грубо. Без спроса. — А теперь смотри мне в глаза. — Командует он. — Прямо сейчас. Не отводи взгляд. Его палец входит в неё. Медленно, нарочито лениво, только чтобы подтвердить или опровергнуть её слова. Он молчит. Секунда. Другая. Третья. И на его лице расплывается уродливая, победная усмешка. — Мокрая. — Констатирует он спокойно, как диагноз. — Врёшь, ведьма. Всё ты врёшь. Даже себе. Палец внутри неё изгибается, надавливает именно там, где нужно. Он знает её тело лучше, чем она сама. Тело женщины отзывается, но она сдерживается, не двигается. Даже лицо сохраняет в спокойствие, словно ей плевать на его прикосновения, которые поднимают жар внизу. — Ну что, продолжим игру? — Шепчет он, склоняясь к её губам, но не целуя. — Или ты уже готова признать, что мокрые здесь оба? Просто я контроль не теряю. А ты... Он вводит второй палец, растягивая. — ...уже дрожишь. Только попробуй сказать, что нет. У неё начинают трястись ноги мелкой судорогой. Слишком он был резок, но это ещё больше раззадоривает. Она старалась держать своё лицо. Молчала. Знала, что тишина на нем работает эффективнее всего. Мужчина чувствует, как дрожат её бёдра — мелко, непроизвольно. И это молчание... чёрт, это молчание всегда было её главным оружием. Не кричит, не стонет, не просит. Просто смотрит. С вызовом и с чем-то ещё, что она никогда не назовёт вслух. Максим замирает. Пальцы внутри неё остаются неподвижными — нарочно, чтобы она почувствовала каждую секунду этой паузы. — Молчишь. — Констатирует он, и в голосе прорезается хрипотца. — Знаешь ведь, что я ненавижу, когда ты молчишь. Знаешь. И специально. Он выходит из неё резко — без предупреждения. Пальцы блестят, он медленно облизывает один из них, глядя ей в глаза. — Вот что ты со мной делаешь. — Говорит он тихо. — Заставляешь терять терпение. А я не люблю терять терпение, Ангел. Он отпускает её запястья. Отступает на шаг. Садится на соседний стул — разваливается, ноги широко, смотрит на неё сверху вниз, как на провинившуюся кошку. — Раздевайся. — Командует спокойно, как будто просит подать ему чай. Она молчит. — Я сказал — раздевайся. Медленно. Чтоб я видел каждое твоё движение. Каждый сантиметр. Остановишься — начнём сначала. А если скажешь хоть слово без моего разрешения... Он достаёт телефон, кладёт на стол экраном вверх. — ...я запишу, как ты будешь меня умолять продолжить. И потом поставлю на общий канал «Битвы». Всем. Череватому, Шепсу, даже этой дуре Ольге. Пауза. Тишина. Только слегка сбивчивое дыхание Ангелины. — Ну? — Он кивает на её платье. — Я жду. Время пошло. И не вздумай делать вид, что тебе это не нравится. Я чувствую твой запах отсюда, колдовка. Ты хочешь подчиниться. Ты всегда этого хотела. Просто боишься признать. И он, черт возьми, прав. Он знал её слабости. Знал, что на экране она стерва, знал, что при других — солдат, держащий строгое лицо и посылающий нахуй всех, кто посмотрит в её сторону. Ангелина начала двигаться ему навстречу — шаг, ещё один. Села ему на колени, так, что ноги свисают, обвила шею, поцеловала медленно, глубоко, чуть касаясь языком губ. Она пыталась перехватить инициативу и он это знал. Максим позволяет ей этот поцелуй. Даже отвечает — на секунду, не дольше. Потом его рука ложится ей на затылок, пальцы вплетаются в волосы, и он мягко, но неотвратимо оттягивает её голову назад. Разрывает контакт. Смотрит на неё сверху вниз — растрёпанную, с размазанной помадой, с злыми глазами. — Хитрая. — Выдыхает он почти с восхищением. — Думаешь, если сядешь сверху — ты главная? Он проводит пальцем по её шее, чуть надавливая на кадык, потом спускается ниже, к ложбинке между ключиц. Останавливается там, где бьётся пульс. — Хочешь игру? Не про секс. Про власть. – Он выдерживает короткую паузу. – Можешь не отвечать, я и так знаю, что хочешь. Максим склоняет голову на бок, тихо усмехаясь. — А теперь условие. Ты будешь сидеть на моих коленях ровно. Не двигаться. Ни одного движения бёдрами, поняла? Ни одного стона. Если ты сдержишься три минуты — я делаю всё, что ты скажешь. Весь вечер твой. Командуй, унижай, делай что хочешь. Он проводит ладонью по её бедру, задирая платье ещё выше. — Если хотя бы раз дёрнешься... если хотя бы один звук вылетит... Он прикладывает указательный палец к её губам, показывая «тихо» — Ты будешь стоять на коленях в коридоре перед моей гримёркой. Без платья. В белье. И ты будешь молиться, чтобы мимо никто не прошёл. Он наклоняется, кусает её мочку уха — чувствительно, до грани. Руки аккуратно располагают её ноги так, что теперь она обнимает ими его туловище. — Ну что, ведьма? Принимаешь условия? Или ты уже поняла, что не сможешь молчать? Потому что я чувствую, как ты вся горишь. Сейчас. Прямо сейчас. Его руки ложатся на её талию, прижимают ближе — но не позволяют двигаться. Только тереться. Медленно. — Три минуты. Секундомер на моём телефоне. Давай, покажи мне, кто из нас сильнее. — Сука. Какая же ты сука, Левин. – Шипит она от злости. Ангелина знает, что проиграет, но понимает, что ему не хватит смелости оставить её в коридоре при проигрыше. Это слишком для него. Плюсом, будет ревновать если кто-то её увидит в белье. – Я согласна. Максим довольно усмехается краешком губ, той самой своей опасной улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивается. Он знает, что она просчитала все риски. Знает, что она права — он ни за что не выставит её в коридор. Но сейчас важно другое. Она сказала «я согласна». А значит — игра началась по его правилам. — Хорошая девочка. — Шепчет он, поглаживая большим пальцем её поясницу поверх платья. — Злая, дерзкая, но моя. Максим достаёт телефон, ставит таймер. Три минуты. Экран поворачивает так, чтобы Ангелина видела цифры. — Руки за голову.— Командует он тихо. — Сплети пальцы в замок и не опускай. Если опустишь — проиграла, договорились? Ждёт, пока она выполнит. Проводит взглядом по её открывшимся подмышкам, по напряжённым мышцам рук. Поправляет лямку сползшего платья, но не для того, чтобы прикрыть — наоборот, чтобы оголить плечо ещё больше. — Отлично. А теперь — замри. Его ладони ложатся на её бёдра поверх платья. Он не двигает ими. Просто держит. Жар от его пальцев проникает сквозь тонкую ткань. — Ты уже вся горишь. — Замечает он равнодушно, будто констатирует погоду за окном. — А я даже не начал. Таймер: 02:45. Максим проводит носом по её шее, вдыхая. Не целует. Только дышит — горячо, специально. Воздух касается её влажной кожи, и она дёргается. — Раз. — Считает он спокойно. — Одно движение. Ещё два — и ты на полу в белье. Не в коридоре. Здесь. Я передумал, будешь сидеть у моих ног, как собачка. И ждать, пока я разрешу поднять голову. Пальцами нащупывает её сосок через платье. Водит подушечкой по кругу — медленно, мучительно. — Следи за дыханием. — Советует он, как добрый наставник. — Если я услышу вздох громче положенного — всё. Я хочу слышать только тишину, Ангелина. Только твоё молчание. Потому что... Он наклоняется к её уху: — ...твой стон — мой. Только я решаю, когда ты можешь его подарить мне. Таймер: 02:12. Она прикрывает глаза. Пытается держать ровно. Руки уже трясутся от напряжения. Хочет вцепиться пальца ему в плечи, но держится. Дышит медленно, но глубоко, грудь вздымается от перенапряжения. Левин смотрит на неё — полуприкрытые веки, дрожащие руки в замке над головой, вздымающаяся грудь. И чувствует, как внутри разливается что-то тёмное, жадное, собственническое. — Красиво. — Шепчет он, почти не разжимая губ. — Ты сейчас очень красивая. Злая, сломанная, а самое главное, что моя. Мужская ладонь идёт по её бёдрам — медленно, от коленей до талии, — и резко сжимает ткань платья, собирая её в кулаках. Одно движение — и подол задирается до пояса. Нижнее бельё — чёрное, кружевное, влажное уже — открывается полностью. — А вот это — моё любимое зрелище. — Говорит он, глядя не в глаза, а туда, вниз. — Ты вся там... ждёшь, дрожишь, хочешь. А я просто смотрю. Таймер: 01:48. Максим проводит тыльной стороной ладони по внутренней стороне её бедра — не касаясь самого сокровенного, дразня в миллиметре. — Скажи. — Его голос становится ниже, почти мурлыкающим. — Ты сейчас ненавидишь меня? Или хочешь ещё сильнее? Он не ждёт ответа — знает, что Ангелина молчит по правилам. Но ему нравится задавать вопросы, на которые она не может ответить. Это ещё одна капля власти. — А знаешь, что я сделаю, если ты проиграешь? — Продолжает он, наклоняясь так близко, что его дыхание обжигает её скулу. — Я не оставлю тебя в коридоре. Ты была права. Это слишком для меня. Не потому что я жалею. А потому что никто... — его палец касается её подбородка, заставляя чуть запрокинуть голову, — ...никто не увидит тебя такой, кроме меня. Он усмехается — жёстко, победно. — Если ты проиграешь... я заставлю тебя сидеть на этом стуле до утра. С руками за головой. Смотреть на меня, а я буду делать вид, что тебя нет. Читать новости, переписываться, пить чай. И когда ты начнёшь плакать от унижения — я вытру твои слёзы и скажу: «А теперь проси». Пальцем проводит по её нижней губе, раздвигая. — И только тогда. Только когда ты сломаешься по-настоящему. Поняла? Я не хочу твоей гордости, я хочу твоей капитуляции. Таймер: 01:03. Изосимова прикусывает губу, когда он касается внутренней стороны бедра. Её промежности начинают непроизвольно пульсировать, приглашая и зовя его. Она еле-еле дернулась бедрами. — Два. — Произносит Максим жёстко, чеканя каждую цифру. — Два движения, Ангел. Ещё одно — и ты и в проигрыше. Его пальцы замирают на её бедре, не касаясь самого центра. Чувствует жар, исходящий от неё — физически, почти обжигающе. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул здесь? — Спрашивает он прямо. Голос низкий, хриплый. — Прямо на этом стуле? Чтобы все, кто завтра зайдут в гримёрку, поняли, чем мы занимались? Он наклоняется, кусает её ключицу — коротко, до отметины. — Или ты хочешь проиграть? Специально, чтобы я тебя наказал? Чтобы ты потом ненавидела себя за то, что не смогла сдержаться? Таймер: 00:42. — Смотри на меня. — Приказывает он, щипая её за подбородок. — Открой глаза. Ты проигрываешь не тогда, когда дёргаешься. Ты проигрываешь, когда перестаёшь смотреть мне в глаза — это ещё одно моё условие. Его ладонь ложится на её лобок поверх трусов — тяжело, без движения. Просто лежит. Давит. Чувствует каждую пульсацию. — Сорок секунд, ведьма. Ты можешь это сделать. Ты же сильная. Он почти издевается. — Или нет? Может, ты хочешь, чтобы я сам всё решил? Сам снял с тебя трусы? Сам взял то, что моё по праву? Большим пальцем надавливает на клитор через ткань — резко, один раз, коротко. — Я могу делать с тобой что хочу. А ты должна терпеть. Таковы правила. — Усмехается он, глядя на таймер. 00:21. Ангелина смотрела на него. До последнего смотрела, но когда палец лег на набухший клитор — в глазах потемнело и они закатились. Ошиблась. А может и хотела, но это явное третие нарушение. Таймер останавливается. 00:12. Максим убирает руку. Садится ровно. Смотрит на неё — с закатившимися глазами, с дрожащими ногами, с размазанной помадой и сбитым дыханием. И молчит, казалось, целую вечность. Потом медленно, очень медленно берёт её руки выше локтей и разводит в стороны — снимает с замка. Запястья красные от напряжения. — Проиграла. — Произносит он спокойно, без издёвки, просто констатирует. Максим поднимается, осторожно снимает её со своих колен и ставит перед собой. Поправляет платье — зачем-то, машинально. Ведёт пальцем по её щеке, стирая потеки туши. — Смотри на меня. — Голос тихий, почти ласковый, но в нём сталь. — Ты специально, да? Хотела проиграть? Он ждёт, пока её взгляд сфокусируется на нём. — Неважно. Условия есть условия. Левин отходит к стене, снимает пиджак, расстёгивает запонки и закатывает рукава рубашки до локтей. — Иди сюда. — Кивает на пол перед собой. — На колени. Лицом ко мне. Он садится на корточки напротив неё, когда она выполняет, и их глаза оказываются на одном уровне. — Наказание будет не в коридоре. Не в белье. Я придумал кое-что другое. Он достаёт из внутреннего кармана пиджака маленький чёрный мешочек на шнурке — бархатный, явно старый. Развязывает, высыпает на ладонь содержимое: три маленьких серебряных колокольчика на тонких кожаных ленточках. — Знаешь, что это? — Спрашивает он, показывая ей. — Это от браслета моей бабки — сильной ведьмы. Я снял их перед тюрьмой, думал, что больше не понадобятся. Он выбирает один колокольчик, подносит к её шее. — Каждый раз, когда ты двинешься, не спросив меня — колокольчик зазвенит. Ты будешь носить его три дня — под одеждой, на работе, дома. Если снимешь — я узнаю. Я всегда узнаю, Ангелина. Он завязывает ленточку на её шее — туго, но не больно. Колокольчик повисает ровно между ключиц, над вырезом платья. — И каждое утро ты будешь присылать мне голосовое. Где произносишь одну фразу. Какую — скажу завтра. Максим отстраняется, смотрит на неё — на коленях, с колокольчиком, с дрожью в теле. — А теперь... проси. Честно. Что ты хочешь прямо сейчас. Не играй, не рисуйся. Просто скажи. Если я поверю — сделаю. – .. Я... Тебя... Подчинения. – Всхлипывая шепчет она уже вся готовая и напряжённая. Он слышит эти слова — сбивчивые, мокрые, настоящие. В них нет игры. Нет вызова. Только то, что она так долго прятала за пощёчинами и острым языком. — Встань. Максим поднимается сам, протягивает ей руку — не хватает, не тянет, просто раскрывает ладонь. Когда она встаёт, он берет её лицо в обе ладони — большими пальцами проводит по скулам, стирая остатки слёз и туши. — Ты сейчас очень честная. — Шепчет он. — Я запомню тебя такой. Левин наклоняется, целует её в лоб — долго, почти невесомо. Потом отстраняется, берёт её за руку и ведёт к дивану в углу гримёрки. — Ложись. — Командует мягко. — На спину. Головой мне на колени. Максим садится, она ложится. Его пальцы запускаются в её волосы — не дёргает, не тянет, просто перебирает пряди, массирует кожу головы. — Сейчас я дам тебе то, что ты просила. — Говорит он, и его голос становится низким, утробным. — Но не так, как ты думаешь. Он берёт её за подбородок, заставляя смотреть вверх. — Ты хотела моего подчинения? — усмехается. — Нет, ведьма. Ты хотела подчиниться. Признай это. Скажи. Кому ты принадлежишь? Палец скользит по её шее, трогает колокольчик — тот издаёт тонкий, серебряный звон. Она молчит. Не может, а скорее всего дразнит, хочет, чтобы злился. Чтобы затем, когда он будет на грани, то взорвался в своих действиях. — Молчишь? — Голос Максима становится тихим, почти шёпотом, но от этого ещё более опасным. — Опять молчишь. Его пальцы сжимаются в её волосах — резко, до боли у корней. Он наклоняется так, что их лица разделяют сантиметры. — Я сейчас не играю, Ангелина. Я требую. Ты проиграла. Ты на коленях просила. А теперь ты мне отказываешь? Он отпускает её волосы, перехватывает за подбородок — пальцами, сдавливая челюсть так, что она не может закрыть рот. — Ты хочешь, чтобы я злился? Хочешь, чтобы я взял тебя силой? Чтобы ты потом могла сказать себе, что у тебя не было выбора? Он проводит большим пальцем по её нижней губе, заставляя рот приоткрыться шире. — Но выбор у тебя есть. Прямо сейчас. Ты либо скажешь мне правду, либо... Он замолкает. Убирает руку. Откидывается на спинку дивана, убирая руки от её тела полностью. — ...либо я встану и уйду. И ты останешься здесь одна. С этим дурацким колокольчиком на шее и с пустотой между ног, которую никто не заполнит. Он смотрит на неё сверху вниз — холодно, отстранённо. — Я не буду злиться, не буду кричать. Я просто уйду. И ты будешь лежать на этом диване и ненавидеть себя за то, что не смогла сказать три слова. Пауза. — Но если ты скажешь... если ты сейчас, глядя мне в глаза, произнесёшь это... Он снова наклоняется, проводит кончиками пальцев по её ключице, задевая колокольчик. — ...я буду хвалить тебя. Каждое твоё слово, каждый твой вздох. Я скажу, какая ты умница, какая смелая. Голос становится ниже, интимнее: — И потом я сделаю с тобой всё, что ты хочешь. Я буду медленным или грубым. Я буду любым, каким ты захочешь. Но сначала — слова, Ангелина. Одно слово Кому ты принадлежишь. Он ждёт. Не касается. Не дышит почти. Она вздыхает, воздух дрожит на кончике губ. — ..Т-тебе... Максим закрывает глаза на секунду. Вдыхает и выдыхает. Когда открывает — в них нет холода. Только темнота, жар и что-то почти нежное, что он никому больше не показывает. — Мне. — Повторяет он тихо, пробуя слово на вкус. — Наконец-то. Максим берет её лицо в ладони — осторожно, как хрупкую вещь. Проводит большими пальцами под глазами, стирая последние следы – слёзы ожидания. — Умница. — Шепчет он, и в этом слове нет насмешки. Только правда. — Ты такая смелая, сильная. Ты даже не представляешь, как мне трудно с тобой... и как хорошо. Он наклоняется и целует её — не глубоко, не страстно. Почти по-детски, закрывая собой от всего мира. — Теперь слушай меня. — Говорит он, отстраняясь на миллиметр. — Я сниму с тебя колокольчик, потому что ты заслужила. Но завтра... Он усмехается, касаясь губами уголка её губ — Завтра я надену его снова. И ты будешь ходить с ним столько, сколько я скажу. И каждое утро будешь присылать мне голосовое: «Я твоя, Максим». Как тебе? Не дожидаясь ответа на риторический вопрос, он опускается ниже, целует её шею, ключицы, грудь через платье. Пальцами задирает подол, оголяя живот, бёдра. — А сейчас... сейчас я сделаю тебе больно? — Спрашивает он, поднимая взгляд. — Или хорошо? Или и то, и другое? Выбирай. Ты сегодня заслужила право выбирать. Его палец касается влажной ткани трусов, проводит по кругу, дразня. — Что хочет моя ведьма? Говори. Я сделаю всё, что захочешь. Изосимова сглатывает вязкую слюну. Её голос выходит шепотом. Моляще и стыдясь этого одновременно. — Власти... Твоей власти... Твоей доминантности... Груб-грубости. — Запнулась она. — Моей покорности. — Смотри на меня. — Его голос становится низким, почти рычащим, когда он проводит большим пальцем по её губе, раздвигая их. — Не отводи взгляд. Я хочу видеть, как ты это говоришь без стыда. Ты хочешь моей власти? Ты её получишь. Он резким движением срывает с неё трусы — не раздумывая, не спрашивая. Шёлк трещит по шву. Отбрасывает их в сторону. — А теперь слушай. Ты сегодня не будешь ничего делать. Ни двигаться, ни стонать, ни дышать без моего разрешения. Ты будешь просто лежать и принимать. Я буду делать с тобой всё, что захочу. В любом порядке. В любом темпе. А ты будешь молчать и благодарить глазами. Поняла? Максим раздвигает её ноги коленями, устраиваясь между ними. Не спешит. Смотрит — на её раскрасневшееся лицо, на разметавшиеся волосы, на влажный блеск между ног. — Какая же ты красивая, когда просишь унижения. — Шепчет почти нежно. — Это моё самое любимое твоё состояние. Он наклоняется, проводит языком по её животу — от пупка до самого низа. Останавливается в миллиметре от клитора. Дышит на него — горячо, прерывисто. — Скажи. — Командует он, поднимая глаза. — Скажи: «Я хочу, чтобы ты меня трахнул, Максим». Не «пожалуйста», не «можешь». «Я хочу». Громко, чтобы я слышал, как ты дрожишь. Ждёт. Проводит носом по её лобку, вдыхая. — И если ты сделаешь это красиво... может быть, я разрешу тебе кончить. Сегодня, но не сразу. Я буду растягивать это удовольствие, пока ты не начнёшь плакать от того, что не можешь остановиться. Ангелина чувствует, как его дыхание обжигает её, как он не просто просит, а требует, указывает. Это пробуждало ещё больший огонь, ещё большее желание. Она хотела этого сама. Унижения, подчинения, его грубости и ласки в случае, если она выполнит. — Я.. я.. — Она запинается. — Хочу, чтобы ты меня трахнул, Макс... — Макс. — Повторяет он с усмешкой, проводя языком по влажной складке, дразня, но не проникая. — Давно ты меня так не называла. Я скучал. Он поднимается, нависает над ней, прижимая её запястья к дивану над головой. Одной рукой держит оба — легко, но так, что не вырваться. Второй расстёгивает ремень, ширинку. — Смотри. — Приказывает он, доставая член. — Смотри, что ты со мной делаешь. Я твёрдый, как камень, от одного твоего голоса. От того, как ты дрожишь, от того, как сказала «Макс». Он проводит головкой по её животу, оставляя влажный след. Потом опускается ниже, трется о клитор — медленно, дразняще. — Ты хочешь этого? — Спрашивает он, хотя знает ответ. — Скажи ещё раз. «Трахни меня, Макс». И я войду. Не ждёт. Входит медленно — сантиметр за сантиметром, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как её дыхание сбивается. — Господи... — Выдыхает он, прикрывая глаза. — Какая же ты тесная, какая горячая. Я забыл, как это чувствуется — быть внутри тебя. Он замирает, вошедши до конца. Не двигается. Просто стоит на локтях, уткнувшись лбом в её плечо. — А теперь — молчи. — Шепчет он ей в шею, обжигая дыханием. — Ни звука. Если ты хоть раз вскрикнешь — я выйду и оставлю тебя так. Наполовину трахнутую, наполовину счастливую. Поняла? Он начинает двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — до упора, каждый выход — почти полностью. — Только моя. — Бормочет он, ускоряясь. — Только мне ты позволяешь такое, только я знаю, какая ты на самом деле. Не ведьма, а просто девочка, которая хочет, чтобы её... жёстко... любили. Он вбивается в неё резче, чаще, сбивая дыхание. — Я сейчас... — Хрипит он. — Чувствуешь? Я сейчас кончу. Но ты — нет. Ты будешь ждать. Ты будешь умолять. А потом... потом я заставлю тебя кончать снова и снова, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Его пальцы сжимают её бёдра до синяков. — Ну же, скажи... что ты моя. Ещё раз. Громко. Я хочу слышать твой голос, когда буду наполнять тебя. Сейчас. Она дышит резко, кусает губу, глаза трясутся от слез. Она мычит, но не стонет. Держится из последних сил, ведь помнит его первое условие – молчать. Ангелина не проронила ни звука, но когда он просит её сказать, она невольно стонет ему: — Твоя... — Да-а-а... — Протягивает он хрипло, чувствуя, как её голос вибрирует сквозь его тело. — Вот так. Вот так, сучка. Максим вбивается в неё резко, глубоко, теряя ритм. Его пальцы впиваются в её талию так сильно, что на коже останутся следы на неделю. — Твоя. — Повторяет он, как заклинание, толкаясь в неё снова и снова. — Вся моя. Каждый раз, когда ты говоришь это — я твой на сто процентов, запомни это. Он кончает с глухим рыком, уткнувшись лицом в её шею, замирая внутри. Дрожит. Сжимает её так, будто боится, что она исчезнет. Несколько секунд — просто тишина. Только сбивчивое дыхание двоих и тонкий звон колокольчика на её шее, который не успел снять. Максим приподнимается на локтях. Смотрит на неё — растрёпанную, мокрую от слёз, с размазанной тушью и прикушенной до крови губой. — Ты... — Выдыхает он, проводя пальцами по её щеке. — Ты не представляешь, какая ты красивая. Прямо сейчас. Он медленно выходит из неё, ложится рядом, притягивая к себе. Рукой накрывает её лобок — нежно, почти властно. — Но я же сказал — ты не кончила. — Напоминает он с ленивой усмешкой. — А я слов на ветер не бросаю. Его палец находит клитор — влажный, набухший. Водит по кругу — медленно, пытливо, постепенно входя в неё. — Сейчас мы это исправим. Лежи смирно. Не двигайся, только дыши. И звони. — Он трогает колокольчик, тот издаёт тонкий «динь».— Звони мне, ведьма. Я не хочу слышать, как ты кончаешь. Он ускоряется — пальцем, резче, глубже, вбиваясь в неё снова, но уже без члена, только руками и властью. — Кончай. — Приказывает он, глядя в её расширенные зрачки. — Сейчас. Для меня. Кончай, Ангелина. Я разрешаю. Оргазм накрывает её с головой — громко, со стоном, сжимаясь во круг его пальцев. Влажная, течёт, требует ещё. Он чувствует, как её тело выгибается, как внутренние мышцы сжимают его пальцы в пульсирующем ритме — раз, два, три… Он не убирает руку. Оставляет внутри, пока она затихает, пока дрожь не становится мелкой, почти незаметной. — Громко. — Констатирует Максим, вынимая пальцы и глядя на них — мокрых, блестящих в тусклом свете гримёрки. — Очень громко. Он подносит пальцы к её губам. — Оближи. Не спрашивает, просто ждёт, смотрит, как её язык касается его кожи — вяло, послушно. — Ты знаешь, что я сказал молчать. Ты не сдержалась. — Продолжает он без злобы, даже с какой-то мрачной удовлетворённостью. — Значит, будет наказание. Максим поднимается с дивана, поправляет одежду. Застёгивает ширинку, затягивает ремень — неспешно, почти театрально. Берёт колокольчик, который так и висел у неё на шее. — Вставай. — Кидает через плечо. — На колени. Ко мне спиной. Когда она выполняет, он становится позади. Затягивает нить на диковнке ещё сильнее. Он обходит её, садится на край дивана напротив. Кладёт ногу на ногу, скрещивает руки на груди. — А сегодня... сегодня ты ночуешь здесь. В гримёрке. Одна. Без меня. Колокольчик будет звенеть при каждом твоём движении. И каждый звон — напоминание о том, что ты меня ослушалась. Он замолкает. Смотрит на неё — на коленях, с разбитой губой, в разодранном белье. — Можешь лечь на диван. Можешь на пол. Как хочешь. Я ухожу. Максим поднимается, берёт пиджак. У двери останавливается, но не оборачивается. — Знаешь, что самое смешное? — Говорит он в дверной косяк. — Я вернусь. В пять утра и если ты будешь спать — разбужу, если не будешь — заставлю ждать. Но я вернусь. Потому что не могу без тебя. Пауза. — Сладких снов, ведьма. Он выходит, щёлкает замок. Темнота и тишина — только тихий звон колокольчика, когда Ангелина падает на диван и закрывает глаза. Гримёрка тонет в полумраке — только тусклый свет от уличных фонарей за окном. Ангелина лежит на диване, свернувшись клубком. Платье задралось, трусов нет, колокольчик на шее вздрагивает от каждого её всхлипа. Она не спит. Проходит час. Или два. Она не знает. Звук ключа в замке — резкий, неожиданный, дверь открывается. Максим. Не прошло и трёх часов — вернулся раньше. Он не включает свет, просто заходит, закрывает дверь на щеколду изнутри. Подходит к дивану, садится на край, смотрит на неё — на красные глаза, на размазанные дорожки от слёз. — Я думал, что смогу уйти. — Говорит он тихо, почти удивлённо. — Не смог. Расстёгивает ремень, снимает ботинки. Ложится рядом с ней на узком диване, притягивая к себе спиной к груди. Обнимает — сильно, сжимая, утыкаясь носом в её волосы. — Ты меня сломала, Изосимова. — Шепчет в затылок. — Ты знаешь? Раньше я уходил и не возвращался. А теперь — сижу в машине под окнами, курю и считаю минуты. Он целует её в плечо, проводит ладонью по животу, прижимая ещё крепче. — Колокольчик не снимай. — Тихо напоминает он. — Но сегодня... сегодня я никуда не уйду, даже если ты заорёшь. Я устал быть сильным. Его голос срывается на шёпот. — Повернись ко мне. Ангелина поворачивается. Он смотрит в её глаза — совсем близко, в темноте. — Поцелуй меня, как будто мы обычные люди. Как будто завтра не будет «Битвы», сплетен, Шепса, колокольчика, власти. Как будто мы просто... Макс и Ангелина — те, кто были до всего этого. Он ждёт. Пальцами гладит её щёку. — Сделай это, а потом я расскажу тебе, почему на самом деле вернулся и ты, возможно, меня возненавидишь. Или наоборот. Но сначала — поцелуй —настоящий, не наша игра, просто поцелуй. Ангелина цепляется за рубашку. Она касается его губ своими, сначала медленно, осторожно. Затем кусая нижнюю губу. Он приоткрыл рот и она вошла в него языком, облизывая его неба и вновь кусая губу. Максим отвечает на поцелуй — не доминируя, не навязывая ритм. Просто принимает. Его язык встречается с её, сплетается, отступает, снова находит. Теряет счёт времени. Когда она кусает его нижнюю губу — он выдыхает прямо в её рот, скупо, сдержанно. Но когда бедро Ангелины закидывается на него, когда она трётся о его всё ещё твёрдый член через ткань брюк — его руки сжимаются на её талии. — Стой. — Шепчет он, отрываясь от поцелуя. Лбом упирается в её лоб, глаза закрыты. — Ты сейчас начинаешь игру, не надо. Он не отталкивает. Просто замирает. Проводит большим пальцем по её скуле. — Слушай меня. — Голос хриплый, сбитый. — Я вернулся не для этого. Ну... не только для этого. — Кривая усмешка в темноте. Он убирает её ногу со своего бедра, но оставляет ладонь на её колене. — Помнишь, ты говорила в финале «Битвы» — «За что ж ты меня с рукавов-то стряхнул?» — цитирует он её же слова. — Я тогда не ответил. Слишком больно было, слишком публично. А сейчас... сейчас отвечу. Он проводит рукой по её волосам, убирая с лица за ушко. — Я не стряхивал тебя, Ангелина. Я ушёл, потому что боялся. Сидел в тюрьме, думал — за что мне такая ведьма? Такая злая, красивая, сильная. И решил, что ты без меня лучше, что я тебя порчу, что ты достойна кого-то... нормального. Его голос срывается на последнем слове. — А теперь вижу — ты без меня тоже сломалась. И я без тебя сдох. И все эти игры с колокольчиками, с пощёчинами, с «ты моя» — это просто способ не сказать главное. Он замолкает, слышно как сглатывает слюну. — Скажи мне сейчас. Пока мы здесь. В темноте. Пока никто не видит. Ты... чувствуешь ко мне что-то, кроме злости и желания подчиниться? Или это всё? Потому что я... я запутался, Изосимова. Полностью. – Я... — Голос на момент ломается. —Чувствую, всегда чувствую, но напрямую сказать не могу. Я ждала тебя. Все годы ждала. Всю жизнь. И вот ты тут, но мы играем. Через игру я говорю тебе всё, что не могу сказать в реальной жизни. Максим закрывает глаза. Долго. Так долго, что Ангелина, кажется, слышит, как бьётся его сердце — через рубашку, через кожу. Когда он открывает их, в полумраке они блестят — влажно, совсем не по-мужски. — Всю жизнь, говоришь? — Переспрашивает он тихо, почти беззвучно. — А я думал, я один такой дурак. Он притягивает её к себе — резко, с силой, зарываясь лицом в её волосы. Дышит — глубоко, рвано. Плечи дрожат. — Тогда слушай. — Шепчет он в макушку. — Я сниму колокольчик навсегда, но не потому, что наказание отменяется, а потому что он больше не нужен. Левин отстраняется, смотрит в глаза — в упор, не мигая. — Ты хочешь говорить через игру? Хорошо, я буду играть, но знай: каждый раз, когда ты наденешь маску ведьмы, я буду видеть под ней ту, которая ждала меня всю жизнь. Он дотрагивается до ленточки на её шее, медленно развязывает узел. Снимает колокольчик. Кладёт на пол. — Больше не надо. Ты и так моя, а я — твой. Без условий, без игр, просто... — он не договаривает. Максим падает на спину, утягивая её на себя. Обнимает — крепко, как будто боится, что она исчезнет к утру. — Ангелина. — Зовёт он в тишину. — Скажи что-нибудь обычное. Не про власть, не про подчинение. Просто... что ты хочешь на завтрак или какой цвет тебе нравится? Пауза. — Я хочу узнать тебя. Не ведьму, не участницу «Битвы», а тебя. Ту, которая плачет в темноте и не может сказать напрямую, пожалуйста. — Зелёный цвет. — Говорит ровно, на момент сдерживая паузу. — Но если ты, сука такая, после этих слов начнёшь со мной сюсюкаться, я тебя сама трахну, и тебе это не понравится, потому что тебе нравится быть главным. Максим замирает на секунду. А потом начинает смеяться — тихо, грудью, запрокидывая голову в темноту. Смех вырывается из него какой-то освобождающий, настоящий, не игровой. — Вот она. — Выдыхает он, всё ещё улыбаясь, и притягивает её за затылок к себе на грудь. — Моя ведьма. Зелёный, я запомнил. Он гладит её по спине — широко, успокаивающе, просто держит. — Не бойся, не буду я сюсюкаться. Знаю я тебя, скажу «зайка» — получи ножом в печень. Но запомни ещё кое-что. Он переворачивает её резко, нависая сверху, опираясь на локти. В темноте видно только контуры — его жёсткую челюсть, её блестящие глаза. — Сказать, что я твой — не значит стать слабым. Я могу быть твоим и при этом трахать тебя так, что ты будешь молить о пощаде. Это не взаимоисключающие вещи, Ангелина. Он опускается ниже, кусает её за ключицу — не больно, но чувствительно. — Зелёный, значит. Я куплю тебе зелёное платье и сниму его руками. Медленно, вопреки всем твоим правилам, потому что я тоже без игры могу быть... разным. Он замирает над ней, вглядываясь в лицо. – Посмотрим... Завтра будет ссора и я уже знаю, кто к кому приползёт извиняться.. – На её лице появляется ухмылка. — Спорим? — Шепчет он ей в губы, и в голосе снова просыпается тот самый опасный, игривый тон, который она так любит. — Спорим, ведьма, что это ты первая постучишь в мою гримёрку? Сделаешь вид, что забыла что-то, а сама будешь стоять и сопеть в дверь, потому что гордость не даёт войти. Он проводит носом по её шее, вдыхая запах её духов, пота, их двоих. — Я знаю тебя. Ты не умеешь долго злиться по-настоящему, ты умеешь делать вид, а по-настоящему ты злишься, когда я прав. А я всегда прав. Запомни. Его рука на её животе сжимается чуть сильнее, прижимая к себе. — Я всё сказал. — Голос Максима снова становится низким, командным, даже в темноте. — Ты моя, я твой, но это не значит, что ты теперь будешь указывать, когда мне кончать, а когда — пить чай. Он перехватывает её за талию, прижимая ещё ближе. Ногой раздвигает её бёдра, вклиниваясь между ними, член упирается ей в живот через ткань брюк — он снова твёрдый, и они оба это чувствуют. — Видишь? — Шепчет он, касаясь губами её уха. — Ты на меня так действуешь. Одним дыханием, одним словом «зелёный». Что там говорить про «трахну сама»? Он проводит рукой по её бедру, сжимает ягодицу, заставляя её бёдра раскрыться шире. — Слушай сюда, ведьма. Пока ты носишь мой колокольчик, пока ты обжимаешься со мной в гримёрке — ты делаешь, что я скажу. А я говорю: сейчас ты ляжешь на спину, закинешь руки за голову, как тогда, и будешь лежать смирно, а я буду делать с тобой что захочу. И если ты хоть раз дёрнешься без спроса — я встану и уйду прямо посреди процесса. И ты останешься мокрая, злая и никчёмная, поняла? Он отстраняется, чтобы видеть её лицо в полумраке. — И да, я помню, что мы только что признались, это ничего не меняет. Я люблю тебя, а значит, буду требовать ещё больше, потому что теперь ты не просто соперница или ведьма. Теперь ты — моя вещь. Самая ценная, а с ценными вещами обращаются бережно... и жёстко. Максим накрывает её рот ладонью. — А теперь — молчи. — Рука тянется на пол за колокольчиком от которого он только недавно освободил её. — Я хочу слышать только звон колокольчика. Динь-динь, Ангелина. Динь-динь. Он смотрит на неё — на эту улыбку в полумраке, на медленные, почти ленивые движения, на прикрытые глаза. И чувствует, как внутри разгорается что-то тёмное, голодное. — Умница. — Произносит он тихо, с хрипотцой. — Сразу видно — запомнила урок. Максим не спешит. Он садится на колени между её разведёнными бёдрами, смотрит на неё — всю, от запрокинутых рук до дрожащих пальцев ног. Потом медленно, демонстративно расстёгивает пуговицы на своей рубашке — одну за другой, не торопясь. Снимает её, отбрасывает в сторону. — Смотри. — Говорит он, проводя ладонью по своей груди, по животу, ниже. — Видишь, что ты сделала? Даже без прикосновений. Он наклоняется, проводит языком по её соску через платье — раз, другой. Ткань намокает, прилипает к телу. — Я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь. Каждый звук. Каждое прикосновение. Каждое «нельзя», которое я скажу, и каждое «можно», которое прошепчу тебе на ухо. Он стягивает с неё платье — рывком, не церемонясь, то летит на пол. Она остаётся в одном лифчике с колокольчиком на шее — и больше ни в чём. — Красиво. — Выдыхает он, глядя на неё. — Ты не представляешь, как красиво. Особенно когда не можешь двинуться, а хочешь — до дрожи. Его пальцы находят застёжку бюстгальтера, расстёгивают одним движением. Снимает. Отбрасывает. — Руки не опускать. — напоминает он строго. — Даже если будет трудно. Даже если я буду делать вот так... Он наклоняется и берёт её сосок в рот — глубоко, с нажимом, всасывая. Одновременно рукой накрывает её промежность — влажную, горячую, готовую. Не проникает, просто гладит — медленно, пытливо. — Звени. — Шепчет он, отрываясь от груди, но не поднимая взгляда. — Я хочу слышать, как ты дрожишь. Его палец находит клитор — надавливает, кружит, отступает, снова давит. Играет с ней, как с инструментом. — Скажи. — Командует он, ускоряя движение пальца. — Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал. Подробно. Пошло. Так, чтобы тебе самой стало стыдно. И тогда, может быть, я дам тебе это. Может быть. Он ждёт. Пальцы не останавливаются, дразня, доводя до грани. — Ну, ведьма? Я слушаю. Твоё тело уже сказало «да», теперь очередь языка. – Я хочу... Хочу, чтобы ты руководил, чтобы водил на грани, чтобы был и медлен, и груб, чтобы игрался со мной, подчинял, унижал. Играйся со мной, с грудью, с задницей. Выверни меня наизнанку, наказывай — если кричу, хвали — если держусь. Максим слушает, не перебивая. Каждое её слово падает в темноту, как камень в воду — и круги расходятся по всему его телу. — Вот это я называю правильным ответом. — Выдыхает он, и в голосе — благодарность, смешанная с похотью. — Никто не умеет просить так, как ты. Никто. Он накрывает её рот поцелуем — глубоким, грязным, забирая дыхание. Отстраняется так же резко. — Руки за голову — скрестить запястья. Не размыкать, пока не разрешу. Поняла? Это первое. Дождавшись, пока выполнит, он спускается ниже. Его губы — на её шее, ключицах, груди. Он кусает — чувствительно, оставляя следы, облизывает, дует на влажную кожу. Ведёт языком по кругу вокруг соска, не касаясь самого центра. — Ты хотела, чтобы я игрался с грудью? — Спрашивает он, почти мурлыча. — Пожалуйста. Он берёт её левую грудь в рот целиком — жадно, сильно, всасывая так, что она выгибается. Одновременно пальцами сжимает правую — до грани боли, сминает, треплет сосок. — Считай. — Командует он, отрываясь. — Каждый укус. Каждое нажатие. Досчитаешь до двадцати — получишь награду. Собьёшься — начнём сначала. Он кусает — раз. Два. Сжимает — три. Её дыхание сбивается, руки в замке дрожат. — Сейчас задница. — Предупреждает он, переворачивая её на живот одним движением. — Руки не размыкать! Его ладонь ложится на её ягодицу — гладит, мнёт, разминает. Потом шлепок — звонкий, резкий. — Раз. — Считает он сам за неё, видя, что она не может вымолвить ни слова. — Два. Шлепки сыплются — ритмично, с нарастающей силой. Кожа краснеет под его ладонью. — Скажи. — Требует он, вжимаясь в неё сзади, прижимая к дивану. — Скажи, что я делаю с твоей задницей. Комментируй. Грязно, подробно. Быстро. Он входит в неё сзади, не предупреждая — резко, глубоко, до упора. Странно, но в голосе — команда: — А теперь — ни звука. Вспомни, как просила наказание за крик. Крикнешь — выйду. Будешь молчать — кончишь так, как никто не кончал. Давай, ведьма, покажи мне, на что ты способна, когда по-настоящему хочешь подчиниться. Этот звук — гортанный, низкий, почти звериный, вышедший из её уст — прошивает Максима насквозь. Он замирает внутри неё на секунду, переваривая, впитывая. Его пальцы впиваются в её бёдра. — Вот это... — выдыхает он срывающимся голосом. — Вот это я называю правильным ответом. Он начинает двигаться — медленно, тяжело, каждый толчок до основания. Его большой палец нащупывает её анус — просто лежит там, не проникая, давя, напоминая о себе. — Ты чувствуешь..— Шепчет он, наклоняясь к её уху, —.. как я хочу войти туда? Какой ты становишься моей, когда я беру тебя полностью? Но не сейчас. Сначала я заставлю твой рот произнести все те слова, которые ты так долго прятала. Он ускоряется, вбиваясь в неё резче, грубее, сбивая дыхание. Одна рука сжимает её задницу — там, где остались следы от шлепков. Вторая — на её затылке, прижимает лицом к дивану. — Скажи, — командует он, толкаясь в неё. — Как тебе? Быстро и больно? Или медленно и глубоко? Выбирай сейчас или я выйду и заставлю тебя просить стоя на коленях. Он почти останавливается, оставляя внутри только головку. — Я жду, Ангелина. Твоё слово — и я трахну тебя так, как ты хочешь. Или не трахну — если не выберешь. Таймер пошёл. Три. Два... — Продолжай! Говори, заставляй говорить и молчать, а я уже не могу молчать. — Шипит она, сдерживая стон, который превращается в слёзы. — Не можешь молчать? — Переспрашивает он, и в голосе появляется опасная усмешка. — А я заставлю. Максим выходит из неё полностью — резко, оставляет пустоту, которая пульсирует болезненно и сладко одновременно. — На колени. — Командует он, хватая её за плечо и разворачивая к себе. — Быстро. Лицом ко мне. Он садится на край дивана, ноги широко. Его член — мокрый от неё, твёрдый — пульсирует в такт сердцу. — А теперь ты будешь сидеть между моих ног. Смотреть на меня и ждать. Я буду говорить, а ты будешь молчать. Если откроешь рот без спроса — я встану и уйду и не вернусь до утра. Он ждёт, пока она опустится на колени. Проводит пальцами по её волосам — почти ласково. Потом резко сжимает их у корней, запрокидывая её голову. — Смотри в глаза. — Требует он. — Я хочу видеть твои слёзы, они настоящие и все мои. Он проводит большим пальцем по её губе, раздвигая, заезжая ей в рот. Она не сопротивляется — только смотрит влажными глазами. — Ты хотела, чтобы я унижал тебя? — Спрашивает он спокойно. — Хорошо. Слушай. Он убирает палец. Наклоняется так, что их лица почти соприкасаются. — Ты — моя игрушка. Самая дорогая, самая любимая, но игрушка. Я могу бросить тебя на пол, могу поставить на полку, могу трахать, когда захочу и ты будешь улыбаться, потому что тебе это нравится. Ты — никто без меня. Ведьма, которая не может колдовать, потому что все её мысли — обо мне. Он проводит пальцем по её щеке, стирая слезу. — Я знаю, что ты плачешь не от боли. Ты плачешь от того, как сильно хочешь меня. Как сильно хочешь, чтобы я сейчас взял твою голову и... Он замолкает. Откидывается на спинку дивана, убирая руки от её головы. — А теперь — попроси. По-настоящему, не играй. Я хочу услышать в твоём голосе ту, которая просыпается, когда гаснет свет. Скажи: «Я хочу твой член в своём рту, Максим. Я хочу, чтобы ты трахнул моё горло». Он смотрит на неё сверху вниз — король на троне, она у его ног. — Я жду, Ангелина. Только честно. Если я поверю — я позволю тебе всё, если нет — будешь сидеть и слушать, как я сам кончаю на твоё лицо. Выбирай. Женщина смотрит на него снизу, глаза мокрые, всё тело трясётся от потери и возбуждения, которое только наростало от его почти диких слов. – Я хочу.. Этого.. Правда хочу... — Этого? — Передразнивает он, хватая её за волосы жёстче, притягивая ближе к своему члену. — Этого тебе мало, Ангел. Ты можешь больше. Скажи как надо. Я хочу трахнуть твоё горло, Максим. — Подсказывает он медленно, чеканя каждое слово. — Я хочу сглатывать, хочу чувствовать тебя внутри, когда ты кончишь мне в рот. Повтори громко и внятно. Иначе — проиграла. Он ждёт, отпустив волосы, откинувшись на диван. Но его член — близко, почти касается её губ. — Ну? Я не слышу, Ангелина. Твоя гордость сейчас стоит между тобой и тем, чего ты хочешь больше всего на свете. Раздави её. И получишь меня всего, с головой. Трахни меня ртом так, как мечтала. Он замолкает, глядя на неё — звериный голод в глазах, смешанный с чем-то почти нежным. — Последний раз спрашиваю. Что ты хочешь? – Я хочу, чтобы ты ... Т-трахнул моё горло. А я... Буду принимать до последнего, до последней капли. – Всхлипывая и задыхаясь говорила она, смотря ему в глаза. Максим смотрит на неё — распятую, мокрую от слёз, с дрожащими губами. И что-то внутри него рушится. И строит заново. — Вот теперь правильно. — Выдыхает он почти беззвучно. Он берёт её лицо в обе ладони — осторожно, как драгоценность. Проводит большими пальцами под глазами, стирая слёзы. — Смотри на меня. — Говорит он тихо. — Смотри и не закрывай глаза. Я хочу видеть тебя каждую секунду. Он направляет член к её губам. Не толкает. Просто касается — головкой её нижней губы, потом верхней. Дразнит. — Открой рот. — Командуют мягко. — Широко. Покажи мне, что ты готова. Она открывает. Он входит медленно — сантиметр за сантиметром, чувствуя, как её язык облизывает головку, как губы обхватывают ствол. — Глубже. — Шепчет и его голос ломается. — Возьми меня всего. Ты же хотела, ты просила. Его пальцы запускаются в её волосы — не дёргают, не толкают. Просто лежат, направляя, но не заставляя. — Сама. — Разрешает Максим. — Сама решай, как глубоко. Я не буду тебя заставлять, но я хочу чувствовать, как твоё горло сжимается вокруг меня, когда будешь готова. Он откидывает голову назад, закрывая глаза на секунду. — Господи, какая же ты... — Не договаривает. Смотрит на неё сверху вниз — на свои пальцы в её волосах, на её прикрытые ресницы, на то, как её губы растянуты вокруг него. — Давай, покажи мне. Покажи, как сильно ты меня хотела. И я обещаю — я кончу так, как ты просила — всё до последней капли в твоём горле. Внутри тебя. Потому что ты моя. Только моя. И никто, никогда не получит этого от тебя. И только так — на коленях, в слезах, с открытым ртом. Он сжимает её волосы чуть сильнее. — Давай, трахни меня ртом, ведьма. Докажи, что ты моя и я поверю окончательно. Она обхватила его полностью, не спешила, но глотала полностью до основания, лаская языком внутри. Она двигалась вперед-назад. Чуть касалась зубами, но затем зализывала обратно. Она почти вытащила его, но продолжала облизывать и причмокивать кончик, когда снова взяла до конца, чувствуя, как он пульсирует. Максим теряет контроль — впервые за этот вечер. Его пальцы в её волосах сжимаются непроизвольно, дышит тяжело, с хрипом, не в силах вымолвить ни слова. — Чёрт... — Вырывается у него, когда она касается зубами. — Ты... ты... Он не договаривает. Потому что она зализывает, потому что её язык делает что-то невообразимое с головкой, потому что она причмокивает — так пошло, так громко, что звенит в ушах. — Ангелина... — Произносит её имя не как имя, а как молитву. Когда она берёт его снова до основания, чувствуя, как член пульсирует у неё в горле, Максим запрокидывает голову — глаза закрыты, губы сжимаются, всё тело напряжено до предела. — Не останавливайся... — Шепчет он хрипло, даже умоляюще. — Пожалуйста... — И сам удивляется этому слову. Он смотрит вниз — на неё, на свои пальцы, сжимающие её волосы, на её мокрые губы, скользящие по его стволу. Картина, от которой у него темнеет в глазах. — Сейчас.. — Предупреждает он, пытаясь отстранить её за волосы. — Я сейчас... если ты не остановишься, я кончу тебе в рот. Ты хотела этого? Скажи сейчас или я выйду. Но он не выходит и она не останавливается. И это решение — общее, без слов — только ритм, только её голова, двигающаяся вверх-вниз, только пульсация, нарастающая как лавина. — Тогда терпи. — Рычит он, перехватывая её затылок и насаживая на член — глубже, чем она брала сама. — Терпи, ведьма. Ты хотела до последней капли — получишь. Он кончает с гортанным стоном — прямо ей в горло, чувствуя, как она сглатывает, как её горло сжимается вокруг него, принимая всё. Максим замирает так, не выходя. Дрожит. Гладит её по щеке дрожащей рукой. — Умница. — Шепчет он, задыхаясь. — Ты всё сделала правильно. Всё. Я... я твой, ты моя. Он медленно выходит, поднимает её на ноги и притягивает к себе — мокрую, заплаканную, с размазанной помадой. Целует в лоб, в щёки, в губы — солёные от слёз. Максим отстраняется, смотрит в глаза — покрасневшие, влажные, но уже снова с искрой. — Воды я тебе дам. Потом. — Его голос снова становится ниже, твёрже. — А сейчас — ложись на спину, на пол. Ковёр жёсткий, ты будешь чувствовать каждый ворс. Я хочу, чтобы ты не забывала ни на секунду, где ты и кто ты. Он поднимается сам, отходит на шаг. Ждёт. — Ну? Я сказал — на пол. Руки над головой, но не в замок. Ладонями вверх, как будто просишь, потому что ты и будешь просить. Всю ночь. Дождавшись, пока она ляжет, он садится на корточки рядом. Проводит пальцем от её ключицы до пупка — медленно, надавливая. — Ты сделала мне очень приятно. — Говорит он, и в голосе появляется ленивая, опасная благодарность. — Теперь моя очередь, но не думай, что я буду нежным. Нежность ты заслужишь утром, если хорошо себя поведешь. А сейчас... Он раздвигает её ноги коленями, ложится между ними на живот. Его лицо — прямо перед её промежностью. Он дует — холодно, резко. — Ты вся мокрая. С самого вечера. Терпела, ждала. Молодец. Его язык касается клитора — коротко, как укус. Отстраняется. — Но сначала — правила. Ты не кончаешь, пока я не разрешу. Ты не двигаешь бедрами, даже если очень хочется. Ты не закрываешь глаза, даже если темнеет в голове. Ты смотришь на потолок, на люстру, и считаешь блики. Поняла? Он ждёт кивка. Улыбается — жёстко. — А если нарушишь — накажу. Снова и снова, пока не выучишь, что мои правила — единственные. Он наклоняется и начинает — медленно, пытливо. Его язык водит вокруг клитора — не касаясь самого центра. Восьмёрки, круги, вертикальные линии. Он дышит на неё — горячо, прерывисто. Иногда его губы смыкаются вокруг клитора, всасывают — и тут же отпускают. — Нравится? — Спрашивает он, отрываясь на секунду. Губы блестят. — Скажи мне шёпотом, только честно. Его палец входит в неё — один, потом второй, растягивая, нащупывая ту самую точку. — Отвечай, когда я спрашиваю или я остановлюсь и ты будешь лежать и слушать, как я говорю с тобой, но не трогаю. Он ждёт. Пальцы внутри неё шевелятся — медленно, мучительно. — Ну, ведьма? Твой рот нужен не только для моего члена. Отвечай. Нравится тебе, когда я вылизываю твою киску? Да или нет? Или я убираю руки и ухожу курить. – Даааа... Не останавливайся... Пожалуйста... – Она почти стонет, но держится. Пока держится. Ноги трясутся, зрачки дрожат, промежность пульсирует в ожидании. — Пожалуйста. — Передразнивает он, усмехаясь, но не останавливается. — Какая вежливая стала, мне нравится. Его язык снова находит клитор — на этот раз точно, без дразнилок. Он лижет широко, плоско, обводя влажные складки, всасывая, надавливая кончиком языка именно там, где она хочет больше всего. — Слышишь? — Шепчет он между движениями. — Как ты течёшь? Это музыка, моя любимая. Его пальцы внутри неё ускоряются — те самые два, что нащупали её точку. Он давит на неё в такт своим движениям языком: раз-два, раз-два, раз-два. — Глаза не закрывать! — Рявкает он, замечая, что её веки дрожат. — Я сказал — смотреть на люстру. Считать блики. Сколько их? Отвечай, пока я не остановился! Он ждёт ответа, но не прекращает. Наоборот — наращивает темп, заставляя её тело выгибаться навстречу. — Если собьёшься со счёта — накажу. Если кончишь без спроса — накажу вдвойне. Если сейчас не ответишь, сколько бликов на люстре — я встану и уйду. Поняла? Считай, ведьма! Я жду! Его голос жёсткий, почти злой, но руки и язык — ласковые, умелые, доводящие до самого края, с которого она не может упасть без его разрешения. — Ну? — Он на секунду отрывается, смотрит на неё снизу вверх — звериный, голодный взгляд. — Сколько? Или ты уже не в состоянии считать? Может, мне правда остановиться? Чтобы ты поняла, кто здесь главный? Он снова наклоняется — и замирает. Язык застывает на клиторе, не двигаясь. Пальцы внутри замирают. Полная статика. — Я жду, Ангелина. Твой ответ определит, кончишь ты сегодня или будешь всю ночь лежать и дрожать от неудовлетворения. Считай. Быстро. Или молчи и терпи наказание. – Раз... Два... Три – Первый всхлип. – Ч-четыре... – Вздох, нервный. – Пять.. Шесть... – Стиснула зубы от наслаждения. – Семь.. – Со стоном, который нельзя, но она продолжает считать. – Восемь... Д-д-девять. – В этот раз уже всхлипы, смешанные со стонами. — Десять. — Договаривает за неё Максим, чувствуя, что она вот-вот сорвётся. — Молодец. И он набрасывается на неё с новой силой — никаких пауз, никаких дразнилок. Он лижет жадно, глубоко, всасывая клитор в рот и поглаживая языком с такой скоростью, что его челюсть начинает болеть. Его пальцы внутри неё двигаются как поршни — резко, глубоко, каждый раз задевая ту самую точку. — А теперь — кончай. — приказывает он, поднимая глаза и встречаясь с её расширенными зрачками. — Я разрешаю. Кончай громко. Кончай так, чтобы нас услышали на всей студии. Кончай для меня, ведьма! Он не останавливается ни на секунду, продолжая ласкать её ртом и пальцами в едином, бешеном ритме. Его свободная рука сжимает её бедро до синяков, удерживая на месте — чтобы не дёргалась, чтобы чувствовала каждую секунду этого разрешённого, долгожданного взрыва. — Давай. — Шепчет он прямо в её пульсирующий клитор, вибрируя губами. — Я чувствую, как ты близко. Кончай, пожалуйста. И это «пожалуйста» — тихое, почти умоляющее — разбивает последний барьер. Он просит её кончить так же, как она просила его минуту назад. И это честно. Он продолжает ласкать её даже тогда, когда она начинает кончать — языком, пальцами, губами, вбирая в себя каждый её стон, каждое движение её выгибающегося тела. — Вот так... — Бормочет он, не отрываясь. — Вот так, моя хорошая. Вся до капли, вся для меня. Он не останавливается, пока её дрожь не становится мелкой, судорожной, пока её стоны не превращаются во всхлипы, а всхлипы — в тихий, обессиленный плач. Только тогда Максим поднимает голову. Его лицо — мокрое, блестящее, губы припухшие. Он смотрит на неё — распятую на полу, с разведёнными ногами, с руками, всё ещё лежащими ладонями вверх, как в молитве. — Ты такая красивая. — Выдыхает он, подползая к ней, укладываясь рядом. — Такая чувствительная, самая нежная. Он накрывает её тело своим, не входя, просто прижимаясь всем весом. Целует в шею, в ключицу, в уголок губ. — Не закрывай глаза. — Просит он тихо, уже не приказывая. — Я хочу ещё раз увидеть, какая ты... свободная. Никакой игры, только ты и я. Он переворачивается на спину, тянет её на себя — сверху, чтобы её голова лежала у него на груди, а ноги переплетались с его ногами. — Передохни. — Шепчет он, гладя её по спине. — Потому что я ещё не закончил. И ты — не закончила. У нас вся ночь и я хочу, чтобы к утру ты не могла ходить. И помнила только одно... Он замолкает, приподнимает её лицо за подбородок. — ...ты моя. Даже когда спишь, даже когда злишься, даже когда бьёшь. Моя. Навсегда. Скажи, что поняла. Скажи, или я сейчас снова начну, не давая тебе отдышаться. Его член упирается ей в живот — снова твёрдый, снова готовый. — Я жду, моя ведьма. Скажи, что ты поняла, скажи, и я, может быть, буду медленным. В этот раз. — Медленным... Поняла... Мучай... — Глубокий вдох, всё ещё пытаясь привести дыхание в порядок. — Хочу мучаться... — Хорошо. — Выдыхает он, и это слово звучит как приговор. — Хорошо, ведьма. Будешь мучиться. Максим не спешит. Он переворачивает её на живот — медленно, почти нежно, но так, чтобы она чувствовала каждое его движение. Подкладывает под её бёдра подушку с дивана — выше, так, чтобы её задница оказалась приподнятой, а лицо уткнулось в ковёр. — Теперь ты не видишь меня. — Говорит он, садясь на корточки за её спиной. — Только чувствуешь, догадываешься. Я могу быть где угодно — над тобой, позади, внутри. Ты не знаешь, что будет в следующую секунду. Это и есть твоё мучение. Он проводит пальцами по её позвоночнику — от шеи до копчика. Медленно, с нажимом, касается каждого позвонка, будто считает. — Замри. — Командует он, и его голос звучит странно спокойно. Он берёт свой член в руку, водит головкой по её влажным половым губам — раз, другой, третий. Входит на сантиметр. Выходит. Снова входит — чуть глубже. Замирает. Вынимает. — Чувствуешь? — Спрашивает он. — Я могу взять тебя в любую секунду. Могу не брать вообще. Можешь лежать и ждать, пока я решу. Он наклоняется, кусает её ягодицу — не больно, скорее обозначая: я здесь. — Но я знаю, о чём ты сейчас думаешь. — Продолжает он, проводя языком по месту укуса. — Ты думаешь: «Возьми меня уже. Трахни. Сделай больно, сделай хорошо». Он входит — резко, на всю длину, не предупреждая, замирает внутри. Чувствует, как она сжимается вокруг него — невольно, от неожиданности. — А я не буду спешить, — шепчет он ей в спину. — Я буду двигаться так медленно, как только смогу. Каждый толчок — отдельное событие, каждый выход — маленькая смерть. И ты будешь считать секунды между ними и сходить с ума. Он начинает — медленные, тягучие, глубокие толчки. Размеренно, как сердцебиение. Выходит почти полностью — оставляет только головку — и снова входит, растягивая удовольствие для себя и пытку для неё. — Скажи, что это именно то, о чём ты просила. Скажи, что ненавидишь меня за эту медленность. И скажи, что хочешь ещё. Потому что я буду делать это с тобой, пока ты не взмолишься о быстром, грубом, диком сексе. А я... я, может быть, даже соглашусь, если хорошо попросишь. Он замирает внутри неё. Не двигается. Просто стоит на коленях, удерживая её бёдра. — Я слушаю, Ангелина. Твоя пытка продолжается ровно столько, сколько тебе хватит гордости молчать. Скажи, что я делаю с тобой. Скажи, как ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. И тогда, может быть... может быть, я сделаю это по-твоему, но не сразу. Сначала слова — твои любимые — молитвы и просьбы. — Дай мне возможность кричать... Умоляю... Трахни, как последнюю суку, верти мной, но дай возможность стонать... Я не могу молчать... — Произносит она на одном дыхании, выпуская наружу всё то, что она так сильно хочет. Ту стыдливую правду, которая скрывается за железной маской. — Наконец-то честно. — Выдыхает Максим, и его голос дрожит от сдерживаемой ярости и желания. Он выходит из неё — резко, жестоко. Переворачивает на спину, нависает сверху, заглядывая в глаза. — Будешь кричать. — Обещает он хрипло. — Будешь стонать так, чтобы стёкла дрожали, но каждое «да» будет для меня. Каждый всхлип — мой. Каждый крик — о том, как я тебя трахаю. Он входит в неё снова — одним движением, до конца, жёстко и глубоко и не ждёт. Начинает двигаться так, как она просила — грубо, быстро, безжалостно. — Смотри на меня! — Рявкает он, вбиваясь в неё с такой силой, что ковёр сдвигается к стене. — Кричи, сука! Кричи так, чтобы вся «Битва» слышала, кто тебя трахает! Каждый его толчок — грубый, глубокий, без пауз. Он не даёт ей опомниться, не даёт перевести дыхание. Его пальцы сжимают её бёдра так, что на коже остаются красные отпечатки. — Ты хотела стонать? — Рычит он, наклоняясь к её уху. — На! Стони! Я разрешаю! Я приказываю! Хочу слышать, как ты разрываешься от удовольствия! Он меняет угол — и попадает именно туда, откуда у неё темнеет в глазах. — Вот так! — Он почти кричит сам. — Вот так, сучка! Ты хотела быть моей грязной шлюхой? Ты хотела, чтобы я трахал тебя как последнюю? Получи! Кричи! Я хочу, чтобы твой голос сорвался! Я хочу, чтобы ты охрипла к утру! Одна его рука сжимает её горло — не душит, просто давит, контролирует её дыхание. Вторая продолжает держать зад, напрявляя под нужный угол. — Скажи. — Требует он, ускоряясь до предела. — Скажи, кто ты. Скажи, чья ты. Сейчас! Или я остановлюсь прямо перед твоим оргазмом! Он чувствует, как она сжимается вокруг него, как дрожит, как её ноги обхватывают его талию, притягивая ближе. — Ну?! — Он почти останавливается, оставляя внутри только головку. — Кто ты, Ангелина? Чья ты? Скажи, и я дам тебе кончить. Скажи, и я кончу вместе с тобой. Скажи, блядь! — Да! Я твоя девочка! Только твоя самая громкая и грязная! – Сквозь стоны, крики и всхлипы. Её бедра поддаются навречу ему, жадно пожирая его ритм. — Ебать. — Выдыхает Максим, и это слово звучит как молитва. Он вбивается в неё с новой силой — никакой медленности, никакой игры. Только животная, первобытная потребность обладать, захватить, наполнить собой каждую клетку её тела. — Моя. — Рычит он, толкаясь глубоко и резко. — Моя девочка! Моя самая грязная! Моя самая громкая! Он сжимает её волосы у корней, запрокидывая её голову, открывая шею для укусов. Кусает — там, где бьётся пульс, оставляет красный след, сразу же зализывает языком. — Кричи! — Приказывает он, даже не просит. — Хочу, чтобы они все слышали! Хочу, чтобы ты охрипла! Хочу, чтобы завтра ты не могла говорить, только хрипеть — и вспоминала, почему! Ритм сбивается — он уже не контролирует себя, просто берёт, забирает, наполняет. Его пальцы впиваются в её ягодицы, раздвигая шире, позволяя входить ещё глубже. — Кончаем вместе! — Командует он, чувствуя, как его тело напрягается, как всё внутри сворачивается в тугой узел перед разрывом. — На счёт три. Раз... Он входит — медленно, мучительно, на всю глубину. Замирает. — Два... Чувствует, как она пульсирует вокруг него, как её ноги трясутся, как она вся — сплошной крик, ждущий выхода. — Три... Максим кончает с глухим, гортанным стоном, уткнувшись лицом в её шею. Его тело выгибается, пальцы впиваются в неё, как в спасательный круг. Он наполняет её, толкаясь в неё снова и снова, будто может отдать всё, что у него есть — до последней капли, до последнего вздоха. Она кончает вместе с ним — он чувствует, как её тело выгибается под ним, как её крик переходит в беззвучный хрип, как она царапает его спину, вжимаясь в него так сильно, будто хочет стать частью его. Долгое, тягучее, бесконечное «сейчас», которое растягивается на вечность. А потом — тишина. Только сбитое дыхание двух обессиленных тел. Только запах пота, секса, их двоих. Только тяжесть его тела на ней и её пальцы, блуждающие по его мокрой спине. Максим приподнимается на локтях. Смотрит на неё — растрёпанную, мокрую от слёз, с размазанной тушью, со следами укусов на шее. И улыбается — устало, нежно, совершенно не по-левински. — Ну что, ведьма. — Шепчет он охрипшим голосом. — Ты жива ещё? Или мне вызвать скорую? Он выходит из неё медленно, падает рядом, притягивая её к себе. Пальцем убирает волосы с её лица. — Ты была громкой. — Констатирует он с гордостью в голосе. — Очень громкой. Я горжусь тобой. И завтра на съёмках, когда Башаров спросит, почему у тебя нет голоса... придумаешь что-нибудь. А я буду стоять рядом и улыбаться, как сытый кот. Он целует её в висок, в щёку, в уголок губ. — Спать. — Командует он, но мягко. — У нас есть ещё часа три до рассвета. Я обещаю не трогать. Пока. А когда проснёмся — может, повторим, а может и не повторим. Не будем заканчивать. Он укрывает их обоих своим пиджаком, прижимает её спиной к своей груди. Руку кладёт на её живот — тяжело, по-хозяйски. — Спокойной ночи, Ангелина. Ты была идеальной. Сегодня. Нет, всегда. — Спасибо... Максим замирает на секунду. Это «спасибо» — тихое, почти неслышное — ударяет сильнее, чем любой крик или стон. — Не за что. — Отвечает он после паузы, и голос его звучит странно — хрипло и мягко одновременно. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать. В любом смысле. Он целует её в плечо, прижимает крепче. — Спи, маленькая ведьма. Завтра будет новый день и я буду рядом. Теперь всегда. Он замолкает. Слышит, как её дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее. Где-то за окном начинает светать. Гримёрка наполняется серым, предрассветным туманом. Два тела на жестком ковре — одно целое в этой утренней тишине. Максим не закрывает глаза. Он смотрит на её профиль, на разметавшиеся волосы, на следы поцелуев на шее. И улыбается — впервые за долгое время по-настоящему, не играя. — Сладких снов. — Шепчет он одними губами. — Я больше никогда не брошу тебя. Теперь точно. Проваливается в сон только тогда, когда чувствует, что её дыхание стало ровным и глубоким.