devenir ma lumière

i felt good.

— Знаешь чего думаю? — Сережа выпустил в воздух тоненькую струйку дыма и оперся локтем о проржавевшие перила балкона. — Удиви. — в темноте мигнул огонек зажигалки. Дима улыбнулся краешками губ, перекатывая в устах сигарету. — Мы — eternal shit, в самом хорошем смысле этого слова. — Дмитриев отнял сигарету от губ, задумчиво глядя в окна дома напротив. — Я, если честно, уже представить не могу свою жизнь без тебя и, клянусь, неиронично бы начал сходить с ума, если бы мы вдруг перестали дружить. — губа ласково и почти безболезненно зашла на зуб. — Нет, правда, мы ведь как один организм функционируем. — добавил он, кратко проведя языком по нижней. Ицков сдвинул брови в искреннем недоумении. Откуда в его голове, в присутствии Димы, вообще нашлись такие глубинные мысли. Да и с чего бы ему вообще думать о таком? Еще полчаса назад смеялись над пикчей с котом в качестве «два на два пикселя», а сейчас вдруг вот это. — Брось ты эту хуйню. — Ицков затушил сигарету неестественно резким движением и, ловко подцепив окурок меж двух пальцев, щелчком отправил его вниз с балкона. Сережа неуверенно улыбнулся, мотнув головой и сосредоточенно посмотрел на сигаретный фильтр, зажатый меж пальцев. Все, лишь бы не смотреть в глаза Димы. Не от того, что стесняется или вдруг, неловко. Все куда глубже. В глазах Ицкова всегда так много тепла и щенячьей преданности.. Вот она и проблема. Взглянуть в них сейчас — своей рукой подписать распоряжение на собственную экзекуцию. Дмитриев боится, что если посмотрит сейчас, то вся его напускная бравада о вечности разобьётся к хуям о скалы Димкиной искренности. А если так случится, то все, пиздец! Приплыли. Придется усердно вытаскивать из себя неприятную действительность и выливать ее на Ицкова, да так, чтобы он ею не захлебнулся ненароком. А можно ли так вообще поступать? Конечно, блять, нельзя! Что за бред? — Дим, я боюсь что мы разругаемся к хуям — Бля, на самом деле я только этого и жду потому что заебался от тебя. Смешно. Нет. Нихуя не смешно. Ицков внимательно рассматривал Сережу, который неподвижно стоял потупив глаза на погоревший фильтр в своих пальцах. Склонил голову на бок, задумчиво опустил уголки губ. Что-то не так? Он чем-то озадачен. Еще как, блять, озадачен. Ситуация — ебанешься: твой друг искусно пытается слить тебя, нашептывая ласковые словечки. Жаль, что сейчас ты даже вообразить себе этого не можешь. – О чем думаешь? — Ицков не выдержал и сделал пару шагов вперед, чтобы коснуться плеча друга. Тот отреагировал не сразу. Он даже не почувствовал на себя чужое прикосновение. А когда тепло чужой ладони было отработанной нейронными связями — поморщился. Некрасиво и неприятно. Это подло. Подло вести себя так с ним. Но он тоже хорош. Ведет себя так, будто они — единственные люди во всем мире. Такой весь добрый и обходительный, смотрите-ка! А давно ли все поменялось? Да нихуя! Еще недавно Дима вел себя как эгоцентричный надменный кусок дерьма, но стоило им только разругаться... — Да ни о чем. — шумно выдохнул Дмитриев, пытаясь заглушить собственный бесконечный поток мыслей, которые уже начали душить его. Холодные пальцы коснулись Диминой ладони на собственном плече, ласково сжимая их. Успокаивал. Себя или его? Кого бы он сейчас не успокаивал — прикосновение не перестанет быть фальшивым. — Думаю о том, как мне с тобой повезло. — Сережа натянуто улыбнулся и обернулся полубоком, чтобы видеть Ицкова. Они встретились взглядами всего на секунду, но этой секунды хватило чтобы заставить Дмитриева тяжело сглотнуть от собственной никчемности. Секунды хватило, чтобы взгляд виновато ускользнул на подбородок Димы.

***

never say never

Люди привыкли оправдывать свое бездействие временем. Будто оно подвластно, самостоятельно делать выводы о его объеме, о том подходящее оно или нет.. А оно, в самом деле, неподвластно. Более того, сокрушающе. Время медленно идёт, меняя мир даже не спросив ни у кого разрешения. Не ждет, пока какой-нибудь человечишка оторвет у него, ну допустим, руку, если бы та была, назовет ее — «момент» и наклеит стикер с маркировкой «подходящий» Оно сокрушает, иногда созерцает. Но никогда не было способно обернуться вспять в угоду людским просьбам. У времени есть еще одно преимущество — у него нет любви. У него, в принципе, чувств нет. А у людей есть. У людей и любовь есть и боль, загоны, склонность к самобичеванию и рефлексии, ценности материальные там всякие... Как балкон тот злоебучий. Кстати о нем. Фраза про «глобальные перемены» пиздежом была. Балкон-то никуда не делся, Ицков оттуда тоже никуда не делся. Только вот теперь он один там. Да и вещи чужие из квартиры давно исчезли. Сережа после того диалога продержался, может, недели две. А потом психика сдала. Он аккуратно хотел, аки фраза «смерть тоже бывает милосердной», только вот в последний момент все пошло по пизде. Дима становился более спокойным и пугающе нежным, замечая как Серёжа отпускает старые обиды и активно идет на контакт, высокопарные речи толкает.. А у Дмитриева от этого мозг плавился. Он ведь делал это все только ради того, чтобы исчезнуть менее болезненно. Обманывал себя, обманывал Ицкова. Через силу заставлял себя улыбаться, смеялся тише обычного. Он, конечно, замечал, что его объятия становятся все более вялыми, а руки с каждым днем все дальше от Диминой спины. Дошло даже до того, что Ицков, как ребенок вжимал Дмитриева в себя, пережимая его ребра, а тот стоял как вкопанный, сгибая руки за чужой спиной, даже не касаясь. Сережа понял — все зашло слишком далеко. Один пытался выбраться из этой связи, другой вяз в ней. Дерьмо. Надо рвать. Резко, болезненно. Вырывать с корнем, лишая всякой возможности вернуться по первому зову, как происходило уже ни один раз. Сейчас, полгода спустя, крутя сигарету в пальцах и разминая табак, Дима, конечно, не помнит ни обрыков фраз, ни своих эмоций. Может время все же бывает милосердным, а может подробности были утеряны где-то на дне бутылки. Это все уже давно неважно. Дима помнит только то, что громко было. Помнит, как осколки разбитых тарелок с противным скрежетом прокатаывались по паркету и вонзались ему в стопы, когда он, как умалишенный босиком бежал за Дмитриевым, уходящим из дома с вещами. Он ведь догнал тогда, выскочив на лестничную клетку, волоча за собой кровавые следы. Схватил Дмитриева за предплечье, сжимая его до одури. Он так никогда не делал прежде. Они часто ругались, бывало даже пострашнее этого. Да чего там только не было! Разбитая посуда и собранные шмотки — хуйня, по сравнению с тем, что было раньше. И ведь тогда ни один не останавливал другого. Они могли часами кричать друг на друга, что в последнее время уже стало ежедневной рутиной, обязательной к выполнению. Было и такое, что Сережа неделю не ночевал дома, но все равно ведь приходил потом. А бывало ругались так, что Дима потом запирался в своей комнате и даже плакал пару раз. Так, чтобы Дмитриев не слышал. И что? Всегда же все приходило в норму! Всегда. Даже когда дрались. Даже, когда Серёжа на эмоциях нарочно, с ядовитой ухмылкой и азартом в глазах начал Диминой имущество портить. И ничего, блять, всегда мирились. А тут такая мелочь. Три тарелки, две чашки и, кажется, чайник из сервиза, который хозяйка квартиры оставила. Ну хуйня же! Только вот почему-то в этот раз все действительно ощущалось как завершение. Почему? Может быть дело не в импульсивных поступках, а во вполне осознанном и ледяном «я съезжаю, потому что устал от тебя» Говорят, что слова ничего не значат, да? Тогда почему, сука, обычное дело обернулось катастрофой из-за того, что вес не имеет? И почему слова Дмитриева так разнились с действиями? Он ведь обнял Ицкова тогда, на лестничной клетке. Крепко, выбивая воздух из чужих лёгких. Даже носом пошмышал, типа больно ему. Потом, правда, рывком оттокнул от тебя. Так же сильно, как обнимал мгновением ранее. На деле толчок был слабым, это просто Дима был дезориентирован и напуган, а от того и прикосновение воспринималось острее. Боль, полученная от жеста, который сам Дмитриев считал освобождающим Ицкова, ощущалась последним в разы сильнее, прожигая все внутри. Дима, споткнувшись о порог, полетел вниз. Рука зацепила светильник, снятый со стены еще неделю назад. Всю эту неделю никто так и не вынес его на помойку. А зачем? Не мешает. Стук удара спины о пол глухо раздался в унисон с резонирующим лязгом плафона. Тот, разумеется, рассыпался по паркету на мириады осколков разного размера. Ицков отполз назад, лихорадочно перебирая ладонями по полу. Услышал как скрипит кожа на внутренней стороне, которая соприкасалась с деревом. Чувствует как ладонь разгорается алым заревом. Дмитриев в дверном проеме не моргая смотрит на все это. Абсурд. Цирк. Мыльная опера. Как то не назови — то, что происходит это не про них. Правда не про них. Слишком много эмоций для их общей жизни. Так быть не должно, но... — Тебе так лучше будет, Дим.

***

лучше. лучше.. лучше?? ЛУЧШЕ? наеба сильнее этого Ицков еще в жизни не слышал. Конечно, лучше ему не стало. Ни в день ухода Сережи, ни через полгода. Ждал ли он Сережу? Обманывался ли тем, что все произошедшее — очередное импульсивное решение? Да конечно ждал! Неделю шнырял по комнате взад назад, превозмогая боль в изрезанных стопах. Думать ни о чем другом не мог, кроме того, что дверь вот-вот откроется, Дмитриев вернется и он ему скажет.. А что скажет? «Еблан. Я из-за твоих психозов ноги разрезал, ладонь в кулак сжать не могу, так еще и как провинившаяся телка на карачках ползал по всей хате собирая тарелки ебаные, а потом еще плафон этот ебучий» Ага. Прямо так и скажет, конечно. Дмитриев же извинений ждет, наверняка, а не этих нападок. «Извини меня, я..». Стоп, блять. А за что извини? Извини, что наскучил тебе? Извини, что это ты устал от меня и долгое время обманывал нас обоих. Абсурд. Чем больше слов он пытался найти, тем менее реальным ощущалось возвращение Серёжи. Когда он не вернулся по прошествию недели, Ицков подумал, что в этот раз просто больше времени нужно.. Вторая неделя подходила к концу, а сам Дима за ее ход встал с кровати от силы раз пятнадцать, что эквивалентно двум вылазкам за день. Мысли в голове неприятно роились, голова с каждым днем всё тяжелела, а подушка становилась более неудобной. Тешить себя мыслями о воссоединении становилось чем-то похожим на пытку. возвращайся. 3:43 это нихуя не весело. 3:43 и я не злюсь. 3:45 просто вернись. 4:28 Ответ пришел лишь на следующее утро. Вновь позабытый в угоду бесконечной рефлекисии, телефон жалобно пискнул, уведомляя о новом сообщении. Дима страюще наморщил нос и тяжело выдохнул. Теперь, спустя несколько часов, ему уже не хотелось ни видеть ответ, не знать о том, что он существует. Но механизм уже запущен, бежать некуда. Ты сам заварил эту кашу, а теперь пытаешься слиться? Пальцы заворошивлись под подушкой, нащупывая мобильный. Большой нажал кнопку на торце корпуса. На ярком экране высветилось краткий и сухой ответ. Тебя слишком много, Дим.