level up

Серёжа пялится на дебильный пост в дебильной школьной Подслушке уже минут десять, не понимая, какое именно слово в нем вызывает у него зубовный скрежет. Пару месяцев назад он бы пролистал его, даже не заметив — это в лучшем случае. В худшем, скорее всего, оставил бы и свой коммент тоже, ничем не отличающийся от десятка остальных. Сегодня — ходит желваками, пялясь в монитор, прикидывает, кому бы рожу набить за такой базар кучерявый. Проблема в том, что написать это мог вообще кто угодно. И, паскудно напоминает мозг, ещё недавно — и ты сам. «Слыхали что псих седня в толчке ревел? Паходу узнал что иноплонетян не бывает 🤣🤣🤣» Даня эмоционален до крайности, но это когда речь идет о его интересах и планируемых приключениях. Восторгом и вдохновением так фонтанирует, что Серёжу только чудом с ног не сбивает (и то, раз к разу не приходится). Но чтобы плакать… Сергей просматривает комментарии под постом, где открылся филиал «Петросян-шоу». Хмурится недовольно, поименно отмечая всех, кому руку больше не жмет. По крайней мере, сегодня. Блин, тут и Лёха… Неудивительно. Сколько раз ему говорил, и… Одергивает себя. «Столько» — сколько? В каких выражениях? Лёхе же надо максимально доходчиво. А Дане нужна нормальная дружба, в открытую, а не малодушные прятки. Вздыхает, закрывает вкладку. Он же даже не знает, из-за чего Даня плакал, друг ещё называется. Точнее, он так себя даже не называет. Когда дело касается Дани, он называет себя «напарник». Напарник, блин. Хорошо, что хоть не «подельник». Падает на кровать, складывая руки на животе. Всё в жизни было так легко и просто, пока Даня не появился. Точнее, он в ней всегда был, просто маячил на периферии где-то, носился смерчем по школе со своими репортажами о шизотеориях. А потом как-то само всё так случалось, что он вклинился в Серёжино существование и притащил за собой шапочки из фольги, космические корабли, одержимых дедов и проклятые видеоигры. И чувство какое-то странное. И название их отношениям — странное тоже. «Напарники», блин. Серёжа переворачивается на бок, игнорируя засветившийся экран телефона. Лёха звонит, когда дописаться не может, и причины всегда две: либо «пошли в Роту», либо «пошли гулять». Серёже не хочется ни того, ни другого. Хочется узнать, что там у Дани произошло. Ворочается с боку на бок, и мозг гремит мыслями, как набитая ржавыми гвоздями и шурупами банка из-под растворимого кофе. Сердце гремит вместе с ним, разбуженное непонятной тревогой и раздражением. Цыкает, тихонько выругивается себе под нос и, натянув куртку, выходит в осенний вечер. Темнеет уже рано, после восьми вообще хоть глаз коли. Амурград маленький, городская засветка не загораживает звёзды, но сегодня они сами по себе какие-то блеклые и нерадостные. Серёжа задирает голову к небу, щурится. Ищет среди тускло подмигивающих звезд низко висящую над горизонтом яркую точку. Даня говорил, что это Юпитер. Ещё говорил, что вот это здоровенное пятно на нём — это потенциально самое опасное оружие во Вселенной, которым управляет на расстоянии высокоразвитая цивилизация, проживающая где-то за пределами пояса Койпера. У Небывалко был про это выпуск. Даня вообще говорит очень много ерунды, которая в итоге оказывается правдой, так что Серёжа уже ничему не удивится. Заруливает в магазин за фантой и овсяными печеньками. С пустыми руками в гости — оно как-то не очень, хоть Даня и больше бы обрадовался, притащи он ему мумию Кыштымского карлика. Но такие реликвии к тете Люде в «Амурчик» пока не завезли. К Даниной хрущевской трехэтажке идти приходится через гаражи, и Серёжа, услышав из-за одной из дверей бодрое тарахтение болгарки, а за другой — повеселевшие от водки мужские голоса, ускоряет шаг. Надо было клюшку с собой взять, что ли. Как тут Даня вечерами вообще ходит один? Нужно взять за правило провожать его. Мало ли какой подозрительный субъект на пути нарисуется. У Дани ж на лбу написано, что его рептилоидами помани, и он к любому дядьке в фургончик запрыгнет. На двери подъезда висит написанное от руки объявление о проведении голосования за установку домофона в следующий вторник. Ниже приписка, оставленная знакомой рукой: «Домофоны при зомби-апокалипсисе не спасут!». Серёжа хмыкает и дергает дверь на себя, чтобы позволить подъездной темноте съесть его вместе с его глупым печеньем. Кто-то постоянно выкручивает лампочки — и от этого домофон может защитить. — Серёжа?! — вскрикивает Даня из-за двери, которую он соизволил открыть только после пятого стука, — Ты чего не предупредил? Бабушка дома! Мы же по расписанию завтра видимся! — Ты пустить-то меня можешь? — опасливо спрашивает Сергей. Общаться с бабушкой Дани ему ещё не доводилось, и пока желания как-то нет. — Тихо только, разувайся и сразу в комнату ко мне! — шипит Даня громким шепотом, как будто минуту назад не пытался своими недоуменными воплями перебудить весь подъезд. Серёжа проскальзывает внутрь, возвращает цепочку на её законное место, вытаскивается из кроссовок, стаптывая задники. В полумраке коридора замечает Данины припухшие веки, и двухлитровка фанты вдруг начинает как-то неприятно оттягивать рюкзак. Надо ж ещё разговор как-то начать… Блин, столько времени было придумать! — Я тут это… ты вроде любишь, — неуверенно бубнит Серёжа, доставая из рюкзака печенье и бутылку химозной газировки. Он не особенно любитель — она сладкая до жути и язык в рыжий красит, но почему-то с Даней ассоциируется. Вот и притащил. — Да не, не очень люблю… — задумчиво тянет Даня, подхватывая бутылку и вчитываясь в состав, — Но с её помощью можно почистить чайник от накипи! Или использовать в одном из моих будущих экспериментов! Я слышал, что слизни приманиваются на пиво, значит потенциально можно приманить Гигантакого Слизня тоже, но поскольку пиво мне не продадут, то можно… Серёжа особо не вслушивается, отмечает про себя только, что «Дрожь земли» Дане показывать не надо было, он там кроме угара что-то свое увидал. Мусолит вставший в горле комок, который загораживает слова и не дает начать. — …но если дело именно в солоде, а не газе, то можно будет попробовать украсть его у местных алкашей, я знаю тут недалеко место, где они собираются, и… — Дань, почему ты плакал? Прорывается вдруг посреди чужой тирады как-то само. Может, Серёже от разговоров о Гигантских Слизнях и алкашах тошно, может, от взгляда на заплаканные глаза Данила. Может, от того, что слово «напарник» какое-то недостаточное. Может — и вероятнее всего — от самого себя. — Чего? — прерывается Даня посреди своих рассуждений, разом застывая как-то весь целиком, от макушки до пят, включая и взгляд, словно заглянул в глаза Медузе Горгоне. — Почему ты плакал сегодня? — повторяет Серёжа, и раскрывает, с каждым новым словом горбясь от наваливающегося стыда, — В Подслушке там… пост был… — В Подслушке, — мигом отмирает Даня, неприязненно поджимая губы и складывая руки на груди. Голос холодный, обиженный, — То есть когда мы после шестого урока разговаривали, ты не заметил, зато в Подслушке!.. Стыд обосновывается в животе, и Сергей представляет его похожим на Даниного кота — такой же враждебный и такой же когтистый. — Я тогда просто торопился, меня пацаны ждали… — Ага, твои «нормальные друзья». Которые «не психи». Даня обиженно насупливается, падает в компьютерное кресло, взбираясь с ногами и весь как-то съеживается. И сердце у Сергея съеживается тоже. Вот почему с другими друзьями такого не было? Посраться — это в легкую, но потом все как-то само проходило, без сложностей, без гнетущей тяжести где-то внутри. А тут он вроде как толком и не виноват, но вину чувствует. И за Даню переживает не на шутку. Пацанам слёзы лить — это ж вообще… Сложно представить, что случиться должно. — Дань, ну ты че опять про это, я же говорил, что, ну… — В школе ты меня избегаешь постоянно! Как будто мы не проходили через… — Даня вдруг подскакивает, начиная активно жестикулировать, — Вот это вот всё! Ты меня стыдишься! — Дань, ниче подобного! Я когда этот пост тупой увидел, я вообще так разозлился, что тебя опять так назвали, что аж… — Так разозлился, что ничего не сделал! Ни слова против не сказал! Никому в комментах не ответил! Серёжа пристыженно роняет взгляд. Про Лёху как-то выходил оскорбительной пост, где его прыщавым чмом назвали — так он первый бросился воевать в комменты, даже позволил себе перегнуть палку с шуткой про «мамку твою», хотя обычно это табу. А здесь — ничего, Даня прав. Ни слова. И стыдно теперь до жути, аж каждый мускул сводит. — Прости, — как-то жалко выходит, недостаточно убедительно, но у Дани лицо сразу прояснивается и безоблачнеет. Как будто бы он это слово так редко слышит, что сейчас даже его одного достаточно, чтоб оттаять, — Я тебя не стыжусь! Я просто… — Да я понял, — улыбается вдруг Даня, падая рядом с Серёжей на застеленную кровать, — Боишься, что я найду себе другого напарника для приключений? Правильно, Белов, бойся, обо мне скоро весь мир узнает! Серёжа против воли прыскает. Но Данины безумные теории слишком уж часто становятся реальностью, так что стоит опасаться… — Мы не напарники, — говорит Сергей уже серьезнее, но пугается растерянности на лице Дани и спешит исправиться, — В смысле, не просто напарники! Мы друзья. И я завтра в школе найду автора поста, и он мне за каждую букву ответит! И комментаторы тоже! Глаза у Дани — инопланетно огромные, магически зеленые — кажется, снова увлажняются. — Серёжа! — тощие руки сцепляются на шее Белова, он едва не валится на кровать под этим счастливым напором, плечу вдруг становится мокровато, — Я так рад, что мы теперь друзья, Серёжа! Сергей тихонько и бережно хлопает его по спине, и эти похлопывания раза в три медленнее его разогнавшегося сердца. — Так чего плакал-то? Даня отрывается от его плеча, вздыхает с самыми горестным видом на свете, словно никакой радости в жизни больше не предвидится. И вообще никогда не существовало. — Луна — голограмма. Сегодня в «Первом Мистическом» сказали, есть доказательства. А я планировал на нее лететь, у меня столько идей было, я даже уже… Серёжа слушает, подперев голову ладонью, и пытается понять, почему в груди как-то щекотно. Может быть, «друг» — тоже недостаточное слово.