Ступни из огня

Кабинет Министра Магии тонул в сером октябрьском свете, сочившемся сквозь высокие стрельчатые окна. Дождь барабанил по стеклу с монотонностью метронома кап-кап-кап, словно отсчитывал секунды, которых у Гермионы Грейнджер не было уже последние шесть месяцев. Она сидела за столом красного дерева, заваленным пергаментами с грифом «Совершенно секретно», и смотрела на письмо. Письмо пришло утром. Прошение, молитва или даже скорее мольба о помощи. Канадское Министерство Магии, Отдел по Контролю за Аномальными Зонами. Гербовая печать с кленовым листом, пересеченным тремя знаками, была сломана — она вскрыла конверт час назад и с тех пор перечитывала содержимое в девятый раз. Строчки не менялись, но смысл от этого не становился яснее. «...пропавшая исследовательская группа. Восемь магов, все — сотрудники Отдела. Последний сигнал поступил три недели назад из точки с координатами 54° северной широты. Содержание сигнала: невербальный трансгрессивный импульс, классифицированный как "Крик". Анализ остаточных магических эманаций в зоне поиска выявил аномалию класса "ДЕЛЬТА-Прим" с признаками разумного магического вмешательства. Характер эманаций соответствует...» Дальше шла техническая абракадабра, но Гермиона уже знала, что там было написано между строк. Характер эманаций соответствовал Непростительным. И не просто Непростительным — а их длительному, многократному применению в течение недель. Кто-то или что-то пытало этих людей не для допроса и не для убийства. А потому что это было нужно. — Ты опять не спала. Гермиона вздрогнула и подняла глаза. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Рон. Он был в своем любимом уже загрязненным годами свитере, темно-синий, с серебряным шитьем, — и держал в руке помятый номер «Ежедневного Пророка». Его рыжие волосы, когда-то яркие как пламя, теперь потемнели до медного оттенка, а на висках пробивалась ранняя седина. В сорок пять он не выглядел, но и на двадцать пять — уже нет. — Спала, — ответила Гермиона, складывая письмо. — Четыре часа. Этого достаточно. — Для кого? Для домового эльфа? — Рон прошел в кабинет и тяжело опустился в кожаное кресло напротив. Оно жалобно скрипнуло от старости. — Я ждал тебя к ужину. В десять вечера. Потом в одиннадцать. Потом решил, что ужин — понятие растяжимое. Оказалось, до завтрака. — Прости. — Гермиона потерла переносицу словно пытаясь избавиться от назойливого ощущения — Срочное дело. — У тебя все дела срочные. — Он не обвинял. Он констатировал факт, и от этого было только хуже. — Что на этот раз? Гоблины опять требуют пересмотра прав на налог? Или Малфой подал очередную апелляцию? — Канада. Пропали местные авроры. Рон моргнул. — Канада? Это не наша юрисдикция. — Они прислали запрос. Им нужен специалист по магическим аномалиям. — И ты — специалист, — медленно произнес Рон, и в его голосе прорезалась та знакомая, тусклая горечь, которую Гермиона научилась распознавать за пять лет брака, но так и не научилась гасить. — Ты — Министр, Гермиона. У тебя есть целый Отдел Тайн. Пошли кого-нибудь из них. — Отдел Тайн не выезжает на полевые задания. Ты знаешь правила. — Тогда пошли авроров. У тебя их полсотни. Гермиона встала из-за стола и подошла к окну. Дождь усиливался, стекая по стеклу мутными змеистыми дорожками. Где-то там, внизу, город жил своей жизнью — маглы спешили под зонтами, автобусы вздымали фонтаны грязной воды, небо над Темзой было цвета старого свинца. Это ее единственное в прошлом успокоение, горькое желание хоть как-то помнить о жизни с своими родителями. Обычный октябрьский день для всех. А где-то за океаном, в лесу, который на картах не имел названия, восемь человек перестали существовать, и их последним посланием миру был беззвучный крик. — Там что-то другое, Рон, — сказала она тихо. — Что-то, чего мы не понимаем. — Поэтому ты должна идти сама? Лично? Она обернулась с чуть сгорбленной от усталости спиной, окидывая его взглядом. Рон смотрел на нее в упор, и в его голубых глазах читалась не злость — усталость. Глубокая, застарелая, как невылеченная болезнь. — Да, — сказала Гермиона. — Потому что если я не поеду, и они погибнут, я не смогу с этим жить. — А если поедешь и погибнешь, я не смогу жить. Тебя это волнует? Фраза повисла в воздухе, разрезав пространство между ними, как лезвие. Гермиона почувствовала, как что-то внутри сжалось — вина, раздражение, тоска, — и поняла, что не может ответить ему так, как он заслуживает. Потому что часть ее, та самая часть, которая просыпалась по ночам в холодном поту и все еще слышала смех Беллатрисы Лестрейндж в тишине пустой спальни, — эта часть хотела уехать. Хотела оказаться в месте, где есть задача, которую можно решить. Враги, которых можно победить. Смысл, который можно понять. С Роном было сложнее. С Роном не было задачи. Была жизнь, к которой она не знала, как подступиться. — Я вернусь, — сказала она. — Через две недели. — Ты всегда так говоришь. — Рон встал. Он не стал подходить к ней, не попытался обнять, и это было самым красноречивым жестом из всех возможных. — Я собрал тебе вещи. Они в холле. Термос с чаем — на кухне. Ты забыла его в прошлый раз. Он вышел, не попрощавшись. Дверь закрылась с мягким щелчком, и Гермиона осталась одна. --- — Министр, группа укомплектована. Голос Кингсли Бруствера, ее первого заместителя, звучал ровно и успокаивающе. Высокий, с сединой в висках и неизменной серьгой в ухе — единственная уступка бунтарской молодости, — он стоял у камина, дожидаясь ее в комнате для аппараций. Гермиона переоделась в полевую мантию — никаких парадных одеяний, только плотная черная ткань с укрепляющими рунами по швам, высокие сапоги на меху, перчатки из драконьей кожи. Волосы она собрала в тугой узел на затылке, спрятав под воротником. Палочка — виноградная лоза, сердечная жила дракона — привычно легла в кобуру на поясе. — Кто они? — спросила она, поправляя сумку. — Четверо, не считая вас. Все — авроры с опытом полевых операций. — Кингсли протянул ей свиток. — Грин — командир группы, ветеран. Торн — аналитик. Маклагген — вы его знаете. Гермиона скривилась. — Кормак Маклагген? Вы серьезно? — Приказ Совета, — Кингсли развел руками. — Настояли. Говорят, нужно «обеспечить политическое присутствие». Я пытался заменить его на кого-то более компетентного, но... — Но Маклаггены спонсируют предвыборную кампанию троих членов Совета. Я помню. — Гермиона вздохнула. — Кто еще? — Флинт-младший, боевой маг. И Бринн Трелони, отдел ментальной магии. Сильный эмпат. — Трелони? — Дальняя родственница Сивиллы, но, к счастью, без ее... эксцентричности. Очень тихая, очень компетентная. Настоятельно рекомендована Отделом Тайн. Гермиона кивнула, сворачивая свиток. Пятеро. Шестеро, считая ее. Для поисково-спасательной операции — достаточно. Для того, что, как она подозревала, ждало их в канадской глуши, — неизвестно. — Трансгрессивная точка назначения — южный кордон канадской заповедной зоны, — продолжил Кингсли. — Там вас встретит проводник. Дальше — только пешком, магические средства перемещения в аномальной зоне нестабильны. Порталы не работают, трансгрессия — только до границы леса. — Какой лес? — У него нет названия на картах. Местные называют его по-разному. — Кингсли помедлил. — Маглы называют его «Лесом Пропавших». Говорят, он забирает тех, кто заходит слишком далеко. — Звучит обнадеживающе. — Гермиона. — Кингсли вдруг стал серьезнее. Он редко называл ее по имени в официальной обстановке. — Вы уверены? Я могу поехать вместо вас. Я старше, у меня больше полевого опыта. — Именно поэтому вы остаетесь здесь. — Она поправила мантию и взглянула на него с теплотой, которая была возможна только между людьми, прошедшими войну вместе. — Если со мной что-то случится, Министерство не должно остаться без головы. Вы справитесь лучше меня. — Вы справляетесь отлично, — возразил Кингсли. — Я справляюсь, потому что умею решать проблемы, — сказала Гермиона, направляясь к камину. — А здесь проблема, которую никто не может решить уже три недели. Я должна увидеть ее своими глазами. Она взяла горсть летучего пороха из чаши на каминной полке, бросила его в зеленое пламя и четко произнесла: — Южный кордон, Канадская Заповедная Зона, сектор семь. Пламя взметнулось до потолка и окрасилось в изумрудный цвет, а в следующую секунду Гермиона шагнула вперед и исчезла в вихре дыма и пепла. --- Южный кордон оказался не крепостью и не форпостом, а всего лишь покосившейся избушкой у кромки леса. Здесь, на краю цивилизации, магия ощущалась иначе — приглушенно, словно само пространство сопротивлялось ей. Гермиона вышла из камина, отряхивая сажу с мантии, и огляделась. Перед ней в самой глубинке дома стояли четверо. Аластер Грин — высокий, жилистый, с лицом, пересеченным старым шрамом от виска до подбородка. Шрам был рваный, не от заклятия — от когтей. Он курил трубку, и запах табака смешивался с морозным воздухом. Его глаза, цвета выцветшей бирюзы, смотрели на Гермиону оценивающе, без подобострастия, но и без вызова. Профессионал. Элиас Торн — моложе, темноволосый, с острыми чертами лица и неизменной полуулыбкой, которая, как позже выяснится, была его способом прятать от мира непрерывную работу мысли. Он держал в руках полевой дневник и что-то записывал, даже сейчас. Маркус Флинт-младший — коренастый, с тяжелой челюстью и бычьей шеей. Он был похож на своего отца-слизеринца, но глаза у него были другие — не злые, а настороженные, как у человека, который привык ждать подвоха. Он первым нарушил молчание: — Министр. — Голос звучал нейтрально, но Гермиона уловила в нем оттенок скепсиса. — Не ожидал увидеть вас в поле. — Я тоже не ожидала оказаться здесь, Флинт, — спокойно ответила она. — Но, как видите, обстоятельства бывают сильнее ожиданий. — Обстоятельства, — повторил он и хмыкнул. — Ну-ну. Кормак Маклагген шагнул вперед, сияя белозубой улыбкой, которая выглядела до абсурда неуместной на фоне наступающих сумерек и черной стены леса за его спиной. — Гермиона! — Он хлопнул ее по плечу, и она едва не поморщилась. — Рад, что ты с нами. Настоящее приключение, а? Давненько я не был в поле. Помнишь, как в школе... — Сейчас не школа, Маклагген, — оборвал его Грин, не вынимая трубки изо рта. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — И это не приключение. Это поисково-спасательная операция в аномальной зоне. Если вы этого не понимаете, можете возвращаться в Лондон прямо сейчас. Маклагген осекся, покраснел, но промолчал. Последней была Бринн Трелони. Она стояла чуть поодаль от группы — невысокая, хрупкая, в длинной серой мантии, с волосами цвета пыльного льна. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза — огромные, светло-карие — смотрели не на Гермиону, а сквозь нее, куда-то в пространство, словно она видела то, чего не видели остальные. — Министр Грейнджер, — произнесла она тихо, и голос ее прозвучал как шелест осенних листьев. — Вы пришли. Это хорошо. Лес вас ждал. Гермиона нахмурилась. — Что вы имеете в виду? Но Бринн уже отвернулась, снова погрузившись в свое странное, отсутствующее созерцание. Торн, заметив замешательство Гермионы, негромко пояснил: — У нее... интуиция. Не обращайте внимания. Профдеформация. — Проводник или ведущий уже здесь? — спросила Гермиона, решив, что разбираться с особенностями эмпата будет позже. — Ждем, — ответил Грин. — Должен подойти с минуты на минуту. Ждать пришлось недолго. Через пять минут из леса вышел человек, как раз к тому моменту, как они наконец покинули тепло дома. Он был высок, широк в плечах, с медным отливом кожи и черными, заплетенными в косу волосами, в которых поблескивали седые нити. Одет он был не в мантию, а в плотную парку из оленьего меха и высокие сапоги. Лицо его, обветренное и спокойное, казалось вырезанным из старого дерева — такие лица бывают у людей, которые слишком долго жили в местах, где человек не является главным. То ли индеец, то ли мексиканец на вид. — Джозеф Два-Озера, — представился он, и его английский звучал с мягким, певучим акцентом. — Я поведу вас через Лес. — Вы маг? — спросил Флинт, оглядывая его с недоверием. — Моя магия — другая, — ответил Джозеф, и в его темных глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Лес признает ее, а вашу — нет. Запомните это. Здесь, за кромкой, вы — гости. И гости незваные. Он обвел их взглядом, и под этим взглядом даже Маклагген поежился. — Вы ищете тех, кто пропал, — продолжил Джозеф. — Я предупреждаю вас: в этом Лесу пропадают по-разному. Можно потерять тело. Можно потерять разум. А можно потерять то, что вы называете душой. Все три вещи не всегда находят вместе. — Мы справимся, — твердо сказала Гермиона. Джозеф посмотрел на нее дольше, чем на остальных. И кивнул — медленно, с каким-то непонятным удовлетворением. — Возможно, — сказал он. — Возможно, вы даже поймете, зачем пришли. Не все приходят в Лес за тем, что ищут. С этими словами он повернулся и зашагал к темной стене деревьев. Грин поправил перевязь с палочкой, Торн захлопнул дневник, Флинт сплюнул в снег, Маклагген пробормотал что-то о «дикарских суевериях», а Бринн Трелони улыбнулась — странной, знающей улыбкой, от которой у Гермионы по спине пробежал холодок. — За мной, — бросила она группе и первой шагнула за проводником. --- Лес начался не внезапно. Не было четкой границы, черты, за которой кончался мир людей и начинался другой. Сначала редкие ели и лиственницы подступали к тропе, потом их становилось больше, пока наконец они не сомкнулись над головой, отрезав небо. Гермиона шла и чувствовала, как меняется воздух. Он становился плотнее, холоднее, и что-то в нем было — не запах, не звук, а присутствие. Словно само пространство вокруг них было живым и наблюдало. Звуки их шагов гасил мох — толстый, серо-зеленый, иногда прореженный серебром, пружинящий, как живая плоть. Ветки не хрустели — они прогибались и распрямлялись беззвучно, словно не хотели тревожить тишину. А тишина была не пустой. Она была полной. В ней было все: и шелест собственного дыхания, и стук сердца, который, казалось, отдавался эхом от стволов, и далекий, едва уловимый звук, который не мог быть ветром, потому что ветра здесь не было уже полчаса. Это был звук, похожий на медленное, глубокое дыхание спящего существа. — Он дышит, — прошептала за ее спиной Бринн Трелони. — Кто? — резко спросил Флинт. — Лес. Никто не ответил. Джозеф Два-Озера шел впереди, и его фигура в меховой парке казалась частью пейзажа — такой же древней и чуждой, как замшелые валуны и скрюченные корни. Он ступал уверенно, не оглядываясь, и его коса покачивалась в такт шагам. Гермиона поравнялась с ним. — Вы сказали, что лес признает вашу магию. Что вы имели в виду? Джозеф помолчал, прежде чем ответить. — Мои предки жили в этом Лесу задолго до того, как ваши предки придумали палочки и заклинания. Мы не подчиняли Лес. Мы договаривались с ним. Приносили дары. Соблюдали границы. — Он покосился на Гермиону. — Ваша магия — это приказ. Вы говорите миру, что делать, и мир подчиняется. Здесь — нет. Здесь мир не подчиняется. Он слушает. И иногда отвечает. — Что случилось с исследовательской группой? Джозеф остановился. Впервые за весь переход он замер, и рука его, державшая посох, напряглась. — Они нарушили границы, — сказал он тихо. — Они пошли туда, куда ходить нельзя. Туда, где Лесу больно. — Лесу больно? — переспросила Гермиона, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Есть места, — медленно произнес Джозеф, — где Лес... поврежден. Как рана, которая не заживает. В этих местах реальность истончается, и то, что должно быть снаружи, проникает внутрь. А то, что должно быть внутри, рвется наружу. Ваши люди попали в такое место. И то, что они там нашли, — он замолчал, подбирая слово, — оно старое. И оно голодное. — Что именно? — спросил подошедший Грин. Джозеф посмотрел на него, и впервые в его темных глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — У него много имен. Мои предки называли его просто — Тот-Кто-Бежит-Быстрее-Ветра. Но есть еще одно имя, которое пришло с востока. — Он помедлил. — Вендиго. Слово упало в тишину, как камень в глубокую воду, и круги от него разошлись далеко. Никто не засмеялся. Даже Маклагген промолчал, и его обычная самоуверенность дала трещину. — Это всего лишь легенда, — наконец выдавил Флинт. — Сказки для детей. — В Лесу, — тихо ответил Джозеф, — нет разницы между легендой и правдой. Здесь все истории — настоящие, если рассказать их в нужном месте и в нужное время. А мы, — он обвел взглядом сгущающиеся сумерки, — находимся в очень нужном месте и в очень нужное время. Он снова зашагал вперед, и группа двинулась за ним. Лес смыкался за их спинами, стирая следы. Тьма сгущалась не сверху, от неба, а снизу, от земли, словно сама почва источала черноту. Деревья становились выше, их стволы — толще, кора — грубее, и вскоре они уже шли не через лес, а через гигантский каменный собор, где колоннами служили тысячелетние секвойи, а сводами — невидимые во тьме кроны. Гермиона смотрела вперед и думала о Роне. О том, что не попрощалась. О термосе с чаем, который он собрал ей и который остался лежать в холле их квартиры. О том, как в очередной из тысячи за последний год, она не могла смотреть ему в глаза не чувствуя тошноту. А потом она перестала думать о Роне, потому что Лес начал петь. Песня была не для ушей. Она проникала в кости, в кровь, в самую сердцевину существа. Низкая, вибрирующая, бессловесная — она звучала, как зов, как обещание, как предупреждение. И где-то далеко впереди, на границе слышимости, к ней примешивался другой звук. Звук, похожий на женский смех. Гермиона остановилась. — Вы слышите? — спросила она. Группа замерла. Все прислушались. И в наступившей тишине, далеко-далеко, между стволами, за границей видимого, раздался высокий, переливчатый, безумный хохот. Он взлетел вверх, рассыпался, затих — и снова повторился, ближе. — Это еще что за херня? — тихо спросил Флинт, и его рука дернулась к палочке. Гермиона ничего не ответила. Она узнала этот смех. Она узнала его, потому что слышала в ночных кошмарах каждую ночь. Пять лет подряд.