Love Rock + Cars

      Шум за длинным деревянным столом стоял оглушительный — тот самый классический итальянский хаос, где все говорят одновременно, перебивая друг друга, смеются, тянутся через весь стол за фокаччей и активно жестикулируют, рискуя опрокинуть бокалы с кьянти. Дамиано сидел, откинувшись на спинку массивного стула, и крутил в пальцах пустой бокал. Он вдруг поймал себя на неожиданной мысли: он отдыхает. Ещё пару лет назад, на пике своей одержимости успехом, он бежал от этих затянутых, громких семейных посиделок как от чумы, предпочитая стерильные ВИП-комнаты римских клубов. А сейчас, с гудящей после похмелья головой и выжженной пустотой внутри, это шумное застолье казалось ему единственным безопасным местом на земле.              Его мать, Роза, оживлённо обсуждала что-то с невестой старшего брата. Сам Якопо то и дело подливал вино в бокал Пьетро — крёстного отца Дамиано. Для среднестатистического итальянца padrino — это далеко не просто человек, который когда-то держал тебя над купелью. Это второй отец, безоговорочный авторитет, тот, к кому придёшь за советом, когда не можешь пойти к родному; чьи двери всегда открыты, а за столом всегда стоит лишний прибор. Семья Пьетро была для Дамиано продолжением его собственной. Роза, Якопо, Пьетро. Рядом скучала Далия — угловатая школьница от первого брака крёстного, не выпускающая из рук вилку. И Ингрид. Вторая жена Пьетро была высокой, статной норвежкой, чья нордическая сдержанность за эти годы немного смягчилась под натиском итальянского темперамента мужа.              А вот неизвестной переменной за этим столом была её дочь.              Дамиано перевёл взгляд на Полин. Она практически никогда не пересекалась с ним на таких ужинах — то ли графики ни разу не совпали, то ли, наблюдая за ней сейчас, он склонялся именно к этому, она была максимально далека от долгих итальянских посиделок. Тарелку с пастой Полин опустошила за немыслимые три минуты. Никакого смакования, никаких бесед о текстуре соуса — чистый, механический акт: заправить организм углеводами и двигаться дальше. А теперь она сидела с откровенно скучающим видом, руки спрятаны под столом, плечи чуть ссутулены, взгляд опущен. Точь-в-точь нерадивая студентка, которая под партой сверяется со шпаргалкой.              — Тут не ловит, убери телефон, — строго прозвучал голос Ингрид.              Полин мгновенно вскинула голову. Пальцы под столом замерли.              — В смысле не ловит? — глаза возмущённо сузились. — Вообще?! А вай-фай?              — Мы в горах, — Дамиано чуть наклонился к ней, с лёгкой усмешкой подливая масла в огонь. — Вообще. Ни вышек, ни кабеля.              Полин метнула в него взгляд, которым можно было резать лёд, но Ингрид не дала ей перехватить инициативу.              — Побудь немного за столом с семьёй! — продолжила мать с тем универсальным упрёком, который звучит одинаково обидно на любом языке. — И так тебя без этого вонючего масла и грязи, без этой коробки в руках не увидишь. Выключись хоть на вечер.              Полин упрямо сжала челюсти. В её глазах мелькнуло холодное бешенство заводского гонщика, которого только что отчитали, как подростка. Но спорить не стала — телефон из-под стола всё же вытащила и с тихим стуком положила экраном вниз рядом с пустой тарелкой.              — Прекрасно… — процедила она сквозь зубы, гипнотизируя чёрный экран.              — Не то слово, — Дамиано сделал неспешный глоток кьянти, с почти садистским удовольствием наблюдая за её мучениями. — Ни звонков пиарщиков, ни менеджеров, ни уведомлений. Кайф.              Она смерила его тяжёлым колючим взглядом, но промолчала. Разговор за столом снова набрал обороты, темы сменяли друг друга с пулемётной скоростью — от цен на недвижимость до грядущего фестиваля. А потом Якопо переключился на Полин.              — Слушай, я же читал новости, — брат оперся локтями о стол, дружелюбно улыбаясь. — Lancia делает громкий камбэк. Вы сейчас из каждого утюга. Как вас там окрестили в La Gazzetta? «Золотой экипаж»?              Полин натянула на лицо дежурную, вежливую полуулыбку. Дамиано слишком хорошо знал это выражение — сам надевал такую непроницаемую маску сотни раз перед журналистами. Он почти услышал, как в её голове щёлкнул тумблер корпоративной этики, и приготовился слушать заученные фразы про возрождение легенды, но воздух над столом вдруг потяжелел.              Он перевёл взгляд на Ингрид. Норвежка замерла, спина вытянулась в струну, рука с бокалом воды застыла на полпути.              — Камбэк, — повторила Ингрид негромко, и в этом слове было больше льда, чем во всех заснеженных вершинах за окном. — Её отец тоже делал камбэк. Каждый сезон. До последнего.              За столом будто выключили звук.              Пьетро едва заметно вздохнул и мягко, успокаивающе провёл широкой ладонью по плечу жены. Полин не отвела взгляд — встретила материнский холодным, абсолютно непробиваемым упрямством, и только костяшки сжатого под столом кулака побелели. Дамиано не любил вникать в чужие семейные драмы, но даже он почувствовал это глухое, осязаемое напряжение — и зацепил то единственное слово, которое здесь явно было запретным.              Пьетро, как истинный дипломат застолья, тактично и громко перевёл разговор на предстоящий ремонт крыши в шале. Кутерьма возобновилась, похоронив под собой этот секундный провал в холодную войну.              Полин шумно, с лёгким присвистом выдохнула и склонилась к столу, пряча лицо в тени от люстры.              — Чё, прям совсем не ловит? — донёсся до Дамиано её напряжённый, отрывистый шёпот.              Он достал смартфон.              — У тебя какой оператор? — так же тихо спросил он, не глядя на неё, делая вид, что увлечён пастой.              — WindTre. Ещё с той деревни внизу по нулям. Глухо.              — А у меня Vodafone. — Он нажал блокировку и показал ей экран, укрыв ладонью от остальных. В углу сиротливо мерцал один штрих связи. — Одна палка. Но стабильно пробивается только на террасе.              Полин повернула к нему голову. От семейного напряжения на лице не осталось и следа — Дамиано увидел только острую, почти хищную потребность вернуться в свой рабочий ритм. Она не попросила. Она уже встала.              — Покажешь. Мне позвонить нужно, — сказала Полин. Не вопрос.       

***

      Терраса встретила их колючим, пробирающим до костей холодом. Дамиано стоял у деревянных перил, глубоко затягиваясь сигаретой; красный огонёк тлел в сгущающихся сумерках, сизый дым мешался с морозным паром изо рта. Пальцы, держащие сигарету, мелко подрагивали — не от холода. Внутренний карман куртки неприятно припекал, и он старался об этом не думать. Свободной рукой он машинально поправил намотанный на шею толстый шерстяной шарф — её шарф, тот самый, который он так и не вернул с того идиотского сугроба. От шерсти всё ещё едва уловимо тянуло чем-то чужим и тёплым.              Чуть поодаль, кутаясь в пальто, Полин расхаживала с его телефоном у уха. Связь то и дело прерывалась, заставляя её замирать. Из динамика доносился искажённый расстоянием, взволнованный мужской голос.              — Ну у нас же связь, amore, видишь, — с лёгкой усмешкой протянула она. — Боже, ты не представляешь, как ты меня обрадовал сейчас.              Дамиано выпустил струю дыма в темнеющее небо. Слово «amore» неприятно резнуло по слуху.              Полин вряд ли была в его вкусе — слишком колючая, слишком зацикленная на своей орбите, напрочь лишённая той мягкой, податливой лести, которой его окружали круглосуточно. Но именно эта её ненаигранная невосприимчивость к его статусу царапала эго. Он привык получать желаемое по щелчку пальцев, и где-то в глубине хотел, чтобы здесь, вдали от камер, её ледяная броня дала трещину — просто чтобы поставить мысленную галочку. Перспектива переспать с падчерицей собственного крёстного казалась ему скорее пикантным логистическим препятствием, чем моральной дилеммой.              Видимо, поэтому чужое «amore» так его укололо. Не потому, что он к ней что-то почувствовал — ещё пару часов назад в замёрзшем Урусе он искренне считал её невыносимой занудой. Всё было прозаичнее и жальче. Мир прямо сейчас вращался не вокруг него. Её внимание безраздельно доставалось кому-то невидимому на том конце провода, а он, фронтмен, собирающий стадионы, был сейчас не более чем удобной подставкой с работающей сим-картой. Дамиано поймал эту мелочную, капризную обиду — и устыдился её прежде, чем успел раздуть. Маленькая победа — его психолог назвал бы это именно так — на вкус всё равно отдавала сигаретным пеплом.              — Да хоть ручной обезьянкой, — фыркнула Полин в трубку, выслушав очередную тираду. — Я понимаю, что для тебя это кошмар, но разве ты не рад спасти любимую из беды под названием «итальянский обед»?              Она звонко рассмеялась, машинально сделав глубокий вдох…              И смех резко оборвался.              Ледяной горный воздух, втянутый в грудь, сработал как спусковой крючок. Полин согнулась пополам, заходясь в тяжёлом, надрывном кашле. Звук был страшным — сухим, свистящим, идущим откуда-то из самой глубины, словно внутри неё с треском рвался брезент. Дамиано не понял, что её скрутило, но инстинктивно отбросил сигарету и шагнул к ней.              — Эй, дыши, — он жёстко перехватил её за локоть, не давая осесть на холодный пол, чувствуя, как мелко и часто содрогается тело под плотной тканью. Она махнула свободной рукой — мол, контролирую, — сбросила звонок и тяжело оперлась о перила. Лицо побледнело, на глазах выступили слёзы от физического напряжения.              Спустя долгую минуту приступ отступил. Полин вытерла рот тыльной стороной ладони, шумно втянула воздух сквозь зубы и кивнула на дымящийся в снегу окурок.              — Вторая? — хрипло спросила она.              Дамиано неопределённо пожал плечами. Вообще-то третья, но кто считает.              Она смерила его усталым, но проницательным взглядом.              — Ты вообще в курсе, что такое ожог лёгких, дружище? — Полин усмехнулась, хотя голос ещё сипел. — Нет? Ну ничего. Покури ещё пару лет и узнаешь. — Она кивнула на сигарету так, будто та была личным врагом. — Каждый твой вдох сейчас — это маленький такой подарок себе на будущее. А потом в один прекрасный день делаешь шаг на мороз, и тебя складывает пополам вот так. И никакие твои миллионы уже не разложат обратно.              Она говорила это зло, почти с вызовом — не жалуясь, а тыча его носом. Свою травму она швыряла ему в лицо как доказательство, что за всё приходится платить телом.              Дамиано забрал у неё аппарат, спрятал в карман. В голове со скрежетом провернулись шестерёнки. Ожог лёгких. Он был бесконечно далёк от автоспорта; «травмы гонщиков» жили у него где-то в плоскости переломов и сотрясений, и от слова «ожог» воображение услужливо нарисовало что-то непоправимое, выжженное изнутри дотла. Этот приступ выглядел так, будто внутри неё и впрямь что-то сломалось навсегда. А она ещё и рвётся обратно — туда, где любой ледяной вдох на спецучастке может снова сложить её пополам.              Вопросов было больше, чем ответов. Почему девушка, выглядящая как модель, говорит о своём здоровье с такой циничной обречённостью? И почему так рвётся обратно, зная цену? Это была не просто «работа» и не просто «amore». Это было что-то болезненное, почти фанатичное — и именно поэтому притягивало взгляд.              Телефон в его кармане истошно завибрировал. Дамиано вернул его ей. Тот же номер. Полин закатила глаза и сбросила. Через секунду — снова. Сбросила опять. На третий раз, тяжело вздохнув и пробормотав ругательство, всё-таки провела пальцем по экрану.              — Не истери, Лори, — устало произнесла она.              Дамиано невольно нарисовал себе этого «Лори». Судя по тому, как непробиваемая ледяная девчонка осаживала его одним «не истери», парень на том конце был классическим южанином — смуглый, чернявый, излишне громкий, до краёв набитый итальянской экспрессией, отчаянно жестикулирующий свободной рукой.              — Просто резко вдохнула горный воздух, — отбивалась Полин от града вопросов. — Эээ… Да.              Она замялась, слушая, и Дамиано заметил, как она вдруг отвела глаза — впервые за вечер растеряв всю свою бронебойную дерзость.              — Ладно, нет. Ну я её забыла… Ладно, не хотела брать! — Она снова закатила глаза, теряя терпение от чужого напора. — Ой, всё, достал. Чао, аморе, жду не дождусь увидеть твою смазливую физиономию в Турине. Пооокаа!              Из динамика ещё доносилось эмоциональное, возмущённое причитание, но Полин безжалостно нажала на отбой и протянула телефон Дамиано.              — Я так понимаю, ледяная королева не выдержала итальянского тепла и ретируется? — спросил он, пытаясь вернуть прежний насмешливый тон, чтобы скрыть замешательство.              — Ага, работа зовёт. — Полин поправила воротник, возвращая себе привычный собранно-отстранённый вид.       — Ммм… Смотри не сдохни там, — буркнул он. Без участия, скорее чтоб закрыть тему. — На своём Монако.       — Не сдохну. FIA допустила. — Полин пожала плечами. — Лёгкие чистые.       — Что?       — Кто.       — Ну ты сказала — «FIA допустила». — Он скривился. — Это вообще кто? Доктор твой?       Полин коротко, удивлённо хмыкнула — будто только что вспомнила, что говорит с человеком, для которого «FIA» звучит как название бренда сумок.       — Что-то вроде. Те, кто решает, пустить меня к машине или нет.       — И пустили.       — И пустили.       — Идиоты, — заключил Дамиано и отвернулся к вершинам.       И, к собственному раздражению, поймал себя на том, что хмыкнул вместе с ней.              Работа. Завтра вечером у него тоже была «работа» — закрытый корпоратив в честь совершеннолетия дочки промышленного магната в Милане. Полчаса на сцене, фальшивые улыбки, фото с разбалованной малолеткой и гонорар с шестью нулями, большая часть которого привычно уйдёт лейблу. Глядя, с каким нетерпением Полин готова сбежать обратно в свой адреналиновый ад, к своему «amore», Дамиано поймал себя на неожиданной мысли. Видит бог, он бы с огромным удовольствием застрял здесь, на этом промёрзшем балконе, ещё на пару дней. И поменял бы оператора на WindTre, чтобы чёртова Клаудия при всём желании не смогла до него дозвониться.              Ну или хотя бы вернул бы то время, когда сам горел так же ярко.