Звезды, которые не погасли.

Два дня. Два дня, которые растянулись в бесконечность. Минхо сидит на полу у двери своей комнаты, прислонившись спиной к холодному дереву. Он не ел, не спал, не разговаривал с отцом. Он просто сидит и смотрит в одну точку, и в голове его — только один образ, одно лицо, которое он не может выбросить. Он слышал, как отец снова вошёл в дом, как он говорил по телефону, как его голос звучал ровно и холодно. Но Минхо не выходил из комнаты. Он не мог заставить себя встать, не мог заставить себя поесть, не мог заставить себя думать о чём-то, кроме Джисона. Он пытался вспомнить его лицо — не разбитое, не залитое кровью, а то, каким он был в ту ночь на крыше. Тёплое, улыбающееся. Его глаза, которые смотрели на звёзды, на город, на него. И внутри Минхо что-то рвалось, что-то, что он не мог контролировать.

***

А в это время в кабинете Ли Чхансока раздаётся телефонный звонок. Он берёт трубку, слушает короткие гудки, затем голос Бан Чана — спокойный, ровный, как будто ничего не произошло: — Слушаю. Ли Чхансок сидит за столом, его лицо остаётся непроницаемым. Он не здоровается, не тратит время на пустые слова. Его голос звучит холодно и требовательно: — Что ты сделал с Джисоном, когда мы уехали? Ты ушёл? Отправил его в больницу? На том конце повисает тишина. Короткая, но такая, что в ней слышно дыхание Бан Чана. Затем его голос — почти насмешливый, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который знает, что его слова будут неприятны: — Он остался лежать там. Ли Чхансок на мгновение замирает. Его пальцы сжимаются на ручке кресла. — В гараже? — переспрашивает он, и в его голосе появляется едва заметная сталь. — Ты оставил его там? Он не в больнице? — Зачем мне больница? — голос Бан Чана становится вкрадчивым, почти мягким, но в этой мягкости — холод, который не тает. — Он не достоин больниц. Он предал меня. Он предал моё доверие. Он связался с твоим сыном, зная, что это запрещено. Он не заслуживает того, чтобы я тратил на него деньги или время. Ли Чхансок сжимает челюсть. Он не повышает голоса, но его тон становится жёстче, холоднее: — Ты понимаешь, что если он умрёт, это будет проблемой для нас? Ты не можешь просто оставить человека умирать в гараже. Это не просто наказание. Это — труп, который будет лежать на нашей территории. И если кто-то найдёт его, это будут вопросы, на которые у нас нет ответов. Бан Чан усмехается. Коротко, без тепла: — Я не дурак. Я пришёл позже. Он был ещё жив. Я отправил его в старый дом, подальше от глаз. Там он может лежать и думать о том, что он сделал. Если выживет — я решу, что с ним делать дальше. Если нет… — он замолкает на мгновение, затем его голос становится почти безразличным, — значит, он не был достаточно силён, чтобы выжить в этом мире. Ли Чхансок молчит несколько секунд. Внутри него — холодная тишина, и только одна мысль пульсирует в голове: «Мой сын сойдёт с ума, если узнает об этом. Он не простит мне, если я позволю ему умереть». — Я хочу, чтобы он остался жив, — говорит он наконец, и его голос становится твёрже. — Не ради него. Ради моего сына. Если он умрёт, Минхо никогда не простит меня. А мне нужен наследник, который будет слушаться, а не враг внутри моего дома. Бан Чан долго молчит. Затем его голос становится спокойным, почти довольным: — Я позволю ему выжить. Но он должен запомнить этот урок. На всю жизнь. И когда он поправится… я решу, что с ним делать дальше. Если твой сын будет умным, он не попытается найти его. Если он не будет умным… я убью его сам. И ты даже не узнаешь. Ли Чхансок не отвечает. Он сбрасывает звонок и смотрит в окно, на дом напротив. В его голове — только одна мысль: он должен следить за Минхо. И он должен быть готов ко всему. Минхо сидит на подоконнике, глядя на запертое окно. Его взгляд скользит по металлическим решёткам, которые появились вчера вечером, когда отец решил, что простой охраны недостаточно. Он провёл пальцами по холодным прутьям и усмехнулся — безрадостно, горько. — Умно, — сказал он пустоте комнаты. — Теперь даже не вылезешь. Но я не сдамся. Он спрыгнул с подоконника и подошёл к двери. За ней — охрана. Двое. Огромные, молчаливые, с каменными лицами. Они не реагировали на его попытки заговорить, не отвечали на вопросы, не меняли выражения лица. Но Минхо не сдавался. Он начал с малого: — Слушайте, — сказал он, приоткрыв дверь и выглянув в щёлку. — У меня есть деньги. Много. Вы можете уйти, и я скажу отцу, что вы уснули. Или что я сбежал через окно. Вам не будет ничего за это, а я — я просто выйду и вернусь через несколько часов. Он даже не узнает. Охранник слева — огромный, с квадратной челюстью — бросил на него короткий взгляд и ответил ровным, безэмоциональным голосом: — Если ты выйдешь, хозяин убьёт нас. Мы не можем рисковать. Минхо попытался зайти с другой стороны: — Я защищу вас. Я скажу, что это я вас заставил, что я угрожал. Он не тронет вас. Он не станет убивать людей, которые просто подчинились его сыну. Охранник справа усмехнулся. Коротко, почти беззвучно: — Мы знаем твоего отца. Он убьёт нас, даже если ты скажешь, что это была твоя идея. Так что сиди в комнате, парень. Без обид. Минхо сжал зубы и закрыл дверь. Он отошёл в центр комнаты, несколько раз прошёлся по кругу, затем его взгляд упал на тяжёлый деревянный стул. Он схватил его и с размаху ударил им о дверь. Грохот разнёсся по коридору. Он снова ударил. Ещё раз. Дверь не поддалась. Он бросил стул и замер, тяжело дыша. — Откройте, — сказал он тихо, но в его голосе слышалась сталь. — Откройте, или я сломаю дверь вместе с вами. Охрана за дверью молчала. Минхо снова схватил стул и ударил ещё раз. На этот раз дверь дрогнула, но не открылась. Тогда он отшвырнул стул в сторону, подошёл к двери и начал бить по ней кулаками. Он бил до тех пор, пока костяшки не покраснели, не покрылись ссадинами, не начали кровоточить. А когда дверь не поддалась, он отступил на шаг и просто стоял, глядя на неё. Охрана не входила. Они ждали. Минхо слышал их дыхание, чувствовал их присутствие, и это бесило его больше, чем сама дверь. Он снова подошёл к двери и ударил по ней ногой — с силой, с яростью, вкладывая в этот удар всю свою боль, весь страх за Джисона. — Откройте, я сказал! — заорал он, но его голос сорвался, стал хриплым. — Вы не имеете права держать меня здесь! Снаружи раздался голос — спокойный, ровный, тот же охранник слева: — Мы выполняем приказ. Мы не хотим делать тебе больно, Минхо. Но если ты продолжишь, нам придётся войти и остановить тебя. Минхо замер на мгновение. Затем он тихо, почти беззвучно сказал: — Тогда входите и остановите меня. Посмотрим, кто из нас кого. Охрана вошла. Минхо успел сделать шаг вперёд — и тут же его встретил удар. Тяжёлая рука опустилась на его плечо, пытаясь прижать его к полу, но Минхо вывернулся, ударил локтем в лицо охраннику и попытался проскользнуть мимо. Его схватили за руку, дернули назад, и он упал на спину, ударившись головой о стену. Он не сдавался. Он поднялся, снова попытался прорваться, но его схватили за плечи и прижали к стене. — Отпустите меня! — закричал он, брыкаясь, пытаясь освободиться. — Он убьёт его! Он убьёт его, если я не приду! Охранник стоял перед ним, тяжело дыша, и его лицо было серьёзным, почти сочувствующим: — Он уже мог умереть. Ты ничем не поможешь, Минхо. Будь умнее. Не заставляй нас делать то, что мы не хотим делать. Минхо замер на мгновение, затем его плечи опустились. Он прислонился головой к стене и закрыл глаза. Внутри него — тишина, холодная и пустая, как пустая комната. Он простоял так несколько минут. Затем медленно подошёл к кровати и сел на край, глядя в стену. Синяки на рёбрах начали болеть, но он не замечал их. В его голове — только одна мысль: «Если я не могу выйти через дверь и не могу через окно, значит, я должен придумать что-то другое. Я не остановлюсь. Я не сдамся. Я найду способ.» Он опустил голову, чувствуя, как усталость начинает накатывать, но в его сознании уже зарождался новый план — тихий, медленный, но неизбежный. И он знал, что не остановится, пока не вытащит Джисона оттуда, где бы он ни был. Минхо стоял у двери, прислушиваясь к дыханию охранников за ней. Он знал, что они не уйдут, не ослабят хватку, не дадут ему даже шагу ступить за порог. Но именно сейчас, в этой тишине, он понял — его тело должно стать инструментом. Единственным способом вырваться наружу. Он подошёл к стене, где валялся сломанный стул, поднял один из его обломков и, задержав дыхание, со всей силы ударил себя в бок, в рёбра — так, чтобы не повредить внутренности, но оставить огромный, налитый кровью синяк. Он ударил ещё раз по плечу, затем оцарапал лицо о край стола, содрав кожу до крови. В глазах потемнело от боли, но он не остановился. Он знал, что это единственный путь. Затем Минхо упал на пол. Он закричал — громко, надрывно, так, чтобы голос разнёсся по всему дому: — ПОМОГИТЕ! ОНИ МЕНЯ БЬЮТ! ПОЖАЛУЙСТА, КТО-НИБУДЬ! Он бился на полу, хрипел, схватившись за живот, катался по деревянному полу, создавая шум. Охрана за дверью переглянулась — они не трогали его, но его крик звучал так убедительно, что даже они на мгновение засомневались. Через несколько секунд в коридоре послышались тяжёлые, быстрые шаги. Дверь распахнулась, и Ли Чхансок ворвался внутрь, его лицо было напряжённым, холодным, но в глазах мелькнула тень беспокойства. Он остановился на пороге, осматривая комнату: разбитая дверь, разбросанные обломки стула, и Минхо — на полу, скорчившись, сжимающий живот, с разбитым лицом и кровоподтёками на теле. — Что случилось? — голос отца звучал резко, с металлом. Он перевёл взгляд на охранников, которые стояли у стены, растерянно глядя на происходящее. — Что вы с ним сделали?! Охранники переглянулись. Один из них попытался что-то сказать: — Мы… мы не трогали его, господин. Мы только удерживали его, он ударил нас в ответ, но мы не били его так сильно… — Я не просил вас калечить его! — рявкнул Ли Чхансок, но его взгляд оставался холодным, изучающим. Он подошёл ближе к Минхо, который лежал на полу, тяжело дыша, его лицо было искажено от «боли». Минхо открыл глаза, он посмотрел на отца снизу вверх, и его голос звучал почти как стон, прерывистый и дрожащий: — Они… они повалили меня… ударили ногами, по ребрам… я думал… я думал, что умру… Ли Чхансок присел рядом, его взгляд снова стал холодным, но он не мог не заметить синяки и кровь на лице сына. Он перевёл взгляд на охранников, и его голос стал ледяным: — Вы оба уволены. Сейчас же. Убирайтесь с глаз моих. Охранники опустили головы и быстро покинули комнату. Ли Чхансок повернулся обратно к Минхо, который продолжал лежать, изображая слабость и боль. Отец наклонился к нему, его лицо было близко, и в его голосе теперь слышалась сталь, но не та, что была раньше: — Ты слышишь меня, Минхо? Минхо закашлялся, притворно схватившись за бок: — Да… я слышу. Я прошу… я хочу к врачу. К нашему врачу. Ты знаешь… тому старику, который всегда лечил нас, когда мы болели. Пожалуйста… мне нужен врач. Ли Чхансок смотрел на него несколько мгновений, его глаза сузились. Он знал, что этот врач был не просто врачом — он был тем, кто мог бы помочь Минхо в его планах. Но лицо Минхо было настолько измученным, а его голос звучал так слабо, что отец не мог отказать. — Хорошо, — ответил он с неохотой, поднимаясь. — Я вызову его. Но если ты думаешь, что этот спектакль поможет тебе сбежать, ты ошибаешься. Я приставлю к тебе другую охрану, и они не будут такими снисходительными, как эти. Минхо не ответил. Он просто закрыл глаза, чувствуя, как внутри него начинает зарождаться надежда. Его план сработал. Он знал, что этот старик — его единственный шанс узнать, где держат Джисона. Он должен был до него добраться. И он знал, что сделает это, даже если для этого придётся притворяться до конца. Ли Чхансок шёл впереди, его шаги были тяжёлыми, уверенными. Он не оборачивался, но Минхо чувствовал его взгляд, направленный в спину, даже когда они спускались в подвал. Свет тусклых ламп падал на стены, покрытые старой краской, и воздух становился прохладнее с каждым шагом. Минхо едва заметно прихрамывал — часть его «ран» была настоящей, часть притворной, но он знал: отец не должен заподозрить обман. Они вошли в небольшую комнату, где их уже ждал старый врач. Он сидел за столом, перебирая какие-то склянки, но при виде Ли Чхансока поднялся и слегка поклонился. Ли Чхансок остановился у входа, скрестил руки на груди и холодно посмотрел на старика. — Знаешь, зачем я привёл его к тебе? — спросил он, и его голос был ровным, как лезвие. Старик кивнул, не поднимая глаз. — Он сидит здесь, молчит и не отвечает ни на один твой вопрос. — продолжал Ли Чхансок, делая шаг вперёд. — Я знаю, что ты знаешь его, знаешь, что он твой друг. Но имей в виду: если я узнаю, что вы общаетесь о чём-то, кроме его здоровья, — ты труп. Как бы полезен ты ни был для нашей семьи. Старик снова кивнул, его лицо оставалось спокойным. — Я понимаю, господин Ли. Ли Чхансок отошёл к стене и сел на деревянный стул, сложив руки на коленях. Он не собирался уходить. Минхо, лежа на кушетке, смотрел в потолок, чувствуя, как его надежда медленно угасает. Он думал, что отец оставит их наедине, что у него будет хотя бы минута, чтобы спросить, знает ли старик что-то о Джисоне. Но Ли Чхансок сидел рядом, не сводя с него глаз, как коршун, готовый наброситься при первой ошибке. Старик осмотрел его синяки, покачал головой, и его руки двигались профессионально, осторожно. Он нанёс мазь на ссадины, проверил рёбра, приложил холодный компресс к опухшей скуле. Всё это время Минхо молчал, но его взгляд был устремлён на старика. Он ждал момента. Когда старик наклонился ближе, чтобы зафиксировать бинт на его руке, Минхо быстро и незаметно подмигнул ему — единственным глазом, который не был заплывшим. Коротко, почти незаметно. Старик замер на мгновение, затем его лицо дрогнуло, но он быстро взял себя в руки и кивнул. Он выпрямился, отошёл к столу, и внезапно его голос стал громким, тревожным: — Ли Чхансок! Срочно! — он развернулся к нему, и его лицо было напряжённым. — Ещё немного, и ваш сын может умереть. У него внутреннее кровотечение, я чувствую это по пульсу. Мне нужны лекарства. Срочно. Я не могу ждать. Он подбежал к столу и быстро написал список — несколько названий, которые звучали убедительно, но Минхо знал, что половина из них была просто для отвода глаз. — Вот здесь, — старик протянул лист Ли Чхансоку. — Это нужно привезти прямо сейчас. Через час может быть поздно. Ли Чхансок взял список, прочитал названия, и его лицо стало мрачным. Он перевёл взгляд с бумаги на старика, затем на Минхо, который лежал на кушетке и тяжело дышал, притворяясь почти без сознания. — Я должен ехать сам? — спросил Ли Чхансок, но в его голосе уже звучала неуверенность. — Только вы, — твёрдо сказал старик. — Другие не знают, где это находится, и аптека уже закрыта. Я знаю, что это далеко, но без этих лекарств он не выживет. Ли Чхансок сжал список, его глаза потемнели от гнева, но он ничего не сказал. Он швырнул бумагу в карман и развернулся к двери. Перед тем как выйти, он бросил последний взгляд на сына, затем на старика, его голос был холоден: — Я вернусь через час. Если выйду и узнаю, что ты просто использовал меня, чтобы остаться с ним наедине… — он не закончил фразу. Он просто вышел, и его шаги стихли в коридоре. Старик выждал несколько секунд, затем подошёл к двери и прислушался. Шаги отца стихли, затем раздался звук открывающейся двери, и тишина. Он обернулся к Минхо и тихо, почти беззвучно произнёс: — У нас есть время до того, как он вернётся. Ты должен был спросить меня, что случилось с твоим другом. Давай, быстро. Минхо вскочил с кушетки, его лицо было серьёзным, и в его глазах зажглась искра надежды. Он схватил старика за плечи и зашептал: — Я должен знать, где Джисон. Он жив? Ты знаешь, где он? Ты должен помочь мне. Старик выждал ещё несколько секунд, прислушиваясь к тишине за дверью. Затем он медленно повернулся к Минхо и сел напротив него на деревянный табурет, положив руки на колени. Его лицо было серьёзным, почти печальным. — Ты должен знать, Минхо, — начал он тихо, — я рискую своей жизнью, помогая тебе. Я знаю твоего отца. Я знаю, что он сделает со мной, если узнает, что я помог тебе. Но я также знаю, что ты не из тех, кто сдаётся. Ты как тот старый дуб за домом — гнёшься, но не ломаешься. Минхо сжал его руку и посмотрел прямо в глаза: — Спасибо, старик. Я никогда не забуду этого. Но ты должен понять: я не могу позволить себе думать о последствиях сейчас. Единственное, что имеет значение, — это Джисон. Скажи мне, ты знаешь, где он? Ты слышал что-то? Старик вздохнул, провёл ладонью по лицу и посмотрел на Минхо с грустью: — Я знаю, где он. Я слышал разговоры. Бан Чан отвёз его в старый дом на окраине города. Тот самый, что стоит у заброшенного завода. Я слышал, как он говорил об этом по телефону. Он не собирался его убивать, но он и не собирался его лечить. Он хотел, чтобы он лежал там и думал о том, что он натворил. Минхо встал, чувствуя, как внутри всё холодеет: — Я должен идти к нему. Сейчас же. Старик схватил его за руку и притянул обратно на место. — Ты не можешь идти в таком состоянии. Посмотри на себя. Ты едва стоишь на ногах. У тебя синяки, порезы, а ты хочешь идти через полгорода? — его голос стал строже. — Ты не доберёшься. А если и доберёшься, ты не сможешь ему помочь. Он лежит там, слабый и беззащитный, а Бан Чан может в любой момент вернуться туда и закончить то, что начал. Если ты придёшь сейчас, он может просто пристрелить вас обоих. Минхо сжал кулаки, чувствуя, как внутри него закипает ярость, но он знал, что старик прав. Он не мог идти таким. Ему нужен был план. И он должен был придумать его быстро. — У меня есть меньше часа, — сказал он, и его голос звучал ровно, но в нём была сталь. — Мой отец вернётся через час. У меня есть только этот час, чтобы что-то придумать. Старик посмотрел на него, затем медленно встал и подошёл к столу. Он взял лист бумаги и начал писать что-то. Через несколько секунд он обернулся и протянул Минхо записку: — Я могу дать тебе адрес. И я могу сказать тебе, что у этого дома есть подвал с отдельным входом. Если ты сможешь пробраться туда через заднюю стену, ты сможешь его найти. Минхо взял бумагу, сжал её в руке и посмотрел на старика: — А как же я? Я не могу идти сейчас. Я просто развалюсь на полпути. Старик вздохнул и подошёл к шкафу, достал небольшой пакет с лекарствами: — Это сильные обезболивающие. Они дадут тебе энергию на несколько часов. Но предупреждаю: они не вылечат тебя. Они просто дадут тебе время. После этого ты упадёшь, и, возможно, не поднимешься. Ты готов к этому? Минхо взял пакет, задержал его в руке и посмотрел на старика: — Я готов. Если это единственный способ спасти его, я готов. Старик сжал его плечо и сказал с тихой грустью: — Тогда иди. И не оглядывайся. Я прикрою тебя, сколько смогу. Но знай: если твой отец узнает об этом, меня не будет в живых к тому времени, как ты вернёшься. Минхо сжал его руку, не сказав ни слова, и быстро вышел из подвала, оставляя старика одного в тусклом свете лампы. У него было меньше часа. И он знал, что это может быть последнее, что он делает в своей жизни. Минхо уже взялся за ручку двери, когда голос старика догнал его — тихий, но требовательный: — Минхо, стой! Вернись на секунду. Минхо обернулся, и в глазах его мелькнула тень нетерпения, но он вернулся. Старик подошёл ближе, положил руку ему на плечо и заговорил быстро, чётко, словно диктовал завещание: — Слушай меня внимательно. Если твой отец вернётся раньше, чем ты успеешь, а тебя не будет здесь, я свяжу себя и притворюсь, что ты отключил меня. Я скажу, что ты напал на меня, пока я собирал лекарства. Я скажу ему, что ты был как бешеный, что я не смог тебя остановить, что ты убежал — наверное, к врагу. Я скажу ему, что ты вырубил меня, — он сделал паузу, глядя Минхо в глаза, — и я скажу ему, что не знаю, куда ты пошёл. Он будет злиться, он будет искать тебя по всему городу, но у тебя будет время. У тебя будет этот шанс. Минхо перехватил руку старика и сжал её, чувствуя, как внутри него поднимается волна благодарности, смешанная с тяжестью: — А если он не поверит? Если он поймёт, что ты прикрываешь меня? Старик усмехнулся — коротко, почти беззвучно: — Я старый и седой, Минхо. Я умею врать даже лучше, чем ты. Скажу, что ты был слишком быстрым, что я не успел схватить тебя. Он не сможет проверить. Время будет на твоей стороне. Он отпустил руку Минхо и отступил на шаг: — Я свяжу себя как следует, по-настоящему, чтобы он даже не сомневался. Когда он войдёт и увидит это, он подумает, что ты напал на меня в панике. Я вживую повторю ему ту же историю, что сказал тебе. Твоё дело — добежать до него и вытащить его. А моё дело — выиграть тебе это время. Минхо смотрел на старика, и в его глазах мелькнула тень, которую он не мог скрыть: — Ты рискуешь своей жизнью, старик. Старик пожал плечами, и в его голосе послышалась лёгкая усталость, но в ней не было страха: — Я уже прожил свою жизнь, Минхо. А ты — ты только начал жить. Ты должен попытаться. Даже если не получится — попробуй. Удачи тебе. Иди. Быстро. Минхо развернулся и выбежал из подвала. В руке он сжимал пакет с лекарствами, а в голове — адрес, который он запомнил наизусть. Он знал, что время идёт. И он знал, что старик сейчас свяжет себя и будет ждать, притворяясь, что его отключили. Он знал, что у него есть всего несколько часов, чтобы спасти Джисона. И он знал, что назад дороги нет.