devenir ma lumière

Тебя слишком много, Дим.

Конечно его было слишком много, мать твою! А как еще вести себя, живя в вечном разладе?! В моменты кратковременного перемирия хотелось быть максимально близким и чувственным, напоминая что они не враги друг другу. Ну, на случай если все повторится, а оно, конечно, повторится. Диме казалось, что любое примирение должно быть не только на пустых словах «Прости. Не хочу тебя терять», которые, сука разбивались о их собственные крики, как те тарелки ебаные, в первый же неудобный момент! Ему были важнв доказательства этой связи. Потому, он, конечно, и обниматься лез и на уступки шел, завтрак готовил. Обхаживал, как принцессу. А когда ссоры становились чаще, так вообще стал даже смеяться тише, дабы не спровоцировать Сережу. Он тогда даже вообразить не мог, что Дмитриев давно все решил за них обоих. А задумываться о том, что вот эти вот сподвижки и попытки в нормальные отношения лишь помогали Серёже крепче держать лопату в руках, когда тот рыл яму их дружбе, было бесконечно больно. Возвращаясь в прошлое, Ицкову хотелось переебать по голове парню, который неделю ходил из угла в угол, подбирая слова. Действительно правильные слова, на самом деле, уже давно были известны. Только ведь он вечно бегал от ответственности, оправдываясь неподходящим моментом. Интересно, а тот момент был подходящим? Изменили бы те слова хотя бы что-то в ситуации, где, кажется все предрешено? Тем не менее, кажется, что сказав их тогда — сейчас жилось бы в разы проще. «Ты мне нравишься, оттого и ссоры...» Нет. Не надо отягощать и без того внезапную мысль, которая внутри контекста и без подробностей звучала глупо и по-детски. Она бы, может, ничего и не изменила для Серёжи, но зато скинула бы с Димы огромный груз эмоций, который тянул его на дно. На дно окситоциновой ямы. На дно бутылки. На дно чисто метафорического океана сотканного из глубины чужих глаз. С чем аналогию не проведи, а дно дном быть не перестаёт. Вот же дерьмо. Ноша настолько тяжелая, что даже сейчас, единственное о чем думает Ицков — Сережа. Стоит на балконе, облокотившись на перила, как делал Дмитриев раньше. Изучающе смотрит в пустоту слева от себя, тщательно пытаясь собрать образ друга. Зажмурился так, будто если очень сильно захочется, то Сережка тут же материализуетсия рядышком, транслируя свой идиотский смех по занесенному снегом балкону. — Знаешь. А я ведь любил тебя, действительно любил, бля-я-я.. — не отнимая взор от пустоты перед стеной, Ицков свесил вниз ладонь, лежащую на перилах. — И мне знаешь, очень нравилось когда мы «по-братски» могли обменяться поцелуями в щеку там, в висок.. У тебя еще губы всегда были такие влажные, горячие.. — истеричный смешок сорвался с губ. — О, и мягкие.. они всегда были мягкие, блять. Ицков прикусил губу. Швырнул окурок с балкона и повел плечами от холода. Деревянная дверь с трудом ушла вперед, запуская в комнату холодный воздух. Дима переступил через порог, все еще циклично прикусывая губу, то отпуская ее, то вновь цепляясь за нее зубами. Хлопнув дверью, не заботясь о том, что старая и прохудивщаяся конструкция может иннерционно уйти назад, Ицков бесцеремонно завалился на кровать. Устроившись на животе, парень взял в руки телефон. Лента инстаграмма быстро сменяла публикации, мелькая постами. Большой палец активно скроллил экран. Какое все неинтересное и пустое.. Один из постов заставил Диму поумерить пыл и дернуть пальцем, поднимая ленту публикаций вверх. На фото был Сережа, который кажется, совсем уже позабыл о существовании Ицкова и жил счастливую жизнь. Ну, по крайней мере, именно такое впечатление создавалаось глядя на кожаные чехлы тачки, в которой тот сидел. Или на мадам, которая на фото приобнимала его за плечи, выглядывая из-за его спины. Но Ицкову все равно было и на тачку и на бабу эту. Вообще все до пизды. И до пизды Сережа, силуэт которого прямо сейчас Дима гладит большим пальцем по экрану. Охуенная жизнь, да, Сереж? Ну, конечно.. А до того было так удобно строить жертву! Вот он, человек, которого душили! Человек, который устал от бесконечной нежности и попыток казаться нормальными! Неужели бабки и телки домафина больше распыляют, чем один услужливый парень, который чуть ли не на коленях ползал, лишь бы Дмитриев орать перестал?! Так хотелось написать ему едкий комментарий, который бы популярно, в красках, описал бы Серёже все, что он сотворил своим уходом и во что это все вытекло. Каждую истерику, каждую мысль о том, как бы поизощренее руки на себя наложить... Но Дима всегда был выше этого. Да и фантазия была побогаче. И чувство справедливости. На фотку надо фоткой отвечать. Ицкову было тошно смотреть на себя в отражении камеры телефона,но ведь показав себя таким было почти то же самое, что сдаться. Играть надо по-крупному. Он небрежно взлохматил волосы, роняя чёлку на глаза, томно приоткрыл уста и склонил голову набок. Так, кажется, Сереже всегда нравилось. На готовую фотку добавил какой-то тупой текст на французском языке. И отправил. Не в личку, не в инстаграм. Не туда, где оно точно было бы прочитано. Ицкову нравилось жить в раздумиях и полумерах, а потому в семейном фотоальбоме, привязанном к iCloud на устройствах обоих улетело глупенькое фото с еще более глупым текстом — «je t'aime, désolé. j'espère que tu es heureux» перекрвающим половину изображения. Последнее унижение, чтобы показать, что у него тоже все хорошо. Даже если Сереже уже в самом деле все равно А главное — признание, после которого этот ебаный камень с души, он надеется, упадёт.