Метка Мстителя

1 сентября. Хогвартс-экспресс Алый Хогвартс-экспресс с надрывным, оглушительным свистом мчался сквозь бескрайние, подёрнутые туманом зелёные холмы Шотландии. Позади него тянулся густой шлейф грязно-белого пара, который тут же растворялся в холодном осеннем воздухе. Жизнь за пределами поезда казалась застывшей, но внутри купе восьмого курса бурлила суета. Здесь было слишком шумно. Слишком тесно. Слишком... нормально. Гарри и Рон, активно размахивая руками, спорили о технических характеристиках новой модели «Молнии», их голоса то и дело перекрывали друг друга. Джинни заливисто смеялась над очередной неловкой шуткой Невилла, а Луна, закинув голову, задумчиво разглядывала потрескавшуюся обшивку потолка, невозмутимо рассуждая о том, что популяция наклзлов в этом году подозрительно возросла. Гермиона сидела у самого окна, практически вжавшись плечом в холодное стекло. Она смотрела на проплывающие мимо размытые пейзажи, но не видела их. Она знала, как должна себя вести. Правильная, каноничная Гермиона Грейнджер сейчас улыбалась бы, открыла бы учебник по продвинутым рунам или ворчала на мальчишек из-за ерунды. Она должна была радоваться возвращению в замок. Но внутри, где-то под рёбрами, выжженным пустырём зияла пустота. Прошло всего три месяца. Всего девяносто дней после Битвы за Хогвартс. Для министерских чиновников война закончилась. Для газетчиков — превратилась в громкие заголовки. А для Гермионы она продолжалась каждую секунду. Три месяца с тех пор, как она беспомощно смотрела на застывший, неестественный взгляд упавшего навзничь Фреда. Три месяца с тех пор, как её пальцы судорожно сжимали остывающую руку Люпина. Мир безжалостно, с хрустом раскололся на «до» и «после», и склеить его обратно не получалось. Она медленно провела подушечкой указательного пальца по запотевшему стеклу, рисуя ломаные, невидимые узоры. Пальцы едва заметно дрожали. Эта дрожь возвращалась к ней каждую ночь, когда она подрывалась на постели в холодном поту, зажимая себе рот ладонью, чтобы не разбудить родителей криками, которые гремели исключительно в её собственной голове. Ей до сих пор чудился запах гари, пороха и сырой крови. Но она никому не говорила. Не могла. Окружающие и так смотрели на неё как на хрупкую хрустальную вазу, готовую разбиться от любого громкого звука. — Гермиона! — Рон бесцеремонно плюхнулся на сиденье рядом с ней, заставив диван жалобно скрипнуть, и грубо выдернул её из вязких мыслей. Его лицо раскраснелось от яростного спора с Гарри, глаза лихорадочно блестели. — Нет, ты ты просто послушай, что устроила МакГонагалл! Нам только что прислали уведомление со старостами. «Совместные проекты с бывшими противниками для укрепления межфакультетских связей». Это же бред! Чистой воды безумие! Гермиона медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой толщи воды, повернула к нему голову. Она вглядывалась в его веснушчатое лицо. Рон выглядел... обычным. Таким же, как на третьем или четвёртом курсе. Будто не было этих месяцев в палатке. Будто он не выл от боли, когда Рон-уничтожитель крестража разрывал его душу. Будто не он хоронил брата. Она знала, что эта его громкая, злая суета — лишь щит, попытка спрятаться от горя, но сейчас эта маска казалась ей почти кощунственной. — Рон, это логичное и взвешенное решение директора, — ответила она. Голос прозвучал на удивление ровно, механически, как отточенный текст из энциклопедии. — После того, что произошло, нам необходимо восстанавливать доверие. Замок не выдержит новой расовой вражды. — Доверие? — Рон горько, почти зло фыркнул, скрестив руки на груди и отвернувшись к проходу. — С Малфоем, что ли? Ты это серьёзно, Гермиона? При звуке этой фамилии у Гермионы внутри болезненно взвыл натянутый нерв. Сердце пропустило удар, а в горле пересохло. Перед глазами мгновенно вспыхнул образ из зала суда Визенгамота, где она выступала свидетелем. Драко Малфой в кресле подсудимого. Невероятно бледный, осунувшийся, с тёмными тенями под глазами, но с той же болезненной, породистой гордостью в осанке. Его оправдали. Малфоев всегда оправдывали. Слишком много связей в новом правительстве, слишком глубокие подвалы в Мэноре, набитые золотом, слишком сильное влияние, которое Кингсли не мог просто так проигнорировать. Она должна была ненавидеть его всем сердцем. Он был Пожирателем Смерти, клеймёным рабом Волан-Де-Морта. На его левом предплечье уродливым шрамом чернела Метка. Он стоял на астрономической башне, он впускал убийц в школу, он молча смотрел, как её пытают на полу его собственной гостиной. Но память — проклятая, избирательная штука — подкидывала и другое. Тот же полумрак Малфой-Мэнора. Его испуганные, расширенные серые глаза, смотрящие прямо на её изуродованное лицо. Его едва заметное, судорожное покачивание головы. «Я не уверен, мам... Это может быть кто угодно». Он не выдал их тогда. Он промолчал под безумным взглядом Беллатрисы, выигрывая для них драгоценные минуты. Гермиона никогда не говорила ему «спасибо». И, видит Мерлин, никогда не скажет. Но этот факт колол изнутри, ломая привычную картину мира. — Малфой возвращается на восьмой курс официально, — тихо подал голос Гарри. Он сидел напротив, ленивым жестом поправляя свои круглые очки, но взгляд его оставался непривычно тяжёлым, взрослым. — Вместе с ним Нотт и Забини. Кингсли лично поручился за них. Они под строгим надзором, Рон. Они не станут создавать проблем, им просто нужно сдать ТРИТОН и исчезнуть. — Ты слишком чертовски доверчив, Поттер, — Рон раздражённо покачал головой, уставясь в пол. — Гадюка остаётся гадюкой, даже если у неё вырвали жало. Они Пожиратели. Бывших среди них не бывает. Гермиона снова отвернулась к окну. Ей хотелось кричать. Хотелось сказать, что мир больше не делится на чёрное и белое, что война — это грязное, сложное месиво, ломающее даже тех, кто стоял на правильной стороне. Ей хотелось защитить право людей на ошибку, ведь если у Малфоя нет шанса измениться, то зачем тогда вообще было выживать? Но она промолчала. Силы покинули её. Она слишком устала быть вечным «голосом разума», слишком устала всех мирить, объяснять и раскладывать по полочкам. Прошло всего три месяца, а Гермиона уже физически ощущала, как её собственное «я» стирается, блекнет и растворяется в грохоте чужих, слишком уверенных в своей правоте голосов. Скрежет тормозов Хогвартс-экспресса отозвался резкой болью в висках Гермионы. Поезд ощутимо замедлил ход, и по коридору мгновенно покатилась волна шума: хлопали двери купе, раздавались громкие голоса, шуршали мантии. Мимо их стеклянной двери потянулась вереница студентов. И вдруг всё словно замерло, а звуки разом приглушились, будто кто-то наложил заклятие Муффлиато. В проёме показалась группа слизеринцев в глухих чёрных мантиях. Гермиона, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, подняла голову и мгновенно встретилась взглядом с Драко Малфоем. Он остановился. Всего на секунду, нарушая общий ритм движения в коридоре. Он выглядел... иначе. Настолько, что у Гермионы перехватило дыхание. В нём больше не было той колкой, раздражающей надменности, которая раньше сочилась из каждого его движения. Он казался измождённым, почти прозрачным. Острые скулы обтянула бледная кожа, под глазами залегли тяжёлые, синеватые тени, а в холодных серых глазах застыла такая глубокая, беспросветная усталость, которую невозможно было спрятать ни за какой маской привычного высокомерия. Его мантия, сшитая из дорогой дорогой ткани, сидела на нём безупречно, но Драко держался в ней так скованно, словно эта ткань душила его, словно это были не одежды, а парадные доспехи на приговорённом к казни. Он смотрел на неё. Не на Гарри — национального героя, не на Рона — своего давнего врага. Его взгляд был направлен исключительно на неё. Гермиона замерла, боясь сделать даже мимолётный вдох. В её голове, точно вспышка молнии, пронеслась дикая, пугающая своей откровенностью мысль: «Он знает. Великий Мерлин, он всё знает. Он знает, каково это — не спать ночами. Знает, как звучат крики в темноте. Он знает, что я вижу его Мэнор в кошмарах. Знает, что я думаю обо всём этом... о нём... каждый чёртов день». Это было странное, почти интимное узнавание друг друга через общую боль. Но Гермиона не позволила себе малодушно опустить глаза. Она заставила себя смотреть в ответ — прямо, холодно, без капли прежнего страха или детской обиды. Это был взгляд равного противника. Или равной жертвы. Малфой дрогнул. Его губы на мгновение сжались в тонкую линию, а затем он едва заметно, практически неуловимо для чужих глаз, качнул головой в знак приветствия. Всего один раз. Едва опустив подбородок. И тут же двинулся дальше по коридору, увлекая за собой Блейза Забини, который продолжал что-то невозмутимо говорить ему на ухо, делая вид, будто ничего не произошло. Только когда его светлая макушка скрылась за поворотом, Гермиона судорожно выдохнула. Она даже не заметила, как всё это время сжимала пальцами ткань своей юбки и полностью задержала дыхание. Лёгкие обожгло кислородом. — Что он тебе сказал? — Рон мгновенно нахмурился, его лицо пошло пятнами, а рука инстинктивно дернулась к карману, где лежала волшебная палочка. Он переводил подозрительный взгляд с Гермионы на пустую дверь купе. — Ничего, — ответила она слишком быстро, пытаясь вернуть голосу прежнее равнодушие. Ей стоило больших усилий, чтобы её руки не дрожали. — Он ничего не сказал. Просто посмотрел. — Придурок, — зло сплюнул Рон, откидываясь на спинку сиденья. — Хорёк недобитый. Очередной его дурацкий фокус. Пытается показать, что мы всё ещё ниже его. Гермиона отвернулась к окну, чувствуя, как к горлу подступает горький ком. Ей отчаянно хотелось крикнуть Рону в лицо, что это не было фокусом. Что Малфой не пытался никого задеть. Ей хотелось сказать, что в этих блеклых, мёртвых серых глазах она увидела то, что понимала сейчас лучше любого школьного учебника. Боль. Смертельное отчаяние. И звенящую, пожирающую изнутри пустоту. Но она снова промолчала. Оставив это знание их маленькой, пугающей тайной на двоих. Хогвартс встретил их оглушительной, почти осязаемой тишиной. В прошлые годы замок в первый вечер сентября всегда гудел, словно растревоженный улей: коридоры содрогались от топота сотен ног, эхо разносило взрывы смеха, крики первокурсников и звон старинных доспехов. Теперь же казалось, что древние стены сами погрузились в глубокий траур, оплакивая тех, кто больше никогда не переступит этот порог. Каменные переходы выглядели непривычно пустыми, факелы горели тускло, а портреты на стенах, обычно шумные и любопытные, теперь провожали студентов лишь тихим, едва слышным шёпотом. Даже воздух в Большом зале изменился — вместо привычного аромата праздничного пирога в нём витал тяжелый, удушливый запах воска, свежей штукатурки и вековой пыли. Замок спешно восстановили, но его шрамы всё ещё кровоточили. Гермиона шла в плотной толпе между Гарри и Роном. Друзья то и дело задевали её плечами, но физическая близость не спасала — она никогда ещё не чувствовала себя настолько одинокой. Отрезанной от всего мира невидимой глухой стеной. Она окинула взглядом пространство зала. Разделение между факультетами стало ещё более резким, болезненным. Слизеринцы сбились в тесную, ощетинившуюся кучку на самом краю своего стола, словно ожидая удара в спину. Гриффиндорцы сидели подчёркнуто обособленно, бросая в сторону змеиного факультета тяжелые, полные затаённой злобы взгляды. Никто не смешивался. Никто не улыбался. Война закончилась, но её призраки сидели за каждым столом. Профессор МакГонагалл — теперь уже полноправный директор Хогвартса — величественно стояла у золотой кафедры в виде совы. Время и пережитое горе наложили отпечаток на её лицо: суровые морщины возле губ стали глубже, а осанка — ещё строже. Но в её глазах, устремлённых на выживших детей, теплилась отчаянная, упрямая надежда. — Добро пожаловать домой, в Хогвартс, — звучный, слегка охрипший голос директора разнёсся под заколдованным потолком, на котором сегодня вместо звёзд плыли тяжёлые, грозовые тучи. — Этот год не будет похож ни на один из предыдущих. Мы потеряли слишком много. Слишком многих. Наша школа омыта кровью и слезами. Но мы выжили. И теперь наша главная, самая сложная задача — не просто выучить заклинания и сдать экзамены. Наша задача — исцелиться. Она сделала мертвую паузу, медленно обводя взглядом притихший зал. Каждый студент, казалось, перестал дышать. — Именно поэтому, решением педагогического совета, я ввожу новое, экспериментальное правило, — продолжила МакГонагалл, и её голос ожесточился, не терпя возражений. — На протяжении всего этого учебного года ученики восьмого курса будут работать исключительно в парах, сформированных из представителей разных факультетов. Вы будете вместе выполнять сквозные магические проекты, делить общие гостиные для занятий и учиться... заново учиться понимать друг друга. По залу мгновенно пронёсся яростный, протестующий ропот. Словно сухой лист вспыхнул от искры. Гермиона краем глаза увидела, как Рон резко побледнел, а его челюсти сжались так, что на щеках заходили желваки. Ей не нужно было быть легилиментом, чтобы понять, о чём он думает. «Слизеринцы. Нас заставят дышать с ними одним воздухом». — Это не наказание, — отрезала директор, слегка повысив голос, и ропот мгновенно утих. — Это шанс. Наш единственный шанс построить новый мир на обломках старого, не допустив прежних ошибок. Используйте его мудро. Или не используйте вовсе, но тогда вам здесь не место. Она коротко щёлкнула сухими пальцами. В воздухе над преподавательским столом с тихим шелестом материализовался длинный пергаментный свиток. Он раскрутился сам собой, зависнув в воздухе, и на его поверхности вспыхнули, переливаясь, золотые буквы, которые пока невозможно было разобрать на расстоянии. — Список пар будет официально объявлен завтра утром перед началом занятий. А пока — прошу к столам. Ужин подан. На золотых блюдах появилась еда, но для Гермионы она пахла пеплом. Она послушно села за стол Гриффиндора, положила себе что-то на тарелку, но так и не прикоснулась к вилке — аппетит пропал напрочь. Механически слушая, как Рон рядом что-то злобно шепчет Гарри, она снова, словно ведомая невидимым магнитом, повернула голову в сторону Слизерина. И сразу нашла его. Драко сидел неподвижно между Теодором Ноттом и Блейзом Забини. Перед ним стояла абсолютно пустая тарелка. Пока его сокурсники пытались делать вид, что едят, Малфой сидел, сцепив бледные пальцы в замке под подбородком, и невидящим, остекленевшим взглядом смотрел в пустоту перед собой. Он выглядел так, словно находился на собственных поминках. И в какой-то неуловимый момент — словно почувствовав её ментальный призыв — он медленно поднял глаза. Их взгляды встретились снова. Через весь огромный, заполненный шумом зал, сквозь сотни горящих свечей. Это длилось секунду, но Гермионе показалось, что время опять дало сбой. В его серых глазах отражался тот же беспросветный внутренний ад, в котором каждую ночь тонула она сама. Гермиона резко, испуганно ответила глазами в сторону своей тарелки. Сердце в груди забилось как сумасшедшее. Она ненавидела его. Она обязана была ненавидеть его — ради Фреда, ради Люпина, ради Тонкс, ради шрама на собственной руке, который сейчас противно заныл. Но где-то там, в самой тёмной, израненной глубине её иссушенной души, вопреки всему здравому смыслу, разлилось странное, пугающее и почти болезненное тепло. Тепло от осознания того, что в этом замке она больше не одинока в своём безумии. Сразу после ужина Гермиона поспешила покинуть Большой зал. Шум голосов, звон посуды и тяжелые взгляды душили её. Ей отчаянно, до дрожи в пальцах хотелось запереться в спальне, задернуть полог кровати и побыть в абсолютной, звенящей одиночестве. Но Рон шёл следом. Шаг в шаг. Настойчивый, упрямый и совершенно не замечающий её состояния. — Ты видела его? — глухо спросил он, когда они начали подниматься по массивной крутой лестнице, которая со скрипом меняла направление. Рон заглядывал ей в лицо, его пальцы нервно перебирали ремень сумки. — Малфоя. Он же весь вечер с тебя глаз не сводил. Пялился так, будто... не знаю. Будто выбирал мишень. — Рон, пожалуйста, прекрати, — устало, почти умоляюще произнесла она, не прибавляя шагу. Ноги казались налитыми свинцом. — Что? Я просто говорю то, что видел сам! — в голосе Рона послышались агрессивные, защитные нотки. — Он что-то задумал, Гермиона. Они все там, на Слизерине, что-то замышляют. Ты думаешь, они смирились с проигрышем? Думаешь, они простят нам то, что их отцов упекли в Азкабан? — Они ничего не замышляют, — отрезала Гермиона, даже не поворачивая к нему головы. Глаза обжигало от подступающих слёз усталости. — Война закончилась, Рон. Всё. Точка. Сами-Знаете-Кто мёртв. — Для нас закончилась! А для них? — Рон забежал вперёд, преграждая ей путь на верхней площадке лестницы, прямо перед портретом толстой дамы. Его лицо пошло багровыми пятнами. — Они Пожиратели, Гермиона! Они носят эту клеймёную дрянь на руках! Они всегда будут... — Да я знаю, кто они! — её голос сорвался на неестественный, вибрирующий крик, эхо которого раскатилось по пустому коридору. Гермиона резко остановилась и вскинула голову, тяжело дыша. В её глазах вспыхнуло такое яростное, безумное пламя, что Рон невольно отшатнулся на шаг назад. — Я знаю это лучше тебя! — продолжала она, и её всю затрясло. — Я была там, Рон! В его доме! Я лежала на том проклятом паркете, я видела их лица сверху вниз, я чуть не умерла от руки Беллатрисы, пока она вырезала на мне это! Она судорожно дернула рукав мантии, обнажая край уродливого, бледного шрама на предплечье, но тут же сжала кулаки, пряча руки в складки ткани. — Я помню каждую секунду. Мне не нужно напоминать. В коридоре повисла оглушительная, мёртвая тишина. Рон смотрел на неё широко раскрытыми, испуганными глазами. Его запал мгновенно испарился, уступая место глухому, стыдливому раскаянию. Он сглотнул, опустив голову. — Извини... Я просто... я просто забочусь о тебе, — тихо, почти шёпотом сказал он, делая робкий шаг навстречу. — Я боюсь за тебя. Гермиона закрыла глаза и медленно, прерывисто выдохнула, пытаясь унять бешеный стук сердца. Злость ушла, оставив после себя лишь выжженную, серую пустыню. — Я знаю, Рон, — её голос опустился до едва различимого шелеста. — Знаю. Но я так устала. Мерлин, как же я устала... Я больше не хочу говорить о Малфое. Я не хочу говорить о судах, о Пожирателях, о войне. Я хочу просто... Она осеклась, так и не закончив фразу. Она хотела сказать «я хочу просто жить». Но горькая, страшная правда заключалась в том, что Гермиона понятия не имела, как это — «просто жить» после всего, что они прошли. Прошлого не существовало, а будущее казалось сплошным туманом. Рон подошёл ещё ближе и робко, но крепко обнял её, прижимая к своему широкому плечу. Гермиона не оттолкнула его, но и не ответила на объятия. Её руки безжизненно повисли вдоль тела. Она просто стояла, чувствуя тепло его тела, знакомый запах порошка и корицы, но мысли её были бесконечно далеко отсюда. Она думала о серых, мёртвых глазах, которые смотрели на неё с другого конца Большого зала. Она пыталась понять, почему он кивнул ей там, в коридоре поезда. Почему в этом жесте не было ни капли прежнего яда, ни тени его фирменной, кривой усмешки, которой он одаривал её все предыдущие семь лет. Почему он не отвернулся с презрением? Он просто кивнул. Так, словно между ними, без единого слова, прямо посреди школьной суеты, был заключён негласный, тайный договор. Манифест двух сломленных душ. «Мы прошли через этот ад, — говорил его взгляд. — Мы оба изуродованы им. Но мы выжили. И мы знаем цену этой жизни». Гермиона уткнулась лбом в плечо Рона, закрыла глаза и позволила себе хотя бы на пару минут утонуть в этой обманчивой, глухой тишине, бережно пряча внутри себя чужую, пугающую тайну.

***

В противоположном крыле замка, глубоко под землей, царила совсем другая атмосфера. Гостиная Слизерина, зажатая в тиски каменных сводов, встретила вернувшихся студентов привычным холодом и зеленоватым полумраком. За высокими панорамными окнами глухо шумели мрачные, непроглядные воды Чёрного озера; изредка в темноте проплывали фосфоресцирующие силуэты глубоководных тварей. Драко Малфой стоял у самого стекла, заложив руки в карманы брюк, и неподвижно смотрел в бездну за окном. Его собственное отражение на фоне тёмной воды казалось бледным, размытым и почти призрачным — словно он сам уже наполовину превратился в замковое привидение. Позади него, в глубоких кожаных креслах у камина, в котором едва теплился зеленоватый огонь, сидели те немногие, кто решился вернуться. Теодор Нотт лениво, чисто механически перелистывал пожелтевшие страницы какой-то старой, потрёпанной книги, даже не вчитываясь в строки. Пэнси Паркинсон, бледная, с неестественно прямой спиной, сидела у небольшого трюмо и судорожно, до боли в коже, стотысячный раз поправляла свою идеально уложенную короткую прическу. Война оставила на каждом из них свои невидимые клейма. Они выжили, но разучились расслабляться. — Ты весь вечер пялился на Грейнджер, — внезапно нарушил тишину Тео. Его голос прозвучал тихо, но в пустой гостиной срезонировал, как щелчок кнута. Он даже не поднял глаз от книги. — Это было чертовски заметно, Драко. С противоположного конца зала. Пэнси на секунду замерла, её пальцы застыли в волосах, а взгляд через зеркало метнулся к спине Малфоя. — Я не пялился, — отозвался Драко. Голос был ледяным, плоским, лишённым каких-либо эмоций. Он даже не шелохнулся. — О, брось. Кому ты врешь? — Тео наконец с тихим хлопком закрыл книгу и откинулся на спинку кресла, скрестив ноги. На его губах заиграла слабая, горькая усмешка. — Ты смотрел на неё так, словно эта заучка — единственная живая деталь во всем зале. Или... словно она — ответ на все твои невысказанные вопросы. Драко резко, с едва сдерживаемой яростью обернулся. Его серые глаза опасно сузились, а кулаки в карманах сжались до побелевших костяшек. — Заткнись, Тео. Просто закрой свой рот. Теодор не дрогнул. Он продолжал слабо улыбаться, но эта улыбка была мёртвой. В его глазах не было прежней школьной злости или желания уколоть. Только бесконечная, вековая усталость человека, который видел, как убивают его отца. — Я ничего такого не имею в виду, — тихо сказал Тео, поднимая ладони в примирительном жесте. — Я просто наблюдаю. Мы слишком долго варимся в одном котле, Малфой, чтобы не замечать очевидного. Ты изменился. Очень сильно. — Все изменились, — Драко снова отвернулся к окну, упираясь лбом в холодное, запотевшее стекло. Гнев испарился так же быстро, как и появился, оставив лишь привычную тупую боль. — После того, во что превратили Мэнор... никто из нас не остался прежним. При упоминании собственного дома у него перехватило дыхание, а к горлу подкатила тошнота. Мэнор. Проклятый склеп. В памяти, как назло, яркой, безжалостной вспышкой возникла именно та сцена. Темный зал, безумный хохот тётки Беллатрисы и Грейнджер. Она лежала на холодном паркете, судорожно выгибаясь от боли под пыточным заклятием. Вся в пыли, в слезах, с залитым кровью лицом. Драко до сих пор помнил этот истошный, разрывающий перепонки крик, который потом месяцами преследовал его в кошмарах. И себя. Себя — трусливого, парализованного страхом мальчишку, который просто стоял в углу, вжавшись в стену, и молча смотрел на её мучения. Он ничего не сделал, чтобы прекратить это. Из страха за собственную шкуру. Но он не забыл. Он никогда, даже если выпьет литры Летеиского зелья, не сможет это забыть. Это пятно на его совести было куда чернее, чем Метка на руке. — Просто будь осторожен, Драко, — спокойно и непривычно мягко произнесла Пэнси. Она отложила гребень и повернулась к нему. В её голосе сквозила искренняя тревога за единственного оставшегося друга. — Мы здесь на птичьих правах. Один неверный шаг — и нас сожрут. Она — гриффиндорка, героиня войны, святая дева Поттера. А ты — Малфой. Оправданный Пожиратель. Между нами пропасть, которую не перешагнуть. Драко ничего не ответил. Слова Пэнси были разумными, правильными, но они казались ему бессмысленным шумом. Он продолжал всматриваться в своё отражение в тёмном стекле, но вместо себя видел её глаза. Карие, горячие, полные невыносимой боли, но при этом упрямые. Взгляд, который встретил его в поезде и в Большом зале. Взгляд, в котором не было презрения — только такое же, как у него, звенящее одиночество. Драко подумал о том, что завтра утром МакГонагалл зачитает этот чертов свиток с именами пар. И если судьба окажется столь же извращённо жестокой и циничной, какой была вся эта война, то директор соединит их. Заставит его дышать с ней одним воздухом, смотреть на её шрамы, сталкиваться палочками на уроках. Он панически боялся этого. Боялся разрушить ту хрупкую стену, которую выстроил вокруг себя, чтобы не сойти с ума от чувства вины. Но где-то глубоко в душе, за всеми замками и ментальными щитами окклюменции, билась одна-единственная, безумная мысль. Возможно, этот принудительный кошмар — его единственный, последний шанс искупить вину. Шанс попытаться всё исправить. Драко резко оттолкнулся от стекла, не желая больше всматриваться в собственного призрака. Разговоры с Тео и Пэнси, даже такие тихие, лишенные прежней ядовитости, давили на него. Здесь, в подземельях, воздух казался слишком густым, пропитанным застоявшейся озёрной водой и чужим, едва скрываемым страхом. — Я пройдусь, — бросил он коротко, не глядя на друзей. Тео лишь понимающе качнул головой, снова раскрывая свою потрёпанную книгу, а Пэнси проводила его долгим, тревожным взглядом. Драко знал, о чём она думает: бывшим Пожирателям не стоило бродить по замку в одиночку после отбоя. Но ему было плевать на правила и на возможные стычки. Сейчас ему нужно было движение. Физическое усилие, чтобы заглушить гул в голове. Он накинул на плечи мантию, перекинул через плечо сумку с учебниками и вышел из гостиной. Ноги сами понесли его прочь из сырых подземелий, вверх по крутым каменным ступеням. Сначала он направился в библиотеку. Ему нужно было взять дополнительную литературу по продвинутому зельеварению для восьмого курса — трансмутация высших составов всегда давалась ему легче всего, и он хотел загрузить мозг формулами, чтобы не оставлять места для воспоминаний. Библиотека встретила его запахом старого пергамента, кожи и сушёных трав. В этот поздний час здесь не было ни души, кроме мадам Пинс, которая сверкнула на него подозрительным взглядом из-за своей стойки, но промолчала. Драко быстро отыскал нужный фолиант, механически расписался в формуляре и вышел. Но возвращаться в спальню было выше его сил. Мысль о том, чтобы лечь в темноте и остаться один на один с тишиной, пугала его больше, чем встреча с обозлёнными гриффиндорцами. Поэтому он пошёл выше. Пролёт за пролётом, минуя спящие портреты и застывшие рыцарские доспехи, Драко поднимался к самому высокому пику замка — на Астрономическую башню. Здесь, на открытой полукруглой площадке, бушевал ледяной шотландский ветер. Он ворвался под мантию, мгновенно остужая разгорячённую кожу, и Драко с облегчением выдохнул. Ветер пах грозой, соснами Запретного леса и свободой. Малфой подошёл к каменным перилам и схватился за них ладонями. Камень был холодным, шершавым, реальным. Эта башня была его личным проклятием. Именно здесь два года назад он стоял с дрожащей палочкой, направленной на Альбуса Дамблдора. Именно здесь решилась его судьба, покатившись по наклонной прямо в лапы Волан-де-Морта. Каждый раз, приходя сюда, Драко сознательно причинял себе боль, заставляя заново проживать тот позор и тот ужас. Это была его извращённая форма самобичевания. Он посмотрел вниз. Замок лежал перед ним, огромный, тёмный, безмолвный. Где-то там, в восточном крыле, находилась башня Гриффиндора. Драко устремил взгляд туда. Интересно, спит ли она? Или так же, как он, считает трещины на потолке, боясь закрыть глаза? «Мы выжили, Грейнджер», — пронеслось в его мыслях. Это не было триумфом. Это было констатацией факта. Два обломка кораблекрушения, которые выбросило на один и тот же скалистый берег. Простояв на ветру до тех пор, пока пальцы совсем не окоченели и не перестали сгибаться, Драко наконец повернулся и пошёл обратно вниз, в подземелья. Тело требовало тепла, а разум, измотанный холодом, немного притих. Спустившись в мужскую спальню восьмого курса, он застал Тео уже спящим. Драко бесшумно взял чистые вещи и прошёл в душевую. Он включил воду, намеренно сделав её почти обжигающей, и шагнул под струи. Горячие капли тяжело застучали по его плечам, спине, смывая дорожную пыль, запах пороха, который, как ему казалось, намертво въелся в его кожу за время войны, и гнетущие мысли. Драко опёрся лбом о влажную кафельную плитку, позволяя воде стекать по лицу. Он опустил взгляд на своё левое предплечье. Вода стекала по бледной коже, омывая уродливый, поблекший, но всё ещё отчётливый рисунок Черной Метки. Змея, выползающая из черепа. Клеймо раба. Ошибка, за которую расплачивалась вся его семья. Он судорожно потёр шрам мочалкой, почти до крови, зная, что это бесполезно. Эту грязь не смыть ни водой, ни годами примерного поведения. Выключив душ, Драко вытерся, накинул свободные чёрные пижамные штаны и вернулся в спальню. Забравшись на свою кровать, он задёрнул тяжелые зеленые бархатные пологи, отсекая себя от остального мира. Внутри этого маленького замкнутого пространства воцарилась абсолютная, глухая темнота. Он лёг на спину, закинув руки за голову, и уставился в невидимый потолок. Обычно в это время он включал окклюменцию — возводил в голове высокие, толстые стены из ледяных кирпичей, пряча за ними все эмоции, страхи и воспоминания. Мать учила его этому с детства, и во время пребывания Волан-де-Морта в Мэноре этот навык спас ему жизнь. Но сегодня защита не работала. Кирпичи крошились, ледяные стены таяли, пропускали ментальный яд. И сквозь эти бреши в его сознание упрямо просачивался один и тот же образ. Карие глаза. Большой зал. Золотой свет свечей, отражающийся в её растрёпанных волосах. То, как она испуганно, но гордо вскинула подбородок, когда их взгляды пересеклись. Она не возненавидела его сильнее, чем раньше, Драко почувствовал это. В её взгляде было что-то другое. Узнавание. «Завтра», — подумал он, чувствуя, как сердце начинает ускорять свой ход. Завтра МакГонагалл назовёт имена. Драко повернулся на бок, подтягивая одеяло к подбородку, и прикрыл тяжелые веки. Сон медленно, неохотно забирал его в свои объятия, и последним, что зафиксировал его засыпающий мозг, была сумасшедшая, пугающая надежда на то, что завтра на золотом пергаменте рядом с его фамилией будет написано именно её имя. Пожиратель и маглорождённая. Самый жестокий сценарий, который только могла придумать судьба, и единственный, который мог вернуть его к жизни.