Звезды, которые не погасли.

Минхо выскользнул из помещения, сжимая в руке ключи от старой серой отцовской машины — той, что стояла в углу, покрытая пылью, которую никто никогда не замечал. Она была идеальной: неприметной, тихой, почти невидимой. Он сел за руль, его руки дрожали, но он сжал руль так сильно, что побелели костяшки. Таблетки старика начали действовать — боль в рёбрах отступила, но сознание оставалось острым, как лезвие. Он завёл двигатель и выехал на пустую ночную дорогу, чувствуя, как внутри него разливается холодная, тягучая решимость. Вести машину в таком состоянии было почти невозможно. Каждый поворот руля отдавался тупой болью в рёбрах, каждый удар колёс о ямы на дороге пронзал его тело, но Минхо не останавливался. Он не мог остановиться. Его глаза были прикованы к дороге, но мысли были далеко. Он думал о Джисоне. О том, как они стояли на крыше, глядя на звёзды, и как он обещал ему показать ещё одно место. О том, как они планировали будущее, о котором никто не знал. О том, что звёзды не должны погаснуть. Он не мог позволить им погаснуть. Он приехал к старому дому на окраине города. Здание стояло в тени заброшенного завода, его стены были покрыты трещинами, а окна заколочены досками. Минхо заглушил двигатель и на мгновение замер, вглядываясь в темноту. Затем он выскользнул из машины, бесшумно закрыл дверь и двинулся к боковому входу — тому, который старик описал ему в записке. Он двигался как тень, каждый шаг был выверен, каждое движение тихо. Он не мог позволить себе ошибки. Внутри дома пахло плесенью и сыростью. Воздух был холодным и влажным, и Минхо чувствовал, как этот холод проникает под кожу. Он осмотрелся, прислушиваясь к тишине. Ни звука, ни шагов, ни дыхания. Только ветер, который гудел в разбитых окнах. Он быстро, но осторожно двинулся по коридору, проверяя каждую дверь. Он хотел закричать, позвать Джисона, но что-то внутри остановило его. А вдруг здесь прослушка? Вдруг это ловушка? Он не мог рисковать. Он уже поплатился за свою беспечность один раз. Второй раз он не поведётся. Он нашёл его в дальней комнате, почти в подвале, на холодном бетонном полу. Джисон лежал на боку, его руки были связаны за спиной, рот заклеен скотчем. Его тело было неподвижным, и вид его был не лучше, чем три дня назад после избиения: лицо всё в ссадинах и синяках, запёкшаяся кровь на щеке, бледная кожа, почти серая. Он был полуживым, и от него исходил холод — не просто холодный воздух, а тот самый, что идёт от человека, который теряет тепло. Минхо замер на мгновение. Ему стоило бы запомнить этот холодный вид Джисона — он врезался в его память, как клеймо, как напоминание о том, что он мог потерять всё. Он подошёл ближе, опустился на колени, и в этот момент Джисон, словно почувствовав его присутствие, приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, почти невидящим, но он узнал Минхо. Он попытался издать хоть какой-то звук — слабый, почти беззвучный всхлип, — но скотч заглушал всё. Минхо быстро приложил указательный палец к губам, мысленно прошептав: «Тише». Он разрезал скотч, развязал верёвки и осторожно поднял Джисона на руки. Тот был лёгким, слишком лёгким, как пустая оболочка, и Минхо почувствовал, как его сердце сжалось от боли. Он вынес его из дома, уложил на заднее сиденье машины и без слов завёл двигатель. Он ехал быстро, но осторожно, объезжая все опасные зоны, где их могли бы заметить. Он говорил, чтобы заполнить тишину, чтобы убедить себя, что всё ещё нормально: — Знаешь, я скучал по тебе, — начал он, и его голос звучал тихо, почти как шёпот. — Каждый день, каждую секунду. Я думал о том, как мы стояли на крыше, как ты смотрел на звёзды. Я хотел показать тебе ещё одно место, где ночное небо выглядит иначе. Я строил планы. Я думал о том, как мы уйдём отсюда, как мы будем жить там, где никто не сможет нас найти. Я придумал даже, как мы назовём собаку, если заведём. Глупо, да? Он усмехнулся, но улыбка была горькой, и в его голосе слышалось отчаяние, смешанное с надеждой: — Я знаю, что это звучит безумно. Но я не мог перестать думать о тебе. Я не мог перестать верить, что у нас всё получится. Мы не успели насмотреться на те звёзды, помнишь? Они не должны погаснуть. Мы должны посмотреть на них ещё раз. Мы должны… Он замолчал на мгновение, чувствуя, как внутри него поднимается что-то горячее: — Я обещаю тебе, сейчас всё будет хорошо. Я отвезу тебя в больницу, где нас никто не найдёт. Я сделаю так, чтобы тебя вылечили. Мы уедем отсюда. Всё будет хорошо. Он подождал ответа. Но Джисон молчал. Минхо говорил с отчаянием, с надеждой, с той лёгкой, почти безумной уверенностью, которая рождается только у людей, которые стоят на краю. Но в ответ — только тишина. Тишина, которая становилась всё тяжелее с каждой секундой. Минхо смотрел в зеркало заднего вида, чтобы увидеть лицо Джисона. Он хотел убедиться, что тот слушает, что он всё ещё с ним. Но то, что он увидел, заставило его сердце остановиться. Джисон лежал без движения. Его кожа была белее мела, почти прозрачная, с лёгким синеватым оттенком на кончиках пальцев. Его грудь не поднималась и не опускалась. Он не дышал. Он просто лежал, неподвижный, холодный, и казалось, что он уже не здесь. Минхо смотрел в зеркало и не верил своим глазам. Его голос стал тише, почти беззвучным: — Джисон?.. Ты меня слышишь? Ты просто молчишь, да? Ты просто устал… я понимаю… Но в зеркале было пусто. Джисон не двигался. В голове Минхо начали проноситься вопросы, один страшнее другого. Неужели ему просто показалось, что Джисон жив? Неужели он нёс трупа? Неужели сейчас он говорил с мёртвым? Неужели Джисон умер у него на руках? Эти мысли бились в его сознании, как птицы в клетке, разрывая его изнутри. Он не заметил, как машина начала съезжать с дороги. Он не заметил, как колёса потеряли сцепление с мокрым асфальтом. Он не заметил, как перед ним внезапно выросло дерево. Он почувствовал удар только через секунду — резкий, глухой, от которого его тело дёрнулось вперёд, а стекло разбилось на тысячу осколков. Всё вокруг стало чёрным. Но даже в этом чёрном, когда его сознание начало угасать, Минхо чувствовал только одно: он не спас Джисона. И эта мысль была тяжелее, чем любой удар, тяжелее, чем сама смерть. Минхо очнулся от резкого, пронзительного звука — шипения, которое разрывало тишину. Сначала он не понял, что это. Потом запах. Едкий, горький, запах гари и бензина. Он попытался открыть глаза, но левый глаз не слушался — он был залит чем-то тёплым и липким. Кровь. Осколки лобового стекла впились в его лицо, в плечи, в руки, и он чувствовал, как они врезаются в кожу при каждом движении. Он не знал, как он ещё жив. Адреналин, наверное. Единственное, что держало его на ногах. Минхо с трудом повернул голову и увидел заднее сиденье. Джисон лежал там, неподвижный, как и прежде. Его тело было безжизненным, руки свешивались с сиденья, и Минхо почувствовал, как холод разливается по его груди. Машина начала дымиться, и где-то под капотом раздался треск. Он знал: у него есть всего несколько секунд, чтобы вытащить его. Он распахнул дверь, почти вывалился из машины и упал на колени, чувствуя, как битое стекло впивается в ладони. Он не обратил на это внимания. Он поднялся, шатаясь, и открыл заднюю дверь. Его руки дрожали, когда он схватил Джисона за плечи и вытащил его из машины. Тело Джисона было тяжёлым — не потому что он весил много, а потому что Минхо был почти мёртв. Но он не мог остановиться. Он поднял Джисона на спину, чувствуя, как его холодные пальцы касаются его шеи, и это прикосновение было ледяным, как сама смерть. Он шёл, хромая. Левая нога подкашивалась, но он не останавливался. Он двигался вперёд, как зомби, не чувствуя боли, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме одного: он должен дойти. Больница была совсем рядом, он видел её огни впереди. Он слышал, как его собственное дыхание становится прерывистым, как кровь стекает по лицу, заливая правый глаз, делая мир красным и размытым. Он ревел — не от боли, а от отчаяния, от бессилия, от того, что он не мог двигаться быстрее. — Держись, — хрипел он, обращаясь к Джисону, хотя знал, что тот не слышит. — Держись, я не дам тебе умереть. Ты не умрёшь, понял? Ты не умрёшь! Он ворвался в приёмный покой. Вокруг него замелькали лица — медсёстры, врачи, пациенты. Все смотрели на него, на его разбитое лицо, на его залитый кровью глаз, на тело, которое он нёс на спине. Минхо не остановился. Он подошёл к стойке, резко опустил Джисона на пол и одной рукой вытащил из заднего кармана пистолет — тот самый, который он всегда носил с собой, но никогда не использовал. Он вскинул его вверх, и его голос стал громким, хриплым, почти нечеловеческим: — Срочно! Реанимация! И только попробуйте отказать — я застрелю всех! Я Ли Минхо, и если хоть одно неверное движение — вы трупы! Медсёстры замерли. Они узнали его. Все знали, кто он. Его лицо было разбито, один глаз залит кровью, но в нём всё ещё была та сталь, тот холодный авторитет, который заставлял людей подчиняться. Они переглянулись, но никто не осмелился спорить. Одна из медсестёр, молодая, с широкими глазами, сделала шаг вперёд, её голос дрожал: — Мы… мы сделаем всё, что нужно. Пожалуйста, уберите оружие. Мы поможем ему. Минхо опустил пистолет, но не убрал его. Он смотрел, как они подхватывают Джисона, как укладывают его на каталку, как начинают подключать аппараты. Он стоял и смотрел, чувствуя, как его тело начинает отказывать. Боль вернулась — резкая, острая, разрывающая его изнутри. Он почувствовал, как ноги подкашиваются, и мир начал плыть перед его глазами. Но он не упал. Он упёрся рукой в стену и, не отрывая взгляда от каталки, увозящей Джисона, прошептал: — Ты не умрёшь. Я не позволю. Он стоял там, в приёмном покое, залитый кровью, с осколками стекла в лице, и ждал. Он не знал, сколько времени пройдёт, прежде чем он узнает, жив ли Джисон. Но он знал одно: он не сдвинется с места, пока не получит ответ. Минхо стоял у стеклянной двери, ведущей в реанимационный зал. Его тело дрожало, кровь всё ещё сочилась из ран на лице, из разбитой брови, из глубокого пореза на скуле. Он не чувствовал боли — только холод, который разливался где-то внутри, смешиваясь с адреналином. Он смотрел, как врачи и медсёстры суетятся вокруг Джисона, как они подключают его к аппаратам, как делают ему массаж сердца. Или только делают вид? Они двигались механически, их лица были напряжёнными, но в их глазах не было надежды. Только усталость. Минхо смотрел на их руки, которые двигались над телом Джисона, и чувствовал, как внутри него нарастает паника. Он смотрел, как они пытаются вернуть его к жизни, но их движения становились всё медленнее, всё более неуверенными. Он смотрел, как одна из медсестёр переглянулась с врачом и покачала головой. Он не знал, что это значит. Он не хотел знать. — Ещё, — прошептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Ещё один разряд. Пожалуйста. Ещё один. Но внутри него уже зарождалось что-то холодное, что-то, что он не мог контролировать. Это была не надежда. Это было знание, которое он отказывался принимать. Одна из медсестёр — та, что стояла ближе всех к двери, с тёмными кругами под глазами и дрожащими руками, — отступила на шаг от каталки и медленно, будто через силу, повернулась к нему. Она сделала шаг вперёд, её голос был тихим и дрожащим, но она заставила себя говорить: — Простите… но тот парень… он уже мёртв. Он мёртв уже часа три. Мы… мы пытались, но… ничего нельзя сделать. Минхо замер. Его дыхание остановилось. В его голове пронеслась тишина, такая громкая, что он не слышал больше ничего. Только её слова. Только холод. — Он… он не может быть мёртв, — сказал он, и его голос звучал тихо, почти беззвучно. — Он не может быть мёртв. Я слышал его дыхание. Я чувствовал его. Я… я разговаривал с ним. Он был жив. Медсестра смотрела на него с сочувствием, и в её глазах застыла та самая беспомощность, которая бывает только у людей, которые привыкли видеть смерть, но не привыкли видеть её так близко: — Я понимаю, вам тяжело это принять, но… мы проверили. Три часа назад. Его сердце перестало биться ещё до того, как вы приехали. Минхо смотрел на неё, и внутри него что-то оборвалось. Он не знал, что делать с этой информацией. Он не знал, как принять это. Он просто не мог. Он поднял руку, сжимающую пистолет, и выстрелил в пол. Звук выстрела разнёсся по коридору, как гром. Медсёстры вздрогнули, кто-то вскрикнул, но Минхо уже бежал. Он ворвался в реанимационный зал, его лицо было искажено отчаянием, его глаза горели безумным огнём. Он направил пистолет на врача, который стоял у каталки, и закричал: — РАЗРЯД ЕЩЁ! ПОВТОРЯЙ МАССАЖ! ДЕЛАЙ, ЧТО Я ГОВОРЮ! ОН НЕ МОЖЕТ УМЕРЕТЬ! ОН НЕ МОЖЕТ! Врач побледнел, но его руки не дрогнули. Он посмотрел на Минхо, затем на медсестёр, и тихо сказал: — Мы уже делали это. Три раза. Его сердце не реагирует. Он мёртв, Минхо. Но Минхо не слышал. Он подошёл ближе, его голос стал хриплым, разрывающимся: — ЕЩЁ ОДИН РАЗ! ДЕЛАЙ, Я СКАЗАЛ! ИЛИ Я УБЬЮ ТЕБЯ! Врач подчинился. Он положил ладони на грудь Джисона и начал снова делать массаж. Минхо стоял над ними, сжимая пистолет в дрожащей руке, и смотрел на безжизненное тело Джисона. Он видел его закрытые глаза, его бледное лицо, его синие пальцы, его неподвижную грудь, которая не поднималась. Он смотрел и чувствовал, как внутри него всё рушится. Он опустился на колени рядом с каталкой, уронил пистолет на пол и взял руку Джисона. Она была холодной. Такой холодной, что Минхо почувствовал, как холод проникает в его сердце. Он прижал её к своим губам и заплакал. Горячие слёзы, смешанные с кровью, падали на холодную кожу Джисона, растекаясь по ней тёплыми дорожками. Он рыдал, прижимая его руку к своей груди, и его голос был тихим, разбитым: — Я не успел… я обещал тебе… я обещал, что мы посмотрим на звёзды… я обещал… Медсёстры стояли вокруг, не решаясь подойти ближе. Они смотрели на него с сочувствием, с болью, с той тихой беспомощностью, которая бывает у людей, которые видят чужое горе, но не могут ничего изменить. Та самая медсестра подошла ближе, присела рядом с ним на корточки и тихо, почти шёпотом, сказала: — Я знаю, это трудно. Я знаю, что вы любили его. Но вы должны понять: его больше нет. Мы не можем вернуть его. Пожалуйста… позвольте нам помочь вам. Вы тоже ранены. Позвольте нам позаботиться о вас. Минхо смотрел на неё пустым взглядом. Он не видел её. Он видел только Джисона. Только его холодную руку, которую он всё ещё сжимал в своей. Он не мог отпустить. Он не мог принять это. Он просто сидел на полу реанимационного зала, сжимая руку мёртвого человека, и его тихие рыдания заполняли комнату, смешиваясь с запахом крови и лекарств. Минхо сидел на полу, прижимая к себе руку Джисона. Он не слышал медсестёр, не слышал врача, не слышал ничего, кроме собственного дыхания и тихого, непрерывного гула в ушах. Он смотрел на бледное, безжизненное лицо Джисона, и внутри него всё было пусто. Он сжимал его холодную руку, чувствуя, как ледяная кожа касается его пальцев, как она не отвечает на его прикосновения. И вдруг он почувствовал это. Едва заметное движение. Лёгкое, почти невесомое, как дрожь листа на ветру. Он замер на мгновение, не веря своим ощущениям. Он снова сжал руку Джисона — и почувствовал, как пальцы едва заметно, но отчётливо шевельнулись в ответ. Это было слабое, почти неуловимое движение, но оно было. — Врач! — закричал Минхо, и его голос сорвался, стал хриплым, почти нечеловеческим. — ОН ШЕВЕЛИТ ПАЛЬЦАМИ! ДЕЛАЙТЕ ВСЁ! ДЕЛАЙТЕ СЕЙЧАС ЖЕ! ОН ЖИВ! Врач с сомнением посмотрел на него, но в глазах Минхо было столько безумной, отчаянной веры, что он не решился спорить. Он подошёл к каталке и положил ладони на грудь Джисона. Минхо сжимал и разжимал его руку. Он тёр её, пытаясь согреть, пытаясь передать ему своё тепло, свою жизнь. Он чувствовал, как его собственное дыхание становится быстрее, как его сердце колотится о рёбра, как он сам готов умереть, только бы этот человек открыл глаза. — Ещё один разряд! — крикнул он врачу, и его голос был требовательным, почти истеричным. — Пожалуйста, ещё один! Врач подчинился. Разряд — и тело Джисона дёрнулось на каталке. Но экран оставался пустым. Минхо сжал зубы и снова закричал: — ЕЩЁ! Разряд. Ещё разряд. Каждый удар тока проходил через тело Джисона, но экран продолжал показывать прямую линию. Минхо не останавливался. Он сжимал руку Джисона, чувствуя, как его собственные слёзы падают на холодную кожу, как они смешиваются с кровью, которая всё ещё текла из его ран. — ЕЩЁ! И в этот момент экран моргнул. Сначала одна вспышка, затем другая. И на мониторе появилась та самая линия, которую Минхо ждал. Слабый, прерывистый сигнал, но он был. Пульс. Слабый, едва заметный, похожий на дрожь, но живой. — Есть пульс! — закричал врач, его голос был удивлённым, почти не верящим. — Есть пульс! Продолжайте! Медсёстры засуетились вокруг, подключая капельницы, проверяя аппараты. Врач склонился над Джисоном, слушая его дыхание, проверяя его пульс на шее. Его глаза расширились, когда он почувствовал слабое, но отчётливое биение. — Он тёплый, — прошептал врач, и в его голосе звучало искреннее удивление. — Он действительно тёплый. Это не ложный сигнал. Минхо стоял на коленях, чувствуя, как его руки дрожат, как всё его тело дрожит от напряжения, от надежды, от той невероятной, почти невозможной веры, которая только что воскресла в его груди. Он смотрел на монитор, на ту самую линию, которая теперь начинала становиться всё более ровной, всё более стабильной. Он сжимал руку Джисона и чувствовал, как она медленно, но верно начинает теплеть. — Живой, — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Ты живой. Ты меня слышишь? Ты живой! Он прижал руку Джисона к своей груди и закрыл глаза, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться в унисон с тем слабым, но стойким пульсом на экране. Он не знал, сколько ещё времени они будут бороться за его жизнь. Но он знал одно: он не отпустит его. Никогда. Когда монитор показал ровную, стабильную линию пульса, Минхо почувствовал, как из него выливаются последние силы. Он всё ещё стоял на коленях, прижимая руку Джисона к своей груди, но его дыхание стало прерывистым, а сознание начинало плыть. Вокруг него суетились врачи и медсёстры, но он не обращал на них внимания. Он смотрел только на Джисона — на его бледное лицо, на его закрытые глаза, на то, как его грудь теперь медленно, но верно поднималась и опускалась в такт с аппаратами. Одна из медсестёр подошла к нему и тихо коснулась его плеча. Её голос был мягким, но в нём слышалась тревога: — Минхо… вам тоже нужна помощь. У вас серьёзные раны, вы потеряли много крови. Позвольте нам обработать ваши раны. Если мы не остановим кровотечение, может начаться заражение крови. Минхо поднял на неё взгляд. Его лицо было залито кровью, один глаз почти не открывался, но в его взгляде всё ещё была та сталь, которая заставляла людей подчиняться. Он сжал руку Джисона ещё крепче, затем медленно отпустил её, чувствуя, как его пальцы с трудом разжимаются. — Только быстро, — сказал он, и его голос был хриплым, почти беззвучным, но в нём всё ещё слышалась команда. — Сделайте это быстро. Я не могу оставлять его надолго. Он перевёл взгляд на врача, который стоял у каталки, и его голос стал жёстче, несмотря на его состояние: — И запомните: пока я буду в операционной, вы сделаете так, чтобы в эту больницу не зашёл ни Бан Чан, ни Ли Чхансок. Ни под каким предлогом. Вы их не пустите. Скажите, что он в критическом состоянии, что его нельзя беспокоить, что он может умереть, если его побеспокоят. Делайте что хотите, но не пускайте их. Врач кивнул, его лицо было серьёзным: — Мы поняли. Мы сделаем всё, чтобы никто не вошёл. Минхо медленно поднялся на ноги, чувствуя, как мир начинает плыть перед его глазами. Он сделал шаг в сторону, но его ноги подкосились, и он чуть не упал. Его схватили под руки медсёстры, удерживая его, и повели в операционную. Он шёл, чувствуя, как каждая секунда становится всё тяжелее, как адреналин уходит, оставляя его тело пустым и беззащитным. Он слышал, как его дыхание становится прерывистым, как сердце начинает биться неровно, и в его голове проносилась только одна мысль: «Он жив. Он жив. Я спас его». Он вошёл в операционную, и последнее, что он увидел, прежде чем его сознание начало угасать, — это белый потолок, яркий свет ламп и лица медсестёр, которые склонялись над ним. Он попытался сказать что-то, но его голос не слушался. Он почувствовал, как его тело становится всё более тяжёлым, и провалился в темноту, чувствуя только одно: он сделал всё, что мог. Он спас Джисона. И сейчас он должен был выжить, чтобы увидеть, как тот откроет глаза.

***

Ли Чхансок вернулся в подвал через полтора часа. В руках он держал пакет с лекарствами, которые старик якобы срочно просил. Но когда он открыл дверь и увидел картину, его лицо стало холодным, как лёд. Старик сидел на стуле, его руки были связаны за спиной, а на лбу виднелась ссадина. Он выглядел измождённым и напуганным. Ли Чхансок остановился, его взгляд быстро обвёл комнату, затем остановился на пустой кушетке, где должен был лежать его сын. — Где он? — голос Ли Чхансока был тихим, но в нём слышалась та сталь, которая не оставляла места для вопросов. Старик поднял на него глаза, и его голос задрожал: — Он… он напал на меня, когда я собирал лекарства. Схватил меня, связал, вырубил меня чем-то по голове, а когда я очнулся… его уже не было. Я не знаю, куда он ушёл. Я не успел ничего сделать. Ли Чхансок смотрел на него несколько секунд. Его глаза сузились, и в них появился тот холодный, ледяной огонь, который старик видел только раз — когда он терял контроль над ситуацией. — Ты врёшь, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось что-то опасное. — Я знаю, что ты врёшь. Мой сын не мог так быстро прийти в себя и уйти, если бы ты не помог ему. Говори правду. Или я сделаю так, что ты не сможешь врать больше никогда. Старик смотрел на него, и в его глазах не было страха. Была только усталость. Он покачал головой: — Я не знаю, где он. Я не знаю, куда он пошёл. Может, он просто сбежал. Может, он захотел умереть. Но я не знаю больше, чем сказал. Ли Чхансок подошёл к нему, и его лицо было в нескольких сантиметрах от лица старика. Его голос стал тихим, почти шёпотом: — Ты либо говоришь мне, где он, либо я выстрелю в тебя. Старик молчал. Он опустил голову, и его дыхание стало ровным. Ли Чхансок вытащил пистолет, направил его в ногу старика и нажал на спусковой крючок. Глухой выстрел разнёсся по подвалу, и старик закричал от боли, его тело дёрнулось в стуле, но он не упал — верёвки держали его. Кровь начала заливать пол. — Где он? — спросил Ли Чхансок, и его голос был холодным, как лёд. — Не знаю, — прохрипел старик, его дыхание было прерывистым. — Не знаю. Второй выстрел. Вторая нога. Старик закричал, его голос стал хриплым, но он не сломался. Он смотрел на Ли Чхансока, и в его глазах была та самая твёрдость, которую он носил в себе все эти годы: — Ты можешь убить меня, Ли Чхансок. Но я не знаю, где он. Ли Чхансок стоял над ним, сжимая пистолет в руке, и в этот момент в его кармане зазвонил телефон. Он вытащил его, посмотрел на экран — Бан Чан. Он ответил, и его голос стал ровным, несмотря на гнев, который кипел внутри: — Слушаю. Голос Бан Чана был резким, почти истеричным: — Я только что приехал к тому дому. Его нет! Твоего сына нет! Джисон исчез! Он забрал его, я знаю! Это сделал твой сын! Я предупреждал тебя! Он труп, Ли Чхансок. Я найду его, и когда я его найду, я убью их обоих! И не пытайся меня остановить! Ли Чхансок сжал телефон в руке, и его голос стал холодным, почти безжизненным: — Ты не найдёшь его. Если ты прикоснёшься к нему, я убью тебя сам. Ты понял меня? Он — мой сын, и только я решаю, что с ним делать. Если ты тронешь его, я сделаю так, что ты пожалеешь, что родился на свет. На том конце повисла тишина, затем голос Бан Чана стал спокойнее, но в нём всё ещё звучала та сталь: — Тогда мы играем по моим правилам, Ли Чхансок. Я найду его. И если ты хочешь сохранить ему жизнь, ты сам приведешь его ко мне. Иначе… я уничтожу вас обоих. Ли Чхансок сбросил вызов, убрал телефон в карман и снова посмотрел на старика. Его голос был тихим, почти беззвучным: — Ты принёс мне много проблем, старик. Но я запомню твою ложь. И когда я найду его, я вернусь к тебе. Он развернулся и вышел из подвала гаража, оставляя старика одного — со связанными руками, с простреленными ногами и с надеждой, что Минхо успеет спасти Джисона до того, как его найдут. Ли Чхансок выехал на пустую ночную дорогу, его руки сжимали руль так сильно, что побелели костяшки. Он ехал быстро, почти бешено, и его лицо оставалось каменным, но внутри него бушевала буря. Он говорил вслух, обращаясь к пустоте, и его голос был хриплым, срывающимся от гнева и боли: — Твою ж мать, Минхо… что ты натворил? Что ты наделал? Где мне искать тебя? Жив ли ты вообще? Он ударил ладонью по рулю, и в его голосе послышалось отчаяние, смешанное с яростью: — Может быть, я должен был просто оставить тебя там? Отправить на растерзание Бан Чану? Пусть бы он разобрался с тобой, раз ты такой умный, раз ты решил, что можешь перечить мне! Он замолчал на мгновение, его дыхание стало тяжёлым: — Но ты мой сын, Минхо. Ты мой единственный сын. И как бы я ни был зол на тебя, я не могу позволить, чтобы кто-то убил тебя. Не могу позволить, чтобы они забрали единственного человека, который остался у меня. Ты идиот… идиот, который не слушает меня, который думает, что он умнее всех. Но ты мой идиот. Мой. Он сжал руль, и его голос стал тише, но в нём слышалась горечь: — Я предупреждал тебя. Я говорил тебе, что это плохо кончится. Я просил тебя не связываться с ним. А ты не послушал. Ты ослушался меня. И теперь я не знаю, где тебя искать. Я не знаю, куда ты поехал, кого ты ищешь, что ты задумал. Я не знаю, жив ли ты. Он сделал глубокий вдох, его глаза были прикованы к дороге, но его мысли были далеко: — Где мне искать тебя, Минхо? Где ты мог спрятаться? К кому ты мог побежать? Ты ведь не поехал к нему, нет? Ты не мог поехать к нему в таком состоянии? Ты ведь даже стоять не мог, когда я уходил. Ты не мог дойти до машины… Он снова ударил по рулю, и его голос стал резче: — Но ты всегда был упрямым. Ты всегда делал то, что хотел, несмотря ни на что. Ты не слушал меня, когда я говорил тебе не связываться с ним. Ты не слушал меня, когда я просил тебя остаться в стороне. Ты думал, что ты умнее меня. Думал, что ты сможешь спасти его. Он замолчал, и в его голосе появилась странная смесь гнева и боли: — Я ненавижу тебя за это, Минхо. Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня чувствовать этот страх. Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь меня слабым. Но я не могу позволить им убить тебя. Не могу. Потому что если тебя не станет… у меня не останется ничего. Он повернул руль, направляясь к центру города, и его голос стал тише, почти как шёпот: — Я найду тебя, Минхо. Даже если мне придётся обыскать весь город. Даже если мне придётся перевернуть каждую больницу, каждую улицу. Я найду тебя. И когда я найду тебя… я сделаю так, чтобы ты больше никогда не делал таких глупостей. Ты понял меня? Он ехал дальше, и его мысли были заняты одним: где искать сына, который ослушался его, но остался для него самым важным человеком в этом мире. Ли Чхансок остановил машину на пустынной улице, сжимая телефон в руке. Он набрал номер своего техника, который мог отследить любую из машин его семьи, и его голос был резким, нетерпеливым: — Ты отследил её? Где она? Техник ответил быстро, в его голосе слышалось напряжение: — Да, господин. Она стоит у больницы «Мёнджин» — частной клиники на окраине. Сигнал идёт оттуда. Машина не двигалась уже несколько часов. Есть признаки столкновения — что-то серьёзное. Ли Чхансок сбросил вызов, и его лицо стало холодным. Он знал, что это место — та самая больница, где лечат тех, кто не хочет, чтобы о них знали. И это могло значить только одно: его сын был там. Он завёл двигатель и направился к ней, его руки сжимали руль так, что побелели костяшки. Он не знал, что найдёт там — живого сына или его тело. Но он знал, что должен это увидеть.

***

А в то же время Бан Чан уже был в своей машине, его телефон гудел в руке. — Они в больнице, — сказал ему голос на том конце. — В частной клинике «Мёнджин». Твои люди подтвердили — Джисон был доставлен туда. Его привёз сын Ли Чхансока. Они оба там. Бан Чан сжал телефон в руке, его лицо исказилось от гнева: — Отлично. Я еду. Никому не уходить. Он выехал на ночную дорогу, и его мысли были заняты только одним: он должен найти их. Он должен уничтожить Джисона за то, что тот предал его, и он должен уничтожить Минхо за то, что тот посмел встать между ними. Он не остановится ни перед чем.

***

Они подъехали к больнице одновременно. Две чёрные машины остановились у входа, и двери открылись с глухим звуком. Ли Чхансок вышел первым, его руки сжимали пистолет, направленный вниз. Он был спокоен, но в его глазах горел холодный огонь. Бан Чан вышел из своей машины почти в тот же момент, его оружие было направлено прямо на Ли Чхансока. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не двигаясь. Ночной ветер шевелил их волосы, и в воздухе повисла та самая тишина, которая предшествует грозе. Бан Чан начал первым, его голос был резким: — Ты знал. Ты знал, что он устроит это. Ты мог остановить его, но ты позволил ему сделать это. И теперь ты приехал сюда, чтобы защитить его? Чтобы защитить предателя? Ли Чхансок смотрел на него без страха, его пистолет был опущен, но его рука была готова: — Я не позволю тебе тронуть моего сына. Что бы он ни сделал, это решать мне, а не тебе. Бан Чан усмехнулся, и его голос стал тише, почти вкрадчивым: — Твой сын украл мою собственность. Он вмешался в мои дела. Он осмелился забрать то, что мне принадлежит. Ты думаешь, я позволю этому просто так пройти? Ты думаешь, я позволю ему жить после того, что он сделал? Ли Чхансок сделал шаг вперёд, и его голос стал твёрже: — Если ты тронешь его, ты объявишь войну всей моей семье. Ты готов к этому? Ты готов потерять всё, что у тебя есть, из-за одного мальчишки? Бан Чан сжал пистолет, его глаза сузились: — Я уже потерял всё, когда он забрал его. Джисон был моим. Он принадлежал мне. И я не позволю никому, даже твоему сыну, забирать то, что моё. Ли Чхансок сделал ещё один шаг вперёд, его голос стал тише, но в нём слышалась сталь: — Мы можем решить это здесь и сейчас, Бан Чан. Но если мы начнём стрелять, кто-то из нас умрёт. Это тебе нужно? Ты готов умереть за мальчишку, который никогда не был твоим? Они стояли друг напротив друга, их оружие было направлено на противника, и тишина ночи заполняла всё вокруг. Никто из них не хотел уступать. Никто из них не хотел отступать. И только время показывало, кто первым опустит оружие. Они стояли друг напротив друга, сжимая оружие, готовые выстрелить в любой момент. Ночной ветер шевелил их волосы, и тишина между ними была плотной, почти осязаемой. Каждый из них ждал, когда другой моргнёт, сделает шаг, покажет слабость. Но никто не уступал. И вдруг дверь больницы распахнулась. Оттуда вышел мужчина в тёмной униформе — один из тех, кого Ли Чхансок нанял для охраны входа в больницу. Его лицо было бледным, а глаза — широко раскрытыми, как у человека, который видел что-то, что потрясло его до глубины души. — Господин Ли! — начал он, и его голос дрожал. — Мне нужно сообщить вам, что произошло. Это важно. Ли Чхансок опустил пистолет, но не убрал его. Он повернулся к охраннику, и его голос был резким, нетерпеливым: — Говори быстро. Что случилось? Охранник перевёл дыхание и начал говорить, его слова были торопливыми, как будто он боялся, что его прервут: — Ваш сын, Минхо… он приехал сюда несколько часов назад. Он был весь в крови, у него были ссадины по всему телу, осколки стекла в лице, левый глаз был залит кровью. Он нёс на спине того парня, Джисона. Он был полумёртв, господин. Мы не думали, что он вообще дойдёт. Он замолчал на мгновение, и его голос стал тише, почти благоговейным: — Но он держался. Он ворвался в приёмный покой, достал пистолет и угрожал медсёстрам, чтобы они немедленно спасли Джисона. Он заставил врачей делать массаж сердца… он не отходил от него ни на шаг. Ли Чхансок замер, его лицо оставалось каменным, но внутри него что-то дрогнуло. — Он нашёл его, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Он нашёл его и привёз сюда. Охранник кивнул и продолжил: — Но это ещё не всё. Джисон был мёртв, когда Минхо привёз его. Мы проверили. Его сердце не билось уже несколько часов. Врачи сказали, что шансов нет. Но Минхо не поверил. Он заставил их продолжать. Он сжимал его руку, говорил с ним… и Джисон ожил. В прямом смысле, господин. Его сердце начало биться. Врачи сказали, что это чудо. Если бы Минхо не привёз его и не заставил врачей продолжать… он бы точно умер. Ли Чхансок смотрел на охранника, и в его глазах появилась странная, почти нечитаемая тень. Он не говорил ни слова, но его дыхание стало глубже, ровнее. Затем он спросил, его голос был тихим, почти как шёпот: — А где сейчас Минхо? Что с ним? Охранник опустил взгляд, и его голос стал ещё тише: — Минхо тоже в реанимации, господин. Он попал в аварию по пути сюда. Машина врезалась в дерево. Он был в тяжёлом состоянии, когда его привезли. Он потерял много крови, у него были осколки стекла по всему телу, разбитое лицо… врачи говорят, что он как-то держался на ногах только благодаря адреналину. Он потерял сознание, когда его привели в операционную. Он сделал паузу, и его голос стал чуть увереннее: — Но он выживет, господин. Врачи сказали, что он будет жить. Ему потребуется время, чтобы восстановиться, но с ним всё будет хорошо. Ли Чхансок стоял молча, сжимая пистолет в руке. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри него бушевала буря. Он перевёл взгляд на Бан Чана, который стоял в нескольких шагах, тоже слушая этот рассказ. Глаза Бан Чана были холодными, его челюсть была сжата. — Ты слышал, — сказал Ли Чхансок, и его голос был ровным, но в нём слышалась та сталь, которая не гнётся. — Твой человек жив. Благодаря моему сыну. Он спас его, когда все говорили, что это невозможно. Ты всё ещё хочешь убить его? Бан Чан смотрел на него, и в его глазах горела ярость, но что-то дрогнуло в его выражении — недоверие, неуверенность, смешанная с гневом: — Это ничего не меняет. Он украл то, что принадлежит мне. Он вмешался в мои дела. Ли Чхансок сделал шаг к нему, и его голос стал тише, почти угрожающим: — Ты слышал, что он сделал? Он проехал полгорода, разбился в аварии, чуть не умер сам, но всё равно привёз его в больницу и заставил врачей бороться за его жизнь. Ты знаешь, что это значит? Это значит, что он готов умереть за него. И если ты попытаешься убить его, ты потеряешь не только его — ты потеряешь всё. Я не позволю тебе тронуть его. Если ты сделаешь хотя бы шаг в сторону реанимации, я убью тебя. Ты меня понял? Они стояли друг напротив друга, и тишина между ними стала ещё более плотной, ещё более опасной. Но в глазах Бан Чана впервые мелькнуло что-то, что можно было назвать сомнением. Он сжал пистолет, но не поднял его. Он просто смотрел на Ли Чхансока, и в его голове проносились мысли о том, что он только что услышал. О том, что его враг спас его самого — когда уже не было шансов. Ли Чхансок стоял неподвижно, его рука всё ещё сжимала пистолет, но он не поднимал его. Он ждал ответа Бан Чана, готовый к любому развитию событий. Но Бан Чан молчал. Он смотрел на Ли Чхансока, и в его глазах — впервые за всё время — мелькнуло что-то, что можно было назвать сомнением. Он сжал пистолет, но не поднял его. Затем медленно, почти с усилием, он опустил оружие и спрятал его в кобуру. — Ты хочешь знать мои условия? — сказал он, и его голос был тихим, но в нём всё ещё слышалась сталь. — Я скажу тебе их, Ли Чхансок. Но если ты не примешь их… я не остановлюсь. Ли Чхансок молчал, и Бан Чан продолжил: — Первое. Джисон остаётся жив. Но он больше никогда не вернётся в мой дом. Я не хочу видеть его, не хочу знать, что он существует. Если он появится на моей территории, я убью его без предупреждения. Ты понял? Ли Чхансок кивнул, и его голос был холодным: — Я принимаю это условие. Джисон не вернётся к тебе. Бан Чан усмехнулся, но в его глазах не было ни капли тепла: — Второе. Твой сын — Минхо — больше никогда не приблизится ко мне или к моим делам. Я не хочу видеть его, не хочу слышать о нём. Если он появится в моём поле зрения, я не буду спрашивать, почему. Я просто выстрелю. Это понятно? Ли Чхансок сжал челюсть, но его голос остался ровным: — Я позабочусь о том, чтобы он не приближался к тебе. Бан Чан сделал паузу, затем его голос стал тише, но от этого только жёстче: — И третье. Ты будешь должен мне. Навсегда. Если я позволю им обоим жить, ты должен будешь ответить на один мой звонок. В любое время. В любом месте. Без вопросов. Если я попрошу тебя о чём-то, ты сделаешь это. Потому что я сохранил им жизнь. Ты готов на это? Ли Чхансок смотрел на него долгую секунду. Его лицо оставалось каменным, но внутри него всё сжималось. Он знал, что это значит — быть должным Бан Чану. Это могло разрушить всё, что он строил. Но он также знал, что если он откажется, его сын умрёт. Или умрёт Джисон. И Минхо никогда не простит ему этого. — Я принимаю твои условия, — сказал он, и его голос был твёрдым, холодным. — Но запомни, Бан Чан: если ты попытаешься использовать это, чтобы разрушить мою семью, я уничтожу тебя. Ты меня понял? Бан Чан усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень почти удовлетворения: — Мы поняли друг друга, Ли Чхансок. Ты спас своего сына. А я — потерял своего. Но я сделаю вид, что я великодушен. Просто запомни: если ты нарушишь наши договорённости, я не буду предупреждать. Я просто приду и заберу то, что моё. Он развернулся и направился к своей машине, не оглядываясь. Его шаги были твёрдыми, уверенными, и Ли Чхансок смотрел ему вслед, сжимая пистолет в руке. Он знал, что эта битва была выиграна, но война — нет. Бан Чан уехал, и Ли Чхансок остался стоять перед больницей, чувствуя, как холодный ветер касается его лица. Он убрал пистолет в кобуру и повернулся к входу в больницу. Ему нужно было увидеть своего сына. И он должен был решить, как жить дальше с этим грузом. А внутри больницы, в палате интенсивной терапии, Минхо лежал без сознания, и его рука сжимала холодную руку Джисона, который тоже ещё не очнулся. Они лежали рядом, и их сердца бились в унисон, как у людей, которые пережили смерть и вернулись к жизни. Минхо открыл глаза. Сначала он не понял, где находится. Белый потолок, холодный свет ламп, тихий писк аппаратов. Тело болело — каждая клетка, каждая мышца. Он попытался пошевелиться, но боль в рёбрах пронзила его, заставив зашипеть. Он повернул голову и увидел отца. Ли Чхансок сидел на стуле рядом с его кроватью. Он не спал — его глаза были красными, лицо бледным, а на щеках — следы слёз, которые он не пытался скрыть. Минхо замер. Он никогда не видел отца таким. Он всегда был холодным, непроницаемым, как каменная маска. А сейчас перед ним сидел человек, который выглядел так, будто он потерял всё, но нашёл снова. — Отец? — голос Минхо был хриплым, почти беззвучным. — Ты… что случилось? Ли Чхансок поднял голову, и в его глазах мелькнула такая боль, что Минхо на мгновение забыл, как дышать. Отец сжал его руку, и его голос дрожал, срывался: — Ты — идиот, Минхо. Ты самый глупый, самый безрассудный идиот, которого я когда-либо знал. Ты чуть не умер. Ты чуть не оставил меня одного. Минхо смотрел на него, чувствуя, как внутри него разливается странное тепло. Он не знал, что сказать. Он никогда не видел отца таким — уязвимым, открытым, почти сломленным. — Я… я не хотел, чтобы ты волновался, — сказал он, и его голос звучал слабо, но в нём слышалась вина. — Я должен был спасти его. Я не мог оставить его там. Ли Чхансок закрыл глаза на мгновение, и когда он снова открыл их, в них была та самая сталь, но она была смягчена чем-то новым: — Я знаю. Я знаю, что ты должен был спасти его. Я слышал, что ты сделал. Как ты заставил врачей бороться за него. Как ты привёз его сюда, когда уже не было шансов. Я знаю, что ты готов был умереть за него. И я ненавижу тебя за это, Минхо. Потому что ты мог умереть. И я бы никогда не простил себе, если бы ты умер. Он сжал руку сына крепче, и его голос стал тихим, почти как шёпот: — Ты не знаешь, что я чувствовал, когда понял, что тебя нет. Когда я увидел того старика, когда я понял, что ты ушёл. Я думал, что потерял тебя навсегда. А потом я приехал сюда и увидел тебя — без сознания, в крови, с осколками стекла в лице. И я понял, что ты мог умереть. И я бы не выдержал этого. Минхо смотрел на отца, и его глаза начали застилать слёзы. Он не плакал много лет — он не позволял себе этого. Но сейчас, видя отца таким, он чувствовал, как внутри него что-то ломается: — Я не знал, что ты так переживаешь, — сказал он, и его голос срывался. — Я думал… я думал, что ты просто злишься на меня. Что ты не простишь меня за то, что я ослушался. Ли Чхансок покачал головой, и его голос стал мягче: — Я злился. Я был в ярости. Но я не мог позволить тебе умереть. Даже если ты ослушался меня. Даже если ты сделал всё, что я запрещал тебе. Ты — мой сын. Единственный, кто у меня есть. И если бы я потерял тебя… у меня ничего бы не осталось. Он замолчал на мгновение, затем его голос стал тише, почти как признание: — Я тоже когда-то любил. И я потерял её. Я не хочу, чтобы ты потерял его, как я потерял её. Я не хочу, чтобы ты носил эту боль всю жизнь, как я ношу её. Ты понял меня? Минхо смотрел на отца, и в его глазах стояли слёзы. Он не знал, что сказать. Он чувствовал, как внутри него разливается что-то новое — понимание, прощение, связь, которой не было раньше. — Спасибо, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Спасибо, что не позволил мне умереть. Ли Чхансок наклонился, его лоб коснулся лба сына, и в этой тишине они оба почувствовали то, что не могли выразить словами. Он отстранился и, снова сев ровно, его голос стал спокойным, но тёплым, как никогда раньше: — Теперь ты должен поправиться. Я сделаю всё, чтобы защитить вас обоих. Вы будете жить здесь, пока не поправитесь. Я найду способ сделать так, чтобы Бан Чан оставил вас в покое. Это всё, что я могу сделать. Остальное зависит от тебя. Он сжал руку Минхо и замолчал, глядя на него с той тихой гордостью, которую он никогда раньше не показывал. И Минхо, глядя на отца, чувствовал, как внутри него зажигается новая искра — искра надежды.

***

Прошло четыре дня. Четыре дня, которые растянулись в бесконечность для Минхо. Он лежал в палате интенсивной терапии, его тело медленно восстанавливалось — рёбра срастались, швы на лице заживали, левый глаз постепенно открывался, хотя мир в нём всё ещё был размытым. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал, глядя на кровать Джисона, которая стояла в соседней палате, отделённой стеклянной стеной. Он смотрел на него каждый день. Часами. Наблюдал, как мониторы показывают ровный пульс, как его грудь медленно поднимается и опускается в такт с дыхательным аппаратом. Он ждал. Он верил. Он не позволял себе сомневаться в том, что Джисон откроет глаза. На четвёртый день это случилось. Минхо сидел в кресле у своей кровати, когда услышал тихий, почти неслышный стон из соседней палаты. Он вскочил, не обращая внимания на боль в рёбрах, и подошёл к стеклянной стене. Джисон лежал на кровати, его голова слегка повернулась в сторону, глаза приоткрылись — слабо, с трудом, но он моргнул. Он был жив. Он проснулся. Минхо выбежал в коридор, и его голос разнёсся по этажу: — Врача! Срочно! Он очнулся! Через несколько минут врачи и медсёстры уже были в палате. Минхо стоял у входа, сжимая дверной косяк, и не мог оторвать взгляда от Джисона. Его сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его в горле. Врачи проверяли зрачки, слушали дыхание, задавали простые вопросы. Голос Джисона был хриплым, почти беззвучным, но он отвечал — коротко, отрывисто. Когда врачи вышли, Минхо медленно вошёл в палату. Он подошёл к кровати, чувствуя, как его руки дрожат. Он сел на стул рядом и посмотрел на Джисона, на его бледное лицо, на его глаза, которые теперь открыто смотрели на него. — Джисон, — сказал Минхо, и его голос дрожал от напряжения. — Ты как? Джисон попытался улыбнуться, но его лицо было слишком слабым для этого. Его голос был едва слышен, но он произнёс: — Я помню… я чувствовал твою руку. Минхо сжал его руку, и его голос стал тише, почти как шёпот: — Ты жив, Джисон. Я не позволил тебе умереть. И я буду рядом, пока ты не поправишься. Я никуда не уйду. Джисон смотрел на него, и в его глазах появлялись слёзы. Он слабо сжал руку Минхо в ответ и прошептал: — Я думал, что больше никогда тебя не увижу. Но ты пришёл, спасибо, Хо. Минхо наклонился, его лоб коснулся лба Джисона, и он закрыл глаза, чувствуя, как слёзы начинают застилать его взгляд: — Я всегда буду приходить. Ты понял? Я всегда буду приходить за тобой. Даже если весь мир будет против нас. Я приду. Потому что ты — единственный человек, ради которого я готов умереть. Джисон сжал его руку слабее, но его глаза были открытыми, и в них светилась такая благодарность, что Минхо почувствовал, как его сердце разрывается от боли и счастья одновременно. Они лежали в тишине, чувствуя, как их руки переплетены в едином жесте. Минхо смотрел на него, и внутри него разливалось что-то новое — тихое, тёплое, и он знал, что теперь они не будут бояться. Ничего. Никого. Потому что вместе они могли пережить всё.

***

Ли Чхансок вернулся в подвал, когда часы показывали почти полночь. Воздух в комнате был всё ещё спёртым, пахло кровью и старой пылью. Старик сидел на стуле, его ноги были перевязаны кое-как, но его лицо было спокойным, как у человека, который уже принял всё, что может случиться. Он поднял глаза на Ли Чхансока, но не сказал ни слова. Ли Чхансок остановился в дверях, и его лицо было серьёзным. Он молчал несколько секунд, затем жестом подозвал врача, который ждал в коридоре. Врач быстро обработал раны старика, наложил повязки, вколол обезболивающее и вышел, оставляя их наедине. Ли Чхансок сел напротив старика и посмотрел на него. Его голос звучал тихо, почти устало, но в нём не было той стали, которая обычно звучала в его речи: — Я должен извиниться перед тобой, старик. Ты был прав. Если бы я не отпустил Минхо, если бы я запретил ему идти, он бы решился на что-то другое. Он бы не остановился. Ты знал это. И ты рискнул своей жизнью, чтобы помочь ему. За это я тебе благодарен. Старик поднял на него глаза. Его голос был хриплым, но в нём звучала старая твёрдость: — Я не ожидал, что ты когда-нибудь скажешь мне это, Ли Чхансок. Ты не из тех, кто признаёт свои ошибки. Ли Чхансок усмехнулся — коротко, почти беззвучно: — Я не признаю ошибки. Я признаю, что ты был прав. Это не одно и то же. — он помолчал, затем его голос стал серьёзнее. — Ты не сможешь больше работать на меня. Ты знаешь это. Мой сын больше не привязан к тебе, и наши пути должны разойтись. Он достал из кармана конверт и положил его на стол перед стариком: — Я предоставлю тебе жильё и плату на жизнь. Этого хватит на долгие годы. Ты сможешь жить спокойно, не оглядываясь на нас. Ты заслужил это. Старик смотрел на конверт, затем медленно перевёл взгляд на Ли Чхансока: — Ты увольняешь меня? После всех этих лет? Ли Чхансок покачал головой: — Я не увольняю тебя. Я даю тебе свободу. Ты не должен больше подчиняться мне. Ты не должен рисковать своей жизнью ради моей семьи. Ты сделал это в последний раз. И я не могу позволить тебе снова оказаться в такой ситуации. Старик смотрел на него долгую секунду, затем его лицо смягчилось. В его глазах мелькнула та усталая, но тёплая улыбка, которую Ли Чхансок видел редко: — Ты изменился, Ли Чхансок. Возможно, это влияние твоего сына. Или, возможно, ты сам начал понимать, что в этой жизни есть вещи важнее, чем власть и контроль. Ли Чхансок не ответил, но его взгляд стал чуть мягче. Он поднялся, и его голос стал тише: — Ты свободен, старик. Ты можешь идти куда хочешь, делать что хочешь. Но если тебе понадобится помощь — ты знаешь, где меня найти. Старик смотрел ему вслед, когда тот повернулся и направился к выходу. Его голос догнал Ли Чхансока у двери: — Я рад, что я всё-таки увидел твою человеческую сторону. Даже если это заняло почти всю мою жизнь. Ли Чхансок остановился на мгновение, но не обернулся. Он вышел из подвала, оставляя старика одного — в тишине, с перевязанными ногами и с конвертом, который менял его жизнь. И в этой тишине старик закрыл глаза, чувствуя, как его сердце начинает биться ровнее, а на губах появляется та самая улыбка, которую он не показывал уже много лет: он был свободен. Впервые за свою жизнь.

***

Прошло ещё два дня. Ли Чхансок почти не спал — он сидел в своём кабинете, перебирая документы, которые могли бы дать Джисону новую жизнь. Он понимал, что решение, которое он принял, было не просто жестом доброй воли. Это был стратегический шаг, который должен был защитить его сына и сохранить хрупкое равновесие, установленное после той ночи. Он связался с адвокатами, подготовил бумаги, которые передавали официальную опеку над Джисоном от Бан Чана к нему. Это было сложно, почти невозможно, но Ли Чхансок знал, как играть по правилам, которые он сам устанавливал. В тот момент, когда он подписывал последний документ, его телефон зазвонил. Он поднял трубку и услышал голос медсестры: — Господин Ли, я должна сообщить вам, что Джисон очнулся. Он пришёл в себя несколько часов назад, его состояние стабильное. Врачи говорят, что он идёт на поправку. Ли Чхансок на мгновение замер, затем его голос стал спокойным, но в нём слышалось облегчение: — Я буду через час. Передайте ему, чтобы он не волновался. Он положил трубку, собрал документы в папку и направился к выходу. По дороге в больницу он думал о том, что сейчас скажет Джисону, как объяснит ему всё, что произошло. Он думал о том, как его сын, Минхо, будет счастлив, когда узнает, что Джисон останется с ними. И хотя Ли Чхансок не привык показывать свои чувства, внутри него росло что-то новое — надежда. Когда он вошёл в палату Джисона, тот уже сидел на кровати, опираясь на подушки. Его лицо было ещё бледным, но глаза уже были ясными. Он посмотрел на Ли Чхансока, и в его взгляде была настороженность, смешанная с удивлением. — Господин Ли, — сказал он тихо, и его голос был ещё слабым. — Вы… вы пришли? Ли Чхансок сел на стул рядом с кроватью и положил папку с документами на колени. Его голос был ровным, но в нём слышалась та спокойная уверенность, которую Джисон редко слышал от него: — Я пришёл, потому что у меня есть разговор к тебе. Ты, наверное, уже знаешь, что Бан Чан отказался от тебя. Он выставил условия, и я принял их. Ты не вернёшься в его дом. Ты никогда больше не будешь принадлежать ему. Джисон смотрел на него с недоверием, его голос дрогнул: — У меня нет денег. Нет дома. Ли Чхансок открыл папку и положил её перед Джисоном: — У тебя теперь есть я. Я оформил документы на твою опеку. Ты будешь жить в моём доме, Джисон. Ты станешь частью нашей семьи. Не как слуга, не как приёмный сын, которого терпят. Как полноценный член семьи. Ты понял меня? Джисон смотрел на документы, затем на Ли Чхансока, и в его глазах появились слёзы. Он не мог поверить в то, что слышал: — Вы… вы серьёзно? Вы хотите, чтобы я жил с вами? После всего, что произошло? Ли Чхансок кивнул, и его голос стал тише, почти мягче: — Я не хочу, чтобы мой сын потерял тебя. Я не хочу, чтобы ты страдал. И я не хочу, чтобы ты жил в страхе. Ты заслуживаешь шанса на нормальную жизнь. И я дам тебе этот шанс. Но ты должен обещать мне одно: ты будешь беречь моего сына. Ты будешь заботиться о нём так же, как он заботится о тебе. Ты согласен? Джисон смотрел на него долгую секунду, и его голос дрожал, когда он ответил: — Я согласен. Я буду беречь его. Я обещаю. Ли Чхансок закрыл папку, и его лицо оставалось спокойным, но внутри него зарождалось что-то новое: тихое, почти тёплое чувство, которое он не испытывал много лет. И он знал, что этот разговор стал началом чего-то нового для всех них. Джисон смотрел на документы, которые Ли Чхансок положил перед ним, и чувствовал, как внутри него поднимается волна облегчения, смешанная с благодарностью. Но в его голове уже зарождался вопрос, который он боялся задать, но который не давал ему покоя. Он поднял глаза на Ли Чхансока, и его голос звучал тихо, почти робко: — Господин Ли… я могу задать вам один вопрос? Это… немного неловко, но я должен знать. Ли Чхансок кивнул, его лицо оставалось спокойным: — Спрашивай. Я отвечу честно. Джисон сделал глубокий вдох, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее: — Я хочу знать… если я буду жить с вами, если я стану частью вашей семьи… я смогу… в будущем… выйти замуж за Минхо? Я имею в виду, официально. Как супруги. Ли Чхансок на мгновение замер. Его глаза слегка расширились, но затем он усмехнулся — почти беззвучно, но тепло. Он посмотрел на Джисона, и его голос стал мягче, чем когда-либо: — Ты боишься, что я буду против? Джисон опустил взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть: — Я просто… я не хочу, чтобы вы считали, что я использую вашу доброту, чтобы быть с ним. Я люблю его. Я хочу быть с ним. Но я не знаю, как это работает в вашем мире, с вашими правилами, с вашей семьёй. Ли Чхансок молчал несколько секунд, затем его голос стал серьёзным, но в нём звучало что-то новое: — Джисон, послушай меня. Ты не родная кровь для нас. Ты не брат Минхо. Эта опека — лишь формальность, чтобы защитить тебя, дать тебе документы, имя, место в этом мире. Но это не делает вас родственниками. Если вы захотите пожениться — я не буду против. Я никогда не буду против. Ты сделал моего сына счастливым. Ты спас ему жизнь так же, как он спас твою. И если он захочет быть с тобой, я благословлю вас. Это понятно? Джисон смотрел на него, чувствуя, как слёзы начинают застилать его взгляд. Его голос дрожал, когда он сказал: — Спасибо. Спасибо вам… я не знаю, что сказать. Я никогда не думал, что услышу это. Ли Чхансок наклонился, и его голос стал тихим, почти как обещание: — Теперь ты часть нашей семьи, Джисон. И я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Вместе с моим сыном. Ты заслуживаешь этого. Вы оба заслуживаете этого. Запомни это. Я всегда поддержу вас. Если я не поддерживаю, значит, я не смогу уважать то, что между вами существует. А я уважаю это. Джисон смотрел на Ли Чхансока, и внутри него разливалось что-то новое — надежда, которая зарождалась в его сердце. Он знал, что теперь у него есть дом. Он знал, что у него есть семья. И он знал, что он сможет быть с Минхо — официально, открыто, без страха. И это было самым большим подарком, который он когда-либо получал. Прошло ещё несколько дней. Минхо восстанавливался быстрее, чем ожидали врачи — его молодой организм справлялся с травмами, а желание поскорее встать на ноги и увидеть Джисона придавало ему сил. Он уже мог ходить, опираясь на трость, и его лицо почти зажило — швы сняли, и только лёгкие розовые шрамы напоминали о той ночи. Джисон тоже шёл на поправку. Он был слабее, его тело ещё помнило боль, но он мог сидеть, говорить, улыбаться. И эта улыбка стала для Минхо самым важным лекарством. Когда Ли Чхансок зашёл в палату Минхо и сообщил ему, что Джисон будет жить с ними, что он официально оформил опеку, Минхо замер. Он смотрел на отца широко раскрытыми глазами, не веря своим ушам. — Ты… ты серьёзно? — спросил он, его голос дрожал. — Он будет жить с нами? Навсегда? Ли Чхансок кивнул, и в его глазах мелькнула та редкая, почти тёплая искра: — Да. Он будет жить с нами. Он станет частью нашей семьи. И я хочу, чтобы ты знал: я не против того, чтобы вы были вместе. Я дал ему своё благословение. Минхо смотрел на отца, и его глаза наполнились слезами. Он не мог поверить в то, что слышал. Он встал, забыв о боли в рёбрах, и обнял отца — крепко, как никогда раньше: — Спасибо. Спасибо тебе, отец. Я… я не знаю, что сказать. Ли Чхансок обнял его в ответ, и его голос стал мягче: — Ты уже сказал всё, что нужно. Теперь ты должен поправиться. Вы оба должны поправиться.

***

Прошло ещё две недели, и их выписали. Минхо вышел из больницы, опираясь на трость, а Джисон шёл рядом, опираясь на его плечо. Они были слабыми, но они были вместе. Ли Чхансок ждал их у выхода, и его лицо было спокойным, но в глазах светилась та самая гордость, которую он никогда не показывал раньше. Они поехали домой. В дом Ли Чхансока. Теперь это был их дом. Когда машина остановилась у ворот, Минхо помог Джисону выйти и повёл его к входу. Они шли медленно, но уверенно, и Джисон чувствовал, как его сердце наполняется теплом. Дом был большим, светлым, и в нём было всё, что нужно для жизни. Комната, которую Ли Чхансок приготовил для Джисона, оказалась рядом с комнатой Минхо — он сделал это специально. Джисон вошёл в неё и почувствовал, как внутри него разливается странное спокойствие. Он смотрел на удобную кровать, на высокие окна, на светлые стены, и думал о том, что теперь у него есть место, где он может быть собой.

***

Прошло несколько месяцев. Джисон привык к новой жизни. Он привык к дому, к атмосфере, к тому, что его уважали и принимали. Ли Чхансок относился к нему с той холодной заботой, которую он редко показывал, но Джисон чувствовал её в каждом жесте, в каждом взгляде. Минхо был рядом каждый день. Они гуляли по саду, сидели на террасе, смотрели на закаты, и Джисон чувствовал, что его сердце наполняется чем-то новым — чем-то, чего он никогда не испытывал раньше. Он понял, что нашёл своё счастье. Иногда оно не чувство, не место, не вещь. Иногда счастье — это человек. Человек, который смотрит на тебя так, будто ты — центр его мира. Человек, который держит тебя за руку, даже когда ничего не говорит. Человек, который рискнул своей жизнью, чтобы спасти тебя. И этим человеком был Минхо. Они вышли на крышу особняка Ли. Ночь была тихой и прозрачной, как хрусталь. Ветер едва касался их лиц, и воздух был наполнен свежестью, которой так не хватало в стенах больницы. Минхо привёл Джисона сюда, чтобы показать ему то, что он обещал — звёзды, которые он хотел показать именно с этой крыши. В центре террасы стоял старый, но ухоженный телескоп, который Минхо настроил заранее. Он подошёл к телескопу, поправил линзу, затем отступил в сторону, уступая место Джисону. — Иди сюда. Я хочу, чтобы ты увидел это. Джисон подошёл, прильнул к окуляру, и его дыхание перехватило. Он видел звёзды — не просто точки на небе, а целые скопления, мерцающие, глубокие, живые. Он видел их так близко, что казалось, будто можно протянуть руку и коснуться их. Он оторвался от телескопа и повернулся к Минхо, и его голос был наполнен восхищением: — Это невероятно. Я никогда не видел их такими. Минхо смотрел на него, и его улыбка была мягкой, почти задумчивой. Он подошёл ближе и положил руку на плечо Джисона: — Знаешь, почему эти звёзды не погасли? Джисон на секунду задумался, затем ответил, его голос звучал уверенно, но просто: — Это вселенная. Она существует сама по себе. Звёзды не гаснут, потому что они — часть бесконечности, что за вопрос? Минхо усмехнулся, качая головой, и его голос стал мягче, почти как шёпот: — Не-а, неверно. Звёзды не погасли не потому, что ты остался жив. Потому что ты сейчас стоишь здесь, на этой крыше, и смотришь на них. Это благодаря нам. Благодаря тому, что мы не сдались. Джисон смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. — Ты прав. Это не просто звёзды. Это наши звезды. Они не погаснут, потому что мы смотрим на них вместе. Минхо сжал его руку, и они стояли на крыше, глядя на бесконечное небо, которое теперь принадлежало им. Их звёзды, их ночь, их жизнь. И в этой тишине, под мерцанием далёких миров, они поняли, что нашли своё место в этой Вселенной. Место, которое было только их. И они знали, что никогда не отпустят друг друга. Это и были их «звезды, которые не погасли»