Осторожно, кусается (сожитель)

Быть дальтоником — значит привыкнуть к желто-серым оттенкам заката в первые десять лет. Джордж устроился на ковре в гостиной, прямо напротив незашторенного окна, за которым плавился душный флоридский вечер. Дрим возился с каким-то барахлом в углу, но Джордж привычно не обращал на это внимания — просто листал ленту, пока тишину не нарушило шуршание совсем рядом. — Глаза закрой, — негромко попросил Дрим, присаживаясь напротив. Джордж лениво фыркнул, но веки всё-таки опустил. Темнота за ними оказалась плотной и согретой домашним теплом. — И зачем? — Будем переводить, — в голосе Дрима послышалась та самая, чуть снисходительная улыбка, которую Джордж знал наизусть. К его раскрытой ладони скользнуло что-то невесомое, гладкое и прохладное. Джордж чуть сжал пальцы — шелк послушно лег в кожу, оставляя ощущение чистоты. — Это желтый, — выдохнул Дрим почти у самого уха. — Чувствуешь? Он течет сквозь пальцы, ни за что не цепляясь. Как нагретый за день песок, когда зарываешь в него ноги после заката. Как лето, которое пришло, даже если не открывать глаза. Джордж едва заметно повел плечом, сдерживая глупую ухмылку. — Ладно, допустим. А красный? Дрим шевельнулся слишком быстро. На плечи Джорджа рухнуло что-то тяжелое, пахнущее пыльным шкафом и кондиционером для стирки. Жесткая вязка пледа мгновенно уколола шею через ворот старой футболки, а следом пришла глухая, душная волна тепла. Дрим не убрал руки — нажал ладонями сверху, наваливаясь всем весом и утыкаясь подбородком Джорджу в макушку. — А это красный, — прошептал он прямо в волосы. — Он тяжелый. Свежий, как утренняя трава во дворе, пока солнце не высушило росу. Но он же и защищает, пока его не становится слишком много. Как огонь, который подобрался слишком близко, или вот эта дурацкая шерсть, которая кусает пальцы. От него душно, Джордж. Но без него холодно. Джордж замер, чувствуя, как чужая грудная клетка мерно вздымается у него за спиной. Плед действительно грел, но от тепла рук, сжимавших его плечи, почему-то перехватывало дыхание. — А зеленый? — тише, чем собирался, спросил Джордж. Шевелиться не хотелось. Вес с плеч исчез так внезапно, что Джордж едва не потянулся следом, но тут же чужая ладонь мягко легла ему на щеку. Подушечки пальцев у Дрима были сухими, шершавыми от вечной возни с инструментами в гараже. Они скользнули по скуле, стирая скопившееся за день напряжение. — Зеленый — это когда ты выходишь на крыльцо и тебе не нужно ничего доказывать. Это просто... ну, вот так. Джордж открыл глаза. Дрим сидел вплотную, почти упираясь коленями в его. В полумраке гостиной его лицо казалось непривычно серьезным, а в глазах — теперь Джордж знал это точно — отражался тусклый свет кухонной лампы. — Ну? Различаешь? — Дрим прищурился, выжидая. Джордж опустил взгляд ниже. Перебрал пальцами край колючего пледа, сжал между пальцами гладкий желтый лоскут и снова посмотрел на Дрима — на его растрепанные волосы, дурацкую майку и теплую ладонь, которую тот так и не убрал от его лица. — Различаю, — тихо отозвался Джордж, перехватывая чужие пальцы и прижимая их к своей щеке чуть крепче. — И, кажется, зеленый — мой самый любимый. Дрим моргнул, и на его губах расплылась та самая снисходительная, но до одури теплая улыбка. Он не стал ничего говорить — просто наклонился вперед и с громким, нарочито сочным чмоканьем влепил поцелуй Джорджу в лоб. — Отвали, — буркнул Джордж, но сам придвинулся ближе, пряча нос в плече сожителя. — Не отвалю, — хрипло хохотнул Дрим, обхватывая его одной рукой и притягивая к себе. — Мы в этой гостиной вместе до конца, Джорджи. С улицы, сквозь незашторенное окно, все так же наползал душный флоридский вечер, окончательно плавя остатки заката. Но на колючем пледе, в чужом тепле и под тихое бормотание о том, как правильно различать цвета, было до глупого уютно. Джордж прикрыл глаза, сжимая в ладони желтый шелк, и подумал, что если желтый — это решимость, а красный — защита, то зеленый определенно был его любимым. Потому что зеленым пахло от Дрима, когда тот прижимал его к себе слишком крепко и совсем не собирался отпускать.