Петля неиделального самоубийства

/19 июня, поздравьте Дазая с днём рождения/.

***

5:20 PM. Бар Lupin. Дазай моргает. В ушах ещё звенит чужой смех, в горле — привкус виски. Он только что рассказывал Оде очередную байку про идеальное двойное самоубийство. Ода хмыкал, поправлял галстук — левый край чуть выше — и говорил своё коронное: "Ты неисправим, Дазай". Всё как обычно. А потом телефон вибрирует. Ода смотрит на экран. Лицо каменеет. — Мори, — говорит он коротко. — Я разберусь. Дазай не успевает ответить. Не успевает даже подумать. Ода уже встаёт, накидывает пальто. — Одасаку? — Дазай сам не понимает, почему голос дрогнул. Ода оборачивается у двери. Улыбается ему. Устало, но тепло. — Стань тем, кто спасает людей, Дазай. Хорошо? Дверь скрипит. Он уходит. Дальше — как в тумане. Дазай почему-то идёт следом. Почему? Он сам не знает. Ноги несут. Интуиция? Предчувствие? Склад на окраине. Он врывается туда, когда уже поздно. Запах пороха бьёт в нос. Жид Андре стоит над телом. Пистолет в руке ещё дымится. А на грязном бетонном полу — Ода. Он ещё дышит. Хрипло, булькающе. Кровь течёт изо рта, пропитывает рубашку, растекается лужей. Глаза смотрят в потолок. Невидящие. Дазай падает на колени. Слышит свой собственный вдох — рваный, чужой. — Ода... Одасаку? Ода поворачивает голову. Медленно. Очень медленно. Находит его взглядом. В глазах — узнавание. И что-то ещё. Облегчение? Губы шевелятся. Без звука. Дазай читает по ним: "Прости". А потом взгляд Оды стекленеет. Просто так. Как выключатель. Был человек — и нет человека. Дазай трясёт его за плечи. Кричит что-то. Кажется, имя. Кажется, много раз. Руки по локоть в крови. Тёплой. Она ещё тёплая. Жид что-то говорит. Дазай не слышит. Мир сузился до точки. До тела на полу. Он прижимает Оду к себе. Зарывается лицом ему в волосы. Пахнет табаком и порохом. — Нет, — шепчет Дазай. — Нет, нет, нет. Ты же... ты должен был... Должен был что? Жить? Написать книгу? Спасать людей? А он лежит. Молчит. В эту секунду Дазай Осаму, демон Портовой Мафии, впервые в жизни хочет сдохнуть не красиво. А просто. Быстро. Вместе. Он тянется к пистолету Жида. И мир моргает.

***

5:20 PM. Бар Lupin. Запах дешёвого виски, сигаретного дыма и полироли для дерева. Трещина на потолке — третья слева от лампы — напоминает перевёрнутую букву "人". Дазай открывает глаза. Перед ним — Ода. Живой. Поправляет галстук. Левый край чуть выше. — Ты неисправим, Дазай, — говорит он и хмыкает. У Дазая на руках всё ещё кровь. Он опускает взгляд. Рук нет. Крови нет. Костюм чистый. Только в горле стоит привкус железа. И в ушах — эхо последнего хрипа. Телефон на столе вибрирует. Дазай смотрит на Оду. На живого, тёплого, настоящего Оду. И впервые за восемнадцать лет ему становится страшно. — Одасаку, — говорит он. Голос чужой. — Не бери трубку.

***

5:20 PM. Бар Lupin. Запах дешёвого виски, сигаретного дыма и полироли для дерева. Трещина на потолке — третья слева от лампы — напоминает перевёрнутую букву "人". Дазай Осаму открывает глаза. Он не вздрагивает. Не вскакивает. Просто моргает один раз, очень медленно, и выдыхает сквозь зубы. В двенадцатый раз. Часы на стене тикают. Секундная стрелка дёргается, как припадочная. Пять... шесть... семь секунд. Сейчас дверь скрипнет. Скрип. — Опаздываете, Одасаку, — говорит Дазай, не оборачиваясь. Голос ровный. Скучающий. — На семь секунд. Ода Сакуносукэ замирает в дверях. Потом хмыкает и проходит к их обычному столику у стены. — Ты сегодня какой-то... предсказуемый. «Если бы ты знал.» Дазай подпирает щёку ладонью и смотрит, как Ода садится. Как поправляет галстук. Всегда одним и тем же движением, левый край чуть выше. Как кладёт руки на стол. Как бармен, не спрашивая, уже тянется за бутылкой. Всё по сценарию. Всегда по одному и тому же проклятому сценарию. — Анго задерживается, — говорит Ода. — У него отчёт. — На семнадцать минут, — кивает Дазай. — Он придёт в 5:37, скажет "Извините за опоздание" и закажет виски без льда. Как всегда. Ода смотрит на него долго. Пристально. — Ты сегодня пил до нас? «Если бы. Трезвая голова — худшее наказание в этом дне.» — Просто настроение хорошее, — Дазай растягивает губы в улыбке. Отработанной. Номер двенадцать. — Предчувствие. В 5:29 завибрирует его телефон. Звонок от Мори. "Дазай. У нас проблема. Мимик." В 5:31 Ода встанет. "Я разберусь." В 5:32 он уйдёт. Навсегда. У Дазая есть три минуты до звонка. Три минуты до точки невозврата. В прошлый раз он попробовал разбить телефон. В позапрошлый — запер Оду в туалете. В позапозапрошлый — рассказал ему всё. Про петлю. Про смерть. Про то, как он держал его тело на складе и слушал, как из Оды уходит жизнь вместе с кровью. Ода тогда посмотрел на него как на сумасшедшего и всё равно ушёл. Потому что "Спасать людей — это то, ради чего я живу, Дазай". Эта фраза выжжена у Дазая на подкорке. Он слышит её во сне. Наяву. Сейчас услышит снова, через одиннадцать минут. Дверь снова скрипит. Рано. На восемь минут раньше. Анго Сакагучи. Бледный, с папкой под мышкой. Он не садится. Смотрит на Дазая с каким-то странным, почти испуганным выражением. — Дазай, — говорит он. — Почему ты... Телефон в кармане Дазая вибрирует. 5:29. Он не смотрит на экран. Он смотрит на Анго. На то, как у того дёргается веко. Впервые. Этого не было в прошлых одиннадцати разах. — ...почему ты заказал виски? — заканчивает Анго тихо. — Ты никогда не пьёшь первым. На столе перед Дазаем стоит нетронутый стакан виски. Со льдом. Он его не заказывал. Лёд тает. Одна капля срывается и бежит по стенке стакана вниз. Как слеза. Телефон продолжает вибрировать в кармане. Настойчиво. Требовательно. А Ода уже тянется к своему пальто.