Метка Мстителя

2 сентября, Хогвартс Утро в Хогвартсе встретило Гермиону серым, тяжелым небом за окном спальни. Она почти не спала — как и прошлой ночью, и позапрошлой. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ними всплывали лица. Фред. Люпин. Тонкс. И Беллатриса. Всегда Беллатриса. Её безумный хохот, острая боль в руке, холодный пол Мэнора. Гермиона села на кровати, провела ладонью по лицу и глубоко выдохнула. Сегодня будет объявление пар. Сегодня она узнает, с кем ей придётся делить проекты и общую гостиную на весь год. Только бы не Рон. Пожалуйста, только не Рон. Мысль была предательской, но честной. Она любила Рона. По крайней мере, она думала, что любила. Но последние недели их отношения стали похожи на клетку. Он постоянно контролировал её, критиковал, ревновал к каждому взгляду. Она устала оправдываться. Устала чувствовать себя виноватой без причины. Гермиона надела школьную мантию, тщательно причесалась — даже позволила себе немного магии, чтобы укротить непослушные кудри — и вышла в общую гостиную Гриффиндора. Там уже собрались все восьмикурсники. Гарри сидел в кресле у камина, мрачный и задумчивый. Джинни стояла рядом, положив руку ему на плечо. Рон нервно расхаживал по комнате, то и дело поглядывая на входную дверь. — Гермиона! — он тут же подошёл к ней. — Ты готова? Я слышал, что МакГонагалл уже идёт. — Я готова, Рон, — ответила она ровно, стараясь не показывать раздражения. — Ничего страшного не произойдёт. Это просто проект. — Просто проект, — фыркнул он. — Ты знаешь, что она может поставить нас со слизеринцами. С Малфоем, например. — И что с того? — Что с того? — Рон уставился на неё с недоверием. — Ты серьёзно? Он Пожиратель, Гермиона. Он... — Я знаю, кто он, — перебила она. — И я знаю, что война закончилась. Может быть, тебе тоже стоит это понять. Рон открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь гостиной распахнулась, и на пороге появилась профессор МакГонагалл. В руках она держала тот самый свиток с золотыми буквами. — Доброе утро, — сказала директор, окидывая взглядом притихших студентов. — Я вижу, вы все уже собрались. Это хорошо. Чем быстрее мы начнём, тем быстрее вы сможете привыкнуть к новой реальности. Она прошла в центр комнаты и подняла свиток. — Итак, пары для совместных проектов на этот учебный год. Помните: это не наказание. Это возможность. Возможность понять друг друга, построить мосты и двигаться дальше. Гермиона затаила дыхание. Рядом с ней Рон напрягся, явно ожидая услышать знакомое имя. — Гарри Поттер и Пэнси Паркинсон, — начала МакГонагалл. По комнате тут же прокатился удивлённый шёпот. Гарри моргнул несколько раз, словно решил, что ослышался. Пэнси же застыла на месте с таким видом, будто её только что приговорили к пожизненному заключению. — Джинни Уизли и Блейз Забини. Джинни вопросительно подняла бровь. Блейз, прислонившийся к стене, лишь лениво пожал плечами, будто ему было совершенно всё равно. — Теодор Нотт и Чжоу Чанг. Чжоу выглядела слегка удивлённой, но быстро взяла себя в руки. Тео коротко кивнул, принимая новость без лишних эмоций. — Невилл Лонгботтом и Астория Гринграсс. Невилл нервно поправил рукав мантии. Астория, стоявшая рядом со старшей сестрой, спокойно улыбнулась, словно ничего необычного не произошло. — Рональд Уизли и Дафна Гринграсс. Рон выпрямился. — Что? — вырвалось у него. — С Гринграсс? Но... Дафна закатила глаза ещё до того, как успела что-либо сказать. — Тишина, мистер Уизли, — строго произнесла МакГонагалл. — Я не закончила. Рон сжал зубы и замолчал, хотя выражение его лица ясно говорило, что он вовсе не согласен с таким распределением. МакГонагалл сделала небольшую паузу, прежде чем назвать последнюю пару. — И наконец, Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. В комнате повисла мёртвая тишина. Казалось, даже воздух застыл. Гермиона медленно подняла голову. На мгновение ей показалось, что она ослышалась. Но спокойное лицо МакГонагалл не оставляло сомнений. Рядом кто-то тихо присвистнул. Рон резко повернулся к Гермионе. — Нет, — выдохнул он. На другом конце комнаты Драко Малфой стоял, не выражая никаких эмоций. Только чуть заметно напряглась его челюсть. — Профессор, это какая-то ошибка! — не выдержал Рон. — Никакой ошибки, мистер Уизли, — отрезала МакГонагалл. — Пары были сформированы лично мной и пересмотру не подлежат. Гермиона почувствовала, как десятки взглядов устремились на неё и Малфоя. И это был только первый день. Гермиона почувствовала, как кровь отлила от лица, а затем снова прилила к щекам. Она слышала, как Рон рядом издал глухой, сдавленный звук, похожий на рык. Гарри смотрел на неё с тревогой. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Драко. Он стоял у противоположной стены, прислонившись плечом к каменной кладке. Его лицо было непроницаемым, но в серых глазах мелькнуло что-то — удивление? Или обречённость? Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Пожиратель и маглорождённая. Враги. Противники. И теперь — напарники. Гермиона почувствовала, как внутри закипает злость. На МакГонагалл. На судьбу. На него. Но где-то глубоко, под слоем ненависти и раздражения, промелькнула мысль: «Он тоже не хотел этого. Он выглядит таким же испуганным, как и я» . — У вас есть час, чтобы собрать вещи и переселиться в новую гостиную для восьмого курса, — объявила МакГонагалл. — Она находится на седьмом этаже, в западной башне. Комнаты смежные, но у каждой пары своя спальня. Впереди вас ждёт тяжёлая работа. Я желаю вам удачи. Она развернулась и вышла, оставляя за собой гул голосов и растерянных студентов. — Это ошибка, — прошипел Рон, хватая Гермиону за руку. — Я пойду к ней. Я скажу, что это безумие. Он Пожиратель, он... — Рон, отпусти меня, — тихо, но твёрдо сказала Гермиона, вырывая руку. — Это решение директора. Ты не можешь его оспорить. — Но ты будешь жить с ним! — закричал он, не обращая внимания на взгляды других студентов. — С Малфоем! Ты с ума сошла? Это же опасно! — Опасно? — Гермиона посмотрела на него с усталой иронией. — Рон, я пережила войну. Я видела смерть. Я выжила в Малфой-Мэноре. Поверь, один Малфой меня не испугает. Рон замер, его лицо исказилось от боли и бессилия. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Ты вообще не понимаешь, что он может сделать. Что он уже сделал. — Я знаю, что он сделал, — ответила она холодно. — Я была там. Помнишь? Я лежала на полу его гостиной. Я чувствовала боль. Но я выжила. И я не боюсь его. Она повернулась и пошла к выходу из гостиной, чувствуя, как взгляд Рона сверлит ей спину. Гостиная для восьмого курса оказалась неожиданно просторной и пугающе уютной. Вдоль стен тянулись мягкие диваны с обивкой из темно-зеленого бархата, манящие утонуть в их подушках, но Гермиона предпочла остаться на ногах. Огромные стрельчатые окна, занимавшие почти всю стену, открывали вид на подернутый вечерней дымкой Запретный лес и темную, почти чернильную гладь Чёрного озера, в которой отражались первые холодные звезды. В камине с тихим, уютным потрескиванием разгоралось пламя, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, но этот свет казался Гермионе обманчивым. Она стояла у самого окна, до белизны сжимая ремни своей дорожной сумки. Пальцы подрагивали — от долгой дороги или от нарастающего напряжения, она не знала. Она пришла первой, надеясь, что тишина этого места поможет ей собраться с мыслями перед неизбежным соседством. Внезапный стук в тяжелую дубовую дверь прозвучал как выстрел в пустоте коридора. Гермиона вздрогнула, почувствовав, как сердце болезненно ударилось о ребра. — Войдите, — отозвалась она, стараясь придать голосу стальную твердость, которой в глубине души совсем не ощущала. Дверь медленно отворилась, впуская полоску света из коридора, а вместе с ней — и Драко Малфоя. Он выглядел почти так же, как в те страшные дни в конце войны: болезненно бледный, с глубокими тенями под глазами, которые казались еще темнее на фоне его аристократически тонкого лица. Но теперь к этой изможденности примешивалась новая, звенящая жесткость. Он двигался с той же выверенной, едва ли не надменной осанкой, держа в руках небольшой дорожный саквояж из потрескавшейся кожи. Его лицо было маской — ледяная вежливость, за которой пряталась глухая, почти осязаемая ненависть. — Грейнджер, — бросил он, переступая порог и с глухим стуком захлопывая дверь за спиной. Его взгляд скользнул по ней, как лезвие ножа, холодный и отчужденный. — Только не делай вид, что ждала меня с распростертыми объятиями. И надеюсь, ты не питаешь иллюзий, что я стану носить за тобой твои неподъемные стопки книг? Гермиона развернулась, встретив его взгляд в упор. Она не отвела глаз, хотя внутри все сжалось от привычного едкого запаха его одеколона, смешанного с чем-то горьким, вроде жженого пергамента. — Я не ожидала от тебя ничего, Малфой, — отчеканила она, чувствуя, как в груди закипает праведный гнев. — Кроме, возможно, крупицы достоинства, которая должна была остаться у тебя хоть после всего, что произошло. Он коротко, почти судорожно усмехнулся. В этой улыбке не осталось прежнего яда, которым он поливал её годами. Теперь в ней сквозила лишь тяжелая, тягучая горечь. — Достойно? — переспросил он, и в его голосе проскользнула опасная нотка. — Что ты подразумеваешь под этим словом, Грейнджер? Стать таким же пресным, как твой рыцарь в сияющих доспехах Уизли? Или, может, таким же самодовольным, как твой драгоценный Поттер? — Прекрати, — рявкнула она, сделав шаг вперед. — Твои попытки уколоть меня больше не работают. Война закончилась. Я приехала сюда учиться, а не воевать. Но я не позволю тебе поливать грязью моих друзей. Драко не ответил. Он медленно прошел к камину, его шаги гулко отдавались в тишине комнаты. Он поставил саквояж на пол и опустил руки в карманы, вглядываясь в оранжевые языки огня. На мгновение показалось, что он превратился в статую — неподвижный, отрешенный, пустой. — У тебя нет друзей, Грейнджер, — наконец нарушил он тишину, и его голос прозвучал неестественно тихо, почти интимно. — По крайней мере, таких, которые были бы способны на верность, а не на подчинение. Гермиона застыла, пораженная его наглостью. — Что ты сказал? Он медленно повернулся. Его серые глаза, обычно холодные, сейчас казались болезненно прозрачными. — Ты слышала. Я видел, как на тебя смотрит Уизли. В этом взгляде нет восхищения. Он хочет владеть тобой, сделать из тебя часть своего мирка, понятную и предсказуемую. И ты это знаешь, Гермиона. Ты просто боишься признаться себе в этом даже в пустой комнате. Гнев, горячий и неуправляемый, захлестнул её. Она почувствовала, как к горлу подкатил ком. — Ты ничего не знаешь о нас! — воскликнула она, не заботясь о том, как громко это прозвучало. — Ты не знаешь ни меня, ни Рона, ни того, через что мы прошли! — Я знаю достаточно, — отрезал он, и его лицо исказилось. — Я знаю, как пахнет предательство, когда тебя продают те, кому ты верил. Ты думаешь, ты одна такая? Ты думаешь, мир вращается вокруг твоих шрамов? Я был там, где ты даже не смела бы дышать. Я видел, как мой отец сдает нас всех ради того, чтобы сохранить остатки своего жалкого влияния. Я слышал смех тетки Беллатрисы, пока она... — он запнулся, и его пальцы судорожно вцепились в край каминной полки. Костяшки побелели, выступив острыми пиками под кожей. — Я видел, как ломаются люди, Грейнджер. Не рассказывай мне о страданиях. В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Гермиона смотрела на него — на эти судорожно сжатые пальцы, на широкие плечи, которые, казалось, несли на себе груз целого мира. Её злость начала отступать, сменяясь странным, пугающим чувством узнавания. — Драко, — выдохнула она, делая шаг к нему. Её голос дрогнул, но он тут же дернулся, отворачиваясь к темному окну. — Не надо, — отрезал он, и в этом звуке было больше мольбы, чем приказа. — Не смей меня жалеть. Это последнее, что мне нужно от тебя. Я не враг тебе, Грейнджер. По крайней мере, сегодня я не собираюсь вынимать палочку. Я просто хочу, чтобы этот год стал чертой. Я хочу закончить его и забыть всё, что было до этого. Гермиона молчала. Она смотрела на его профиль, выхваченный светом огня из темноты, и вдруг остро осознала: мальчик, который насмехался над её происхождением на первом курсе, умер. На его месте остался человек, выжженный войной изнутри, такой же разбитый, как и она сама. — Хорошо, — произнесла она после долгой паузы. — Я не буду враждовать с тобой. Но не жди, что я стану твоим другом. Малфой, мы — соседи, и только. Общие проекты, общая гостиная. И всё. Драко лишь коротко кивнул, не поворачиваясь. Его плечи немного опустились, будто он сбросил часть тяжелого груза. — Договорились, — тихо отозвался он, глядя в бесконечную тьму за окном. Прошел час. Тишина гостиной, прежде казавшаяся угрожающей, теперь сгустилась, став почти плотной, почти осязаемой. Они сидели за массивным дубовым столом, заваленным свитками пергамента, книгами и планами совместных работ. Драко почти не двигался. Он весь ушел в свои записи, склонившись над столом так низко, что свет от магических ламп выхватывал лишь острый угол его челюсти и пряди светлых, почти бесцветных волос, падающие на лоб. Гермиона, напротив, то и дело перечитывала одни и те же строчки требований, не в силах сосредоточиться. Его присутствие ощущалось как легкое покалывание на коже — холодное, резкое, как морозный воздух. Она чувствовала каждое его движение, каждый вздох. Она украдкой бросила на него взгляд. Драко писал быстро, с какой-то отчаянной уверенностью, будто пытался вычеркнуть из жизни прошлое каждым росчерком пера. Но вдруг его рука дернулась. Он замер на секунду и, поморщившись, привычным, почти автоматическим жестом сжал свое левое запястье. Его пальцы нервно пробежали по коже над манжетой, словно он пытался стереть невидимое пятно — или спрятать то, что так отчаянно хотело проступить наружу. Метка. — Ты всё ещё носишь её, — выпалила Гермиона прежде, чем успела прикусить язык. Слова сорвались с губ сами собой, нарушив хрупкий покой. Драко замер, как подстреленный. Перо в его руке скрипнуло, оставляя на пергаменте жирную кляксу. Он медленно поднял голову, и в его серых глазах, холодных, как лед на поверхности озера, отразилось полное недоумение, сменившееся внезапной, острой защитной реакцией. — Что? — его голос прозвучал глухо, с хрипотцой. — Метка, — повторила она, не отводя взгляда. Она видела, как он сжал челюсти. — Ты всё еще носишь её на коже. Она... она болит? Драко медленно опустил взгляд на свою руку. Секунду он колебался, а затем, с каким-то болезненным спокойствием, начал расстегивать пуговицу на рукаве. Он закатал ткань до локтя. На его бледной, почти прозрачной коже, Метка выглядела как уродливый шрам, серый и мертвый, но от него словно исходила аура запекшейся крови. Он провел по контуру змеи кончиками пальцев — движение было почти ласковым, но в нем сквозила такая ненависть к самому себе, что у Гермионы перехватило дыхание. — Она всегда болит, — прошептал он, не поднимая на неё глаз. — Каждую секунду. В любое время дня и ночи. Ты привыкаешь к этой боли, как привыкают к шуму дождя за окном. Но она никогда не даст тебе забыть, кто ты есть. Она — напоминание о каждом моем выборе, о каждом моем трусливом шаге. Гермиона смотрела на его предплечье, и вместо привычного отвращения внутри неё разлилась тягучая, почти физическая горечь. Она поняла, что у этого шрама нет срока давности. — Я знаю, каково это, — тихо сказала она. Прежде чем он успел что-то ответить, она потянула за край своей мантии, закатывая рукав. На её коже, бледной и тонкой, четко выделялись буквы, выжженные Беллатрисой: «Грязнокровка». Шрам казался серебристым, въевшимся в плоть навсегда. Драко вскинул голову. Его взгляд упал на её предплечье, и маска ледяного спокойствия мгновенно треснула. Он смотрел на эти буквы, и в его глазах, на дне их холодной серости, мелькнул ужас. — Мне жаль, — выдохнул он. И в этот момент в его голосе не было ни капли той наигранной надменности, что сопровождала его годами. Только искреннее, обнаженное раскаяние. — Я не могу сказать, что не знал. Я был там. Я видел, как она это делала. Я стоял в паре шагов и… я ничего не сделал. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, но она заставила себя встретить его взгляд. — Ты не мог ничего сделать, Драко, — сказала она неожиданно твердо. — Ты был напуганным ребенком. Мы оба были там — жертвами обстоятельств. — Это не оправдание, — отрезал он, и его голос сорвался. — Я знаю, — она слегка кивнула, глядя на огонь в камине. — Но это правда. Они долго сидели в тишине. Гнев, который годами подпитывал их ненависть друг к другу, выгорел, оставив после себя лишь пепел — усталый, серый и тихий. — Мы оба прошли через ад, — наконец сказал Драко, глядя на свои руки, лежащие на столе. — Может быть, нам стоит хотя бы попытаться не делать жизнь друг друга еще более невыносимой, чем она уже есть? Гермиона едва заметно улыбнулась. Это была слабая, горькая улыбка, но первая за многие месяцы. — Я попытаюсь, Малфой. Но не думай, что это даст тебе право расслабиться. Если начнешь вести себя как тот заносчивый хорёк с третьего курса... — Я не буду, — перебил он, и на его губах промелькнула едва уловимая тень улыбки. — Я вырос. К несчастью для нас обоих. И я надеюсь, что ты тоже. Гермиона приподняла бровь, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый, знакомый огонек — дерзкий, живой, настоящий. — Если ты рассчитываешь, что я стала мягче и добрее, ты глубоко ошибаешься, Драко. Он посмотрел на неё — внимательно, почти с интересом, — и ответил с тихим, почти искренним смешком: — Я на это и не рассчитывал, Грейнджер. Было бы ужасно скучно, если бы ты вдруг стала святой. Когда Гермиона наконец добралась до своей спальни, тишина комнаты показалась ей почти оглушительной. Она прислонилась спиной к тяжелой дубовой двери и медленно сползла вниз, пока не оказалась на холодном каменном полу. Сердце всё еще колотилось где-то в горле, беспорядочным, рваным ритмом. В голове эхом отдавались слова Рона, сказанные им еще до отъезда — резкие, полные недоверия предостережения. «Не доверяй ему, Гермиона. Малфои всегда были не в себе». Рон был прав. Разум твердил ей то же самое: он Пожиратель, он враг, он человек, который годами отравлял её жизнь. Но тело, всё еще хранившее отголоски той странной, болезненной близости, которая возникла между ними у камина, отказывалось подчиняться логике. Она чувствовала: он не лгал. По крайней мере, не сейчас. Она поднялась, чувствуя себя измотанной, и подошла к высокому окну. Закат заливал Хогвартс кроваво-алым и расплавленным золотом, окрашивая башни в цвета, напоминавшие о чем-то тревожном. Где-то в глубине замка, должно быть, уже кипела жизнь: смех, звон столовых приборов, шумные разговоры студентов, не знающих, что такое просыпаться от кошмаров. Здесь же было пусто. Одиноко. Её мысли снова, против воли, вернулись к нему. Драко. Она видела его не как напыщенного аристократа, а как человека, чья душа была иссечена шрамами. Его слова — «Я был там, где ты даже не представляешь», — не были хвастовством. В них сквозило отчаяние существа, которое заставили прыгнуть в бездну, а потом бросили там выживать. Она представляла себе его руки — бледные, дрожащие, когда он касался Метки, и в груди шевельнулось что-то пугающее. Это не было сочувствием в привычном смысле. Это было острое, почти физическое желание понять, как он стал таким. Узнать, что именно окончательно сломало его в те страшные месяцы. Гермиона бросилась на кровать, зарываясь лицом в прохладную, пахнущую лавандовым мылом подушку. Внутри неё, словно ядовитый плющ, прорастало что-то новое — неконтролируемое, опасное, пугающе яркое. «Прекрати», — приказала она себе, сжимая в кулаках простыни. «Ты не должна этого чувствовать. Это Малфой. Он Пожиратель. Он враг, который почти уничтожил тебя». Но стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором возникали его глаза — серые, как штормовое море, полные той же самой боли, что терзала её саму. И каждый раз, когда это воспоминание всплывало, её дыхание перехватывало, а сердце начинало биться с такой силой, будто хотело вырваться из грудной клетки. Она ненавидела себя за эту вспышку интереса, за эту предательскую дрожь в кончиках пальцев, за то, что в этом огромном, холодном замке она вдруг почувствовала странное, извращенное притяжение к единственному человеку, которого должна была презирать больше всех на свете.

***

В соседней спальне Драко сидел на широком подоконнике, поджав одну ногу, и равнодушно смотрел, как догорает день. В пальцах он сжимал плотный лист пергамента — письмо от матери, исписанное её каллиграфическим, утонченным почерком. Но слова на бумаге расплывались, превращаясь в бессмысленные черные пятна. Он не мог сосредоточиться. Перед глазами всё ещё стояла она. Гермиона. Вспышка ярости, сменившаяся пониманием. То, как она закатила рукав мантии, обнажив уродливое клеймо, начертанное рукой его тётки. В тот момент, когда она показала этот шрам, в нём что-то оборвалось. Она не пряталась, не просила жалости — она просто продемонстрировала доказательство своей стойкости. «Я выжила». Эти два слова, брошенные ею с такой спокойной, почти пугающей твердостью, отдавались в его сознании тяжелым гулом. Она выжила. А он? Он лишь чудом не сгорел дотла. Драко скомкал письмо и отбросил его в сторону, на кровать. — Что же ты делаешь со мной, Грейнджер? — прошептал он в густую тишину комнаты. Его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал чуждо и неуверенно. В спальне сгущались сумерки, превращая мебель в громоздкие, бесформенные тени. Лишь бледный свет восходящей луны прорезал тьму, выхватывая его лицо — заостренное, почти болезненно худое, с запавшими глазами, в которых отражалась холодная пустота ночного неба. Он знал, что это безумие. Это было неправильно — тянуться к той, чья кровь и чьи идеалы всегда были для его семьи как красная тряпка для быка. Их связь была обречена на провал, как и всё, за что он брался последние пару лет. Но в этом странном, натянутом диалоге, который состоялся час назад, он впервые почувствовал нечто похожее на опору. Она была единственной, кто смотрел на его Метку без страха, без отвращения, без того липкого любопытства, которым награждали его окружающие. В её взгляде было лишь зеркальное отражение его собственной выжженной души. Это осознание ударило сильнее, чем любое из проклятий, которыми его осыпали в застенках Мэнора. Он прислонился затылком к холодному оконному стеклу, чувствуя, как мороз пробирается под кожу. Это понимание пугало его до дрожи, до тошноты. Он всегда боялся гнева Тёмного Лорда, боялся провала, боялся смерти, которая дышала в затылок. Но сейчас, глядя на пустую, темную гостиную, связывающую их спальни, он понял: эта женщина — её голос, её решимость, её невыносимая способность видеть его насквозь — пугала его больше, чем все ужасы, через которые он прошел. Она была для него опаснее, чем любая Авада. И, что хуже всего, он не собирался сопротивляться этой опасности.