Красный

Он любил, когда его чесали за ушком. Когда грубая рука, покрытая старыми мозолями от сотен, а то и тысяч битв перебирала его волосы, одобрительно поглаживала по голове, и, наконец, почёсывала за ушком. Какие бы кошмары не переживало его сознание каждую секунду гендзюцу, макушка всегда рефлекторно прижималась к обманчиво нежным пальцам, а тело так и жаждало ласки. Затуманенные красные глаза с непривычно круглыми зрачками, поднялись наверх и встретившись с шаринганом, резко опустились обратно в пол. Ладони, лежащие на чужих бедрах, сжались в кулаки, неприятно царапая кожу коготками в знак мимолётного протеста, а сам он резко одернулся назад. Мадара сжал рыжие волосы и прижал голову Кьюби обратно к паху. Пальцы биджуу послушно разжались, а тот короткий проблеск разума снова растворился, не оставив и следа от попытки пробуждения. Как будто эти редкие встряхивания головой, секундные остановки, такие же мимолётные тревожные вздохи, сжатые кулаки, дрожь или обрывистые, короткие вскрики действительно могли сломать иллюзию шарингана. Нет. — Хороший мальчик. — не то чтобы Мадара был фанатом грязных разговоров, ему куда больше в этой ситуации нравилось наблюдать реакцию на лице хвостатого или на ее совершенно нехарактерное, полное отсутствие, как сейчас. Он знал, что эти стеклянные глаза должны были заискриться чистой яростью, сам Кьюби должен был вскочить, зарычать, без конца ругаться, не жалея выражений, лезть в драку или просто угрожать в конце концов. Даже если лис попадал в безвыходную ситуацию, в которой нужно заткнуться и делать так как велено, он все равно нарывался на ещё большие неприятности, вразрез здравому смыслу и логике, за редким исключением. Но ничего из этого не произошло. Лисье ухо смешно дернулось, реагируя на новый звук, резко рассекший относительную тишину, а сам биджуу продолжил скользить губами взад-вперед по его члену, будто минет был таким же нужным и естественным, как дыхание. Быть честным, Мадару забавляли оба сценария одинаково: он мог довести могущественную конструкцию чакры до кататонического состояния одним взглядом или побороть сильнейшее на протяжении веков существо голой силой, заставляя его лишь беспомощно выкрикивать оскорбления и ёрзать под ним — и то, и другое одинаково горячо в этой совершенно больной и прекрасной фантазии, которую он воплощал. От мыслей его отвлёк сдавленный, короткий и булькающий звук. Снова подавился. — Тц-тц-тц... — наигранно-разочарованно «отчитал» Мадара. Пальцы рассеяно перебирали рыжие локоны, пока Кьюби морщился и пытался сдержать кашель, явно желая отстраниться. Жаль, что тело совсем не слушалось. — М-хм. — он наблюдал, как мужчина между его колен зажмурился, слюна стекала по подбородку, глаза намокли — естественная реакция организма, но биджуу все ещё не торопился прерываться. Учиха сжал длинные волосы и резко прижал своего «партнера» к себе, запихивая член как можно глубже в горло, усугубляя и без того неприятное положение девятихвостого, лишая того возможности даже дышать и позволяя только молча глотать сперму, игнорируя неприятный зуд и боль в глотке. Конечно, Учиха мог бы и не удерживать его на месте физически, как ни крути, Кьюби не сдвинется, не отстранится, даже не попытается. Ему даже не нужно было отдавать приказ вслух, достаточно было желания — и зверушка подчинялась быстрее, чем сам обладатель мангеке успевал сформулировать команду. В этом заключалась немалая доля веселья. Мадара одернул от себя девятихвостого и пихнул его на пол, не озадачивая себя заботой о том, как жёстко он приземлится. Оказавшись на полу, мужчина сразу рефлекторно схватился за горло и закашлял, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. От выступивших слез ресницы стали слипшимися и влажными, губы отчаянно хватали воздух, пока с них же по подбородку стекала его собственная сперма вперемешку со слюной Кьюби. Он, конечно, как и многие дети рос на сказках и мифах до определенного возраста. Он, конечно, знал кто такие кицунэ: лисы-обольстители, принимающие облик, чаще всего красавицы, который кружил голову, дурманил и заставлял молодых мужчин идти на отчаянные поступки, нередко включавшие в себя смерть, чаще всего просто забавы ради. И в части об облике кицунэ легенды не ошибались, нисколько не приукрашивая их красоты. Да, существо перед ним поистине прекрасно, и скорее всего и послужило вдохновением на все эти старинные истории. Мадара заучил каждую реакцию этого тела, он знал, что сведет его с ума: где надо поцеловать, где сжать, где приласкать, а где не поскупиться на грубость, чтобы заставить его стонать, извиваться и охотно идти на встречу, даже без команды шарингана. О, в отличии от него, Кьюби ненавидел это. Учиха опустился вниз и склонился над ним, а затем просунул одну из рук под рыжую макушку, чтобы прижаться губами к шее и усыпать её поцелуями, начиная от места, где по идее должно быть ухо, будь он человеком, заканчивая ключицами. Дыхание Кьюби участилось, и Мадара позволил ему схватить себя плечи руками, притягивая столь желанные губы к себе. Кто бы знал, что демон ненависти сходит с ума от нежностей? Ластится к его поцелуям, как кот, прерывисто дышит с таким искреннем волнением и запрокидывает голову на встречу ладони, желая, чтобы его ушкам снова уделили внимание. Мадара припал губами к груди, чувствуя слабую вибрацию. Кьюби буквально мурчит от удовольствия. Раньше он не знал, что лисы вообще на это способны. Он облизывает, втягивает и кусает затвердевший сосок, а в ответ лис запрокидывает голову, вдавливая ею его ладонь в пол. Ему нравилось чувствовать, как под ним елозят, но не нравилось, когда перекрывают приток крови к пальцам. Биджуу завсхлипал и расслабил мышцы шеи, снимая давление. Он мог выглядеть как человек, но он им не был. Это была странно-приятная мысль. Наверное, этот факт был одной из главных причин его возбуждения, если закрывать глаза на внешность. ‎На губах Мадары заиграла улыбка. Кьюби, все ещё хватаясь за его плечи, приподнялся вслед за ним, стоило ему отстраниться и сесть. Щёки красные, рот приоткрыт, дыхание только-только стало приходить в норму, волосы растрепаны, а в глазах все так же ни намека на разум. В пугающе пустых очах не было какой-либо сосредоточенности: они не смотрели на него по-настоящему, взгляд проходил на сквозь, фокусируясь где-то в несуществующей дали, но никак не на Мадаре. Его рука скользнула вниз с макушки на шею, он провел пальцем по спине вырисовывая бесследный, незамысловатый узор поверх не активированной запечатывающей чакру фуин. ‎— Посмотри на себя, какой хорошей зверушкой ты можешь быть. — он проскользил руками по бедрам биджуу, на что тот не заставляя ждать раздвинул согнутые под себя ноги в стороны, как только Мадара усадил его к себе на колени — Как же было бы проще и приятней жить, если бы ты был таким всегда, м? — ответа, конечно же, не последовало. — Не царапайся. — Как однажды выяснил Мадара, если Кьюби пытается вонзить в тебя когти, это не обязательно значит, что он хочет тебя убить, в некоторых случаях это сценарий, в котором он просто хочет тебя. И он больше не будет повторять свою ошибку и давать ему достаточно самоконтроля, чтобы потом ходить с кровавыми бороздами на спине и руках. Ему не понравилось. ‎Кьюби уткнулся лицом в его макушку и из его горла вырвался тихий скулеж. ‎ ‎Кто Мадара такой, чтобы отказывать своему любимому питомцу в удовольствии? Стон повторился, стоило ему только взять член в руку и начать медленно водить ею вверх и вниз. На секунду у него появилось желание поменять позицию и засунуть эту херовину в себя; тяжело было периодически не думать о смене ролей, Кьюби был высоким и широкоплечим в человеческом обличье и природа-мать видимо решила сохранить пропорциональность этого идеального тела. Мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Не сегодня. ‎Кулаки биджуу сжались, когти впились в собственные ладони: всё что угодно, лишь бы не нарушить приказа. Какие-то из хвостов застукали по полу, вернулась знакомая вибрация в груди, а скулёж стал продолжительным и куда более довольным. ‎Кьюби не был человеком, и Мадара любил его каждую отличную от человеческой реакцию. ‎Он ускорил темп и предэякулят не заставил себя ждать — прозрачная жидкость стекла на большой палец. Мадара мог продолжить, но не хотел, чтобы девятихвостый кончал так быстро и тем более от дрочки. Он убрал руку, Биджуу расстроенно захныкал, лишившись желанной стимуляции, но отстранился, следуя безмолвной команде и приоткрыл рот, позволяя чужим пальцам скользнуть внутрь. ‎— Не скули, все будет. — Кьюби, опять же, был высоким. Выше него самого, от чего несмотря на то, что он сидел на коленях Мадары, его собственные колени все ещё уверенно стояли на полу, — Поднимись — он вынул изо рта покрытые слюной пальцы, другой рукой приобнял мужчину за талию и толкнул на себя. Он почувствовал, как Кьюби снова закрыл лицо в его волосы, сгорбившись, чтобы достать носом до черной макушки. Рука спустилась с талии на бедро, в дразнящей манере поглаживая, а затем оторвалась только для того, чтобы шлепнуть и сжать упругую плоть. Биджуу вздрогнул и приглушённо вскрикнул. Мадара уткнулся носом в пресс мужчины, одной рукой раздвигая ягодицы и не давая Кьюби отстраниться, пока он медленно вводил пальцы второй руки в тугое кольцо до упора. — Умница, — он развел пальцы, двигая ими внутри и растягивая отверстие — такой нуждающийся для меня. — В ответ он услышал только больше бессознательного и тихого скулежа. — Я знаю, что ты по мне скучал... Спустя пару минут, Мадара поцеловал рыжеволосого в живот и одним движением вывел пальцы. Если он хотел подготовить его для себя, то этого было достаточно, а удовольствие биджуу его пока не волновало. Он откинулся назад, уперевшись рукой в пол, шаринган блеснул красным, и Кьюби по безмолвной команде опустился вниз, Мадара лишь слегка помог рукой, чтобы разом засадить в него член. Анатомия биджуу была странной штукой, как минимум потому, что она позволяла девятихвостому, например, плакать, кончать и срывать голос, но при этом тело спокойно обходилось без еды и воды, а волосы росли быстро только до определенной длины, после чего останавливались и замедляли темп в десятки раз, будто имели какое-то ограничение. Больше всего Мадара ценил стремление тела к целостности. Открытые переломы заживали как надо, стоило лишь впихнуть кость в пределы кожи, потеря конечности была лишь временным (не)удобством, что, конечно, было огромным преимуществом в бою. Однако, в том числе, благодаря этой особенности организма, каждый раз, когда Учиха трахал Кьюби у него создавалось впечатление, что он ебёт девственника, и это не могло не нравится. Биджуу с прерывистым стоном рефлекторно наклонился вперёд, и Мадара не дал ему много времени чтобы привыкнуть, он припал губами к шее, оставляя укусы и засосы, и Кьюби начал двигаться, тишина наконец заполнилась шлепками и стонами, бедра лиса снова и снова опускались до упора, а ему оставалось лишь наблюдать, потому что, конечно, Кьюби делал всё, что он скажет, всё о чём он подумает. Его шаринган потух и- Ебать. Последнее, что он помнил, это эти черные, красные, отвратительные, мерзкие, красные глаза, которые он ненавидел, ненавидел до глубины души, а потом было больно, и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем его кошмары перестали сопровождаться красной пеленой, прежде чем боль перестала быть иллюзией и стала реальностью. Это не было похоже на пробуждение ото сна, скорее на прыжок в лаву после жидкого азота, когда конечности от холода уже стали отмирать, а потом за мгновение сжарились в хрустящие корки или на резкий удар со всей силы о стену с шипами. Тело вопреки всему обмякло, свалившись на что-то теплое, тремор охватил Кураму с головы до ног, перед глазами всё ещё плавали красные пятна, и ему хотелось отдышаться и заставить себя двигаться, но он не мог даже звука издать. — Я тоже по тебе скучал. — этот ебаный голос, который он бы предпочел не слышать никогда — Если бы я мог, я бы вернулся раньше, правда. Он открыл рот, желая послать Учиху куда-нибудь подальше и на подольше, но вместо этого из него вылетел только стон, когда толчки возобновились и член снова вонзился в его простату. Всё было как в тумане, сознание приходило отрывками, на мгновение, а потом он моргал и приходил в себя только через несколько секунд, которые секундами вовсе не казались. Когда это вновь повторилось в следующий раз, он почувствовал, как его тянут за волосы, руки безвольно болтаются вдоль тела, а во рту помимо солоноватого привкуса, о котором он старался не думать, хозяйничал чужой язык. Голова адски болела, ватное тело способное только дрожать, не слушалось. Он закрыл глаза от усталости, пытаясь найти в себе силы отпрянуть. Кураму дёрнули за волосы, откидывая голову назад, наконец разрывая нежеланный поцелуй. Он пожалел о том, что не откусил Учихе язык, пока была возможность. На восстановление потока в танкецу после гензюцу требуется время, и всё это время выведенная из строя шаринганом чакра человека бесконтрольно мечется, пропитывая болью каждую клетку. И учитывая это, последствия для него, существа состоящего из чакры полностью, после чего-то, что нельзя назвать рядовой иллюзией? Катастрофические. — Посмотри на меня. — Шлепки прекратились, рука сильнее сжала волосы на затылке. Угроза. Открывать глаза не было ни желания, ни сил, вторая рука сжала талию, тупые человеческие ногти оставили еле заметную царапину. Он не понял, в какой момент это Учиха стал нависать над ним, а не наоборот, но это было не важно. Курама открыл глаза, уставившись куда-то в шею. Отводить взгляд вниз, и, тем более, вверх не хотелось. — Не отводи взгляд. — Блять. Поколебавшись пару секунд, дрожащие, вытянутые зрачки устремились в глаза. Черные как уголь. Он сдержал вздох облегчения. — Хороший мальчик. — Завались, — голос хриплый и слабый, такой тихий, что даже противно — ублюдок. — Голосок прорезался? — эту ебучую ухмылку хотелось стереть с этой противной рожи биджуудамой — Я уже начал бояться, что ты сдохнешь пока я тебя трахаю. — Учиха отпустил его волосы, однако быстро осознал свою ошибку и вернул ладонь на место, когда тело лиса опасно покачнулось назад. Курама зарычал в ответ и недолго думая, плюнул ему в лицо. Брюнет хмыкнул. В следующее мгновение он смотрел уже в потолок, а резкая боль волнами разливалась по всей голове. — Какой строптивый. — он недовольно зашипел, теперь уже лёжа. Спина выгнулась, колени все ещё расставлены и поджаты под себя. Одна рука переместилась с его волос на шею, прижимая голову к полу, а вторая все ещё придерживала его за талию. Учиха наклонился и слизнул чужую слюну с уголка своих губ. Курама невольно поморщился. Это было пиздец как противно. — Чем тебя, блять, не устраивает кровать? — Там, куда пришёлся удар головой о пол, медленно, но верно образовывалась тёплая лужа крови. Если бы его голова могла болеть и кружиться сильнее, это бы произошло, но, видимо, дальше было уже некуда. — А тебе нравится, когда мы занимаемся сексом в постели? — Рука с талии скользнула вниз к его бёдрам, корректируя их положение, а и без того большое давление на шею лишь увеличилось от того, что это стало единственной точкой опоры для Учихи, помимо собственных ног. — Мне нравится, когда меня не насилуют, спасибо, что спросил. — прошипел Курама не имея возможности говорить в полный голос. Мадара поднял бровь и сжал руку, перекрывая доступ к кислороду полностью. — Ты должен быть благодарен за то, что представляешь из себя хоть что-то, кроме безмозглого оружия. — Больше всего на свете ему хотелось, чтобы он заткнулся. Курама с трудом поднял руку, пытаясь скинуть ладонь со своей шеи. Учиха лишь усмехнулся и возобновил толчки, выбивая из легких лиса последние вздохи и заставляя резко прекратить любые потуги. — За то, что годишься для ебли. — С каждым движением напряжение нарастало и мышцы сокращались не только от судороги. Одно это осознание заставляло щеки пылать от стыда и вызывало желание сдохнуть на месте. В глазах защипало и Курама постарался поднять голову наверх, чтобы остановить эти проклятые реакции. — Так что будь умницей, выполняй свою работу и слушай приказы. Брюнет оторвал руку от шеи, переместив и ее на бедра, однако отдышаться все равно получалось с трудом. Курама ненавидел это всей душой. Ненавидел свое положение, ненавидел иллюзии шарингана, ненавидел свою слабость, ненавидел блядского Учиху Мадару, ненавидел свою беспомощность и то, что он действительно чувствовал себя так, как описывает эта мразь. В лучшем случае животным без собственной воли и разума, с которым можно делать, что душе угодно, а оно даже не даст отпора. Учиха поднял его бедра выше, проникая внутрь ещё глубже и сдержать очередной стон, больше напоминающий оборванный скулеж, не вышло. Курама попытался вцепиться руками в пол, но лишь оставил еле заметные царапины на досках. Ноги лежали на чужих плечах и единственное, что он мог и хотел сделать сейчас, это хотя бы пнуть обладателя шарингана по роже. — Не рыпайся. — с учётом того, что каждый раз эта поза кончалась пинком, неудивительно, что его раскусили. — Или тебе понравилось ползать со сломанными лодыжками? — Не понравилось. Слезы всё-таки подступили к глазам, несмотря на все попытки остановить их, и Курама предательски всхлипнул, привлекая к себе ещё больше нежеланного внимания. То ли от того, что было больно или до смерти обидно и унизительно, или от нарастающего с каждым толчком бесконтрольного удовольствия, которое приближало к оргазму и от которого тошнило, но он потерял последний контроль, который у него вообще оставался. Всхлипы смешались со стонами и скулежом, образуя какофонию из нечленораздельных звуков, сопровождающийся шлепками и иногда голосом Учихи, который Курама предпочел затерять среди этого беспорядка. — Кончишь для своего хозяина? — Издевательский тон не был ни на грамм лучше высокомерного приказа, а последнее слово и вовсе заставило все внутри скорежиться. Грубая рука обхватила его член, начав быстро двигаться в такт, вызвав от неожиданности и переизбытка чувств звук средний между лаем, хриплым криком и стоном. — Убери, бля-ать, — очередной стон оборвал фразу где-то на середине, заставив биджуу на секунду пожалеть о том, что он вообще открыл рот. — руки! — Ну же, — его рука на пару секунд остановилась, большой палец игриво потер член у основания, вызывая мгновенную реакцию — я знаю, что тебе нравится. Мы оба знаем. Ему не нравилось это. Ему нравилось это. Было мерзко и больно. Было приятно и он чувствовал, что вот-вот кончит и этого не хотелось больше всего на свете. Если бы мольбы помогали, он бы умолял. Несмотря на то, что тело ощущалось тяжёлым и ватным, напряжение в мышцах таза оставалось и только и делало, что нарастало, с каждым толчком члена внутри него и с каждым движением грубой ладони, которая терла, сжимала, поглаживала и сводила с ума. — Нет, нет, нет, ебаный мудак, не, — отвлечь себя было уже невозможно, но оскорбления сами собой полились рекой. Учиха лишь усмехнулся на это и ускорил движения рукой. — не трогай меня, блять! — Хочешь сказать, тебе не нравится? — Шиноби больше шипел, чем говорил, явно сдерживаясь. Он не ответил. Хотелось послать на хуй, сказать «нет»; сделать что-нибудь, чтобы не эякулировать на себя же, но было уже поздно. Если бы Курама с самого начала был в сознании — хрена с два у него хотя бы встал, но он не был, и даже не знал, сколько это продолжалось, прежде чем его вытащили из красной пелены. Ноги свело судорогой, и на пару секунд стало даже больно от того, насколько сильным было возбуждение, правда, ровно до тех пор, пока он не почувствовал сперму в себе и на себе с разницей в несколько секунд. Если бы Кураму могло чем-то вырвать — его вырвало бы. Мадара скинул с себя ноги биджуу, от чего тот с глухим стуком шлепнулся на пол. Несколько секунд он восстанавливал дыхание и смотрел, как Кьюби корчится на полу, изо всех сил стараясь сдержать дрожь и редкие всхлипы, сопровождающиеся короткими, мягко говоря недовольными, взглядами. Учиха понимал, что отпустит его ни от действия мангеке, ни от оргазма ещё не скоро, от чего недолго думая, схватил лиса за лодыжку и одним рывком притянул ближе к себе. Курама от неожиданности вскрикнул и резко переключил свое внимание с себя самого, на шиноби. Мадара схватил рыжего за волосы и потянул на себя, заставляя его сесть и несмотря на то, что биджуу попытался поспособствовать этому делу, в вертикальное положение его все равно пришлось тащить, полагаясь исключительно на силу собственных рук. Несмотря на то, что уже сидя Кьюби держался почти полностью сам, Учиха все равно придерживал его за плечо, боясь, что тот ненароком свалится. Вторая рука легла на щеку и Курама гортанно зарычал, глядя на скользивший ко рту палец. К сожалению, Мадара вовремя одернул руку и укусить его не получилось. К моменту, когда он снова вернул ладонь на место, девятихвостый уже смирился. Отчасти из-за того, что краем глаза он заметил мелькнувший шаринган. Хотя, возможно, это была галлюцинация. — Сдохни, — Ни сил, ни духа не хватало на то, чтобы вычленить из себя что-то длиннее двух слогов. Лучше слиться с луной. — псих. — Ну не расстраивайся. — Приторно-сладкий, заботливый тон вызвал мурашки по телу, от чего шерсть на хвостах затопорщилась. Как будто прочитав мысли и захотев сделать ситуацию хуже, Мадара наклонил его к себе и поцеловал в край губ, а затем обнял, зарываясь пальцами в волосы. Курама зашипел, чувствуя, как пальцы прошлись по свежей ране, про которую он уже успел забыть и заметив это, Учиха провел пальцами по ране снова. Он вцепился руками в бледную талию, не потому, что ему хотелось дотронуться до него, нет — этого он бы с радостью избегал всю свою оставшуюся вечность, а потому, что хотелось оттолкнуть, расцарапать или хотя бы иметь хоть какую-то опору самостоятельно, без посторонней «помощи». Все равно оторвать себя от чужого тела не вышло, и он почти смирился с тем, что чуть ли не лежал на нем, уткнувшись носом в изгиб шеи, и стараясь лишний раз не дышать. Обладая обонянием, при котором имея желание можно различать людей только по запаху, слышать того, кого ненавидишь больше всех ненавистных вещей вместе взятых, вообще не хотелось. Тем более, что и дом, и сам Курама, обычно пахнущий буквально ничем, насквозь им провоняли и все равно, это не значило, что у него выработался иммунитет к источнику этого смрада. Яремная вена отчётливо пульсировала где-то в районе виска Кьюби. Он приподнял голову, но Учиха моментально осадил его обратно. — Будешь кусаться — зубы повырываю. — Большинство угроз имели смысл и иногда даже повторяли себя. Мадара успешно пользовался почти нескончаемой жизненной силой биджуу и его способностью восстанавливать что угодно в почти любых обстоятельствах, правда, если сломать кость было легко, то для того, чтобы выбить зубы надо было прилагать неоправданное количество усилий. Лис недовольно зарычал. — Какие мы злые. — Ты сегодня рот свой захлопнешь хоть на две минуты? — И без того дрожащий голос осип, из-за чего он звучал как угодно, но не угрожающе. — Я не слышу, что ты там мурлычешь, лисенок. — Он делает паузу, но не дождавшись реакции, продолжает — Не то чтобы это имеет значение. Может продолжим? — Курама мгновенно напрягся и сам того не ожидая, одернулся прочь так сильно и резко, что в глазах моментально потемнело, а голова закружилась. Учиха вовремя перехватил его за руки, не давая упасть назад. — Иди на хуй! — Мадара рассмеялся. Как будто его мнение вообще учитывается в этом вопросе. Или в любом другом, раз уж на то пошло. — Шучу-шучу, не сегодня. Сегодня у меня на тебя другие планы. — Девятихвостый никогда на него не смотрел по своему желанию, чем ни много ни мало, раздражал Учиху, потому что иногда он подчинялся с первой «просьбы», а иногда верещал и клялся, что скорее глаза себе вырвет, пока не становилось совсем плохо. Он взял одной рукой лиса за подбородок и повернул его лицо на себя, попутно пытаясь убрать длинные локоны в сторону и зажать их пальцами, чтобы не мешались. Томоэ завращались в глазах, Кьюби вздрогнул и попытался вырваться, активно мотая головой по сторонам и отпихивая от себя руку. — Нет, блять, урод, не смей! — Мадара раздражённо цокнул языком и снова приложил биджуу о пол, радуясь, что дом достаточно хорошо оснащен печатями, чтобы дерево не треснуло, иначе они бы разгромили его ещё за два дня. — Кьюби. — Да какого нахуй тебе вообще надо?! — Если бы он знал лиса хуже, то подумал бы, что он сейчас расплачется, однако, его истерики заканчивались в основном увечьями, при чем для них обоих. — Ебаный ты кусок говна, отпусти меня, блять! Хотелось метаться по углам. Мадары не было недели, он никогда, никогда не покидал дом на такие долгие сроки, а если и покидал, то предпочитал озаботиться тем, чтобы не дать Кураме свободы иными методами, чем сраным непрекращающимся гендзюцу, в котором проходили гораздо, гораздо больше времени, чем на самом деле. И черта с два он позволит этому повториться снова так скоро, когда голову все ещё адово ломило с последнего раза и одна только мысль о красно-черном мире вызывала такую дикую панику и откровенно животной страх, что он, казалось, был готов вообще на всё, лишь бы это не повторилось снова. — Кьюби. — Учиха игнорирует дрожащие от тремора руки, пытающиеся его оттолкнуть и фиксирует лицо на месте. Биджуу жмурится и безуспешно пытается отвернуться в сторону. — Стой, подожди! — поняв, что пытаться отталкивать бесполезно, Курама закрывает лицо руками, однако их быстро хватают и уводят за голову, прижимая к полу. — Я, — он запинается на долю секунды, стараясь пересилить себя, чтобы подобрать слова — я сделаю что ты хочешь, правда, пожалуйста, — ком подступает к горлу и снова становится так противно, что тяжело дышать — не надо, блять, я серьезно, я сделаю, хорошо? — на несколько секунд воцарилась тишина и был слышен только стук собственного «сердца» в ушах. Мадара отпустил его руки, но он даже не попытался ими пошевелить. Теплая ладонь легла на щеку и Курама расслабился, но лишь чуть-чуть. Тяжёлая, грубая и покрытая мозолями. Наверное, он сможет отличить ее текстуру, даже если выбор будет из тысячи человеческих рук. Запах огня, отчаяния, дыма и жгучего солнца, въевшийся в память намертво; настолько сильно, что он не сможет его никогда забыть, хотя очень, очень захочет. Он невольно вздаргивает, когда рука перемещается буквально на пару миллиметров. — Конечно, ты сделаешь. — Мадара говорит это как само собой разумеющееся, потому что это так и есть. Кьюби сжимается под ним как загнанный в угол зверь и его откровенно веселит тот факт, что он даже перестал выпускать на него когти. Он проводит большим пальцем по карамельной коже. Лис сжимает губы и задерживает дыхание, то ли от того, как ему противно, о чем Учиха более, чем знает, то ли от напряжения. — Это не займет много времени. — Он моргает и черные точки плавно переходят в незамысловатый орнамент. — Посмотри на меня. Курама рычит и кусает его за руку, Мадара резко одергивает её и даёт рыжему пощечину, оставляя красный след. — Что бы ты ни планировал, — он открывает глаза и смотрит в сторону — надеюсь ты сдохнешь. — Кьюби смотрит на него взглядом, полным ненависти и отвращения. Его зрачки расширяются и повторяют узор шарингана, вновь стирая эмоции с лица биджуу. Это не имеет значения. Все равно для него мир останется красным.