Сыграй на моих венах

Особняк семьи Матвеевых стоял в стороне от остальных домов элитного посёлка, всем своим видом показывая, что жители данного особняка гостей не желают, — мрачный, словно сошедший со страниц готического романа. Три этажа тёмно-серого кирпича, стрельчатые окна с частыми переплётами, острые шпили башенок по углам. Плющ оплетал восточное крыло, запуская свои цепкие побеги в щели каменной кладки, будто пытался забраться внутрь и удушить дом изнутри. Сад вокруг особняка давно одичал — садовника выгнали месяц назад, когда он имел неосторожность сделать замечание младшей дочери хозяина. Та запустила ему в голову садовым гномом и велела убираться. С тех пор розы никто не подрезал, и их шипастые ветви тянулись к окнам, царапая стёкла по ночам.Внутри особняк производил впечатление одновременно роскошное и гнетущее. Холл встречал гостей полом из чёрного мрамора с белыми прожилками, отполированным до зеркального блеска. Над головой, на высоте двух этажей, висела массивная хрустальная люстра — она подрагивала каждый раз, когда в западном крыле что-то с грохотом падало на пол. Стены холла украшали портреты семьи в тяжёлых золочёных рамах: покойная Матвеева в жемчужном колье, трое детей на фоне камина, сам хозяин дома в деловом костюме, с лицом человека, который не прощает ошибок. Ни одной фотографии — только масло, холст и ощущение, что нарисованные глаза следят за каждым, кто входит.В гостиной семьи ожидали старшие дети Матвеевых. Ирина, двадцатипятилетняя брюнетка с карими глазами, в которых плескалась скука пополам с природной цепкостью, закинула ногу на ногу и лениво рассматривала своё отражение в тёмном экране телефона. Её волосы, чёрные как смоль, были уложены в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Острые скулы, тонкий нос с едва заметной горбинкой, родинка над верхней губой — она знала себе цену и пользовалась этим без зазрения совести, не влюбляясь, не привязываясь, оставляя после себя шлейф разбитых надежд и чужих нервов. — Как думаешь, сможет Варя его за две недели выкинуть? — произнесла она наконец, нарушая тишину, и её голос прозвучал так, словно она сообщала прогноз погоды. — Я смотрела портфолио, парень бывший военный, нервы должны быть железные. Дмитрий сидел в кресле напротив, поджав под себя ногу, и задумчиво перебирал струны старой акустической гитары. Его пальцы были унизаны серебряными кольцами, из-под задравшихся рукавов чёрной толстовки виднелись татуировки — рукава, набитые от запястий до плеч. На шее билась жилка, прямо под чернильным изображением ворона, клюющего глазницу черепа. Ему было двадцать два, и природа наделила его внешностью, которая нравилась и женщинам, и мужчинам: высокие скулы, мягкая линия подбородка, тёмные глаза, в которых редко появлялась улыбка. И самая главная татуировка была прямо в середине груди, цифры «366», год когда умерла мать, был високосным.  — Ты слишком оптимистична, против Вари ни один военный не выдержит, — отозвался он негромко, не поднимая глаз от грифа. — Полторы. Она в ударе в этом месяце, отец же вновь пытался её на пары пихнуть и машину забрал. — Ой, да ладно, бывали периоды и хуже, её пятнадцать лет уже не переплюнуть, тем более то, как она отметила день рождения. Дима хмыкнул тихо, убирая гитару в сторону и откидываясь на диван. Приход в семью нового человека всегда приносил с собой тяжёлую атмосферу, в этой семье все привыкли не доверять никому, даже внутри семьи, а тут совершенно новый и чужой человек, хоть и был человек отправлен через знакомых. — Интересно, что этот чел сделал Саше такого, что он его на такую казнь отправил, — Дима ухмыльнулся и, поднявшись, положил гитару на диван. Ухмылка была кривоватой, но в глазах мелькнуло что-то острое, готовое защищаться. Ирина поднялась следом, одёрнула край шёлкового халата и подошла к окну. Снаружи медленно накрапывал дождь. Небо над особняком было свинцовым, низким, словно давило на крышу, заставляя стропила тихо поскрипывать. Эти трое привыкли быть всегда друг за друга, так что, несмотря на все шутки, проверку они собирались устроить доскональную, ведь Варя была единственным человеком, за которого они готовы были рискнуть всем. — Ладно, — сказала она, не оборачиваясь. — Слушай меня, Дима. Мы оба знаем, чем обычно заканчиваются эти «воспитатели» и «телохранители». Один продержался три дня, рекордсмен — десять. Этому Саша дал напутствие, значит, он как минимум не идиот. Но проверить мы его обязаны, ты знаешь, что делать. — Я знаю, слежка уже установлена, документы с информацией будут в течение недели, пока будем следить сами… Ладно, позову её, он будет уже через минуты две. Дима, поднимаясь на второй этаж, тихо вздыхал, слыша шум из комнаты сестры. Варвара бушевала. Комната напоминала поле боя. Платья, сорванные с вешалок, грудой лежали на полу вперемешку с подушками, книгами и осколками фарфоровой статуэтки, которую она запустила в стену минутой ранее. Сама девушка стояла посреди этого хаоса, тяжело дыша. Рыжие волосы, крашеные, яркие, словно она нарочно сделала себя похожей на пожар, прилипли к влажным вискам. Серо-зелёные глаза, доставшиеся от матери, метали молнии. Она резко развернулась на пятках, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Из нижней губы сочилась капелька крови — прикусила, когда швыряла статуэтку. Варвара слизнула её, даже не поморщившись. Боль она любила. Боль напоминала, что она жива. Она ненавидела, когда отец пытался контролировать её хоть как-то, и всегда специально доводила всех охранников, что ей приставляли с пяти лет. Самый максимум, который с ней выдерживали, — это полторы недели, больше никто не мог справиться с этим клубком энергии. В дверь тихо постучали, и девушка уже собиралась прикрикнуть, но, заметив в дверях брата, прикусила губу и выкинула осколок из рук. Дима с Ирой были единственными, с кем Варя почти не спорила. — Спускайся, Варь, он уже возле дома. — Что за официальные встречи, будто с женихом знакомлюсь, а не с цербером. — Он телохранитель, Варь, а не цербер, и это твоя безопасность… Спускайся. — Переоденусь и спущусь… Она вспомнила один из прошлых эпизодов: как разбила о голову охранника бутылку отцовского коньяка, и после этого охрана выносила мужчину под белы рученьки. Отец тогда ничего не сказал. Просто посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом и заплатил пострадавшему столько, что тот исчез из города навсегда. С тех пор Варя знала: её боятся. И это знание дарило ей извращённое, горькое удовольствие. Быстро переодевшись в чёрную водолазку и рваные джинсы — ничего, что могло бы выглядеть как попытка понравиться, — она глянула в зеркало ещё раз. Волосы торчали в разные стороны. Отлично. Пусть этот новый пёсик сразу поймёт, с кем имеет дело. Она спустилась по лестнице, даже не пытаясь ступать тихо. Каблуки ботинок чеканили шаг по мрамору, разнося эхо по всему дому. Дмитрий и Ирина, стоявшие у входа в гостиную, переглянулись и молча отошли вглубь, уступая сестре место на сцене. Они знали свою роль — молчаливые наблюдатели, готовые вмешаться в любую секунду. Гостиная была огромной. Камин в полстены, тёмные обои с едва заметным золотым тиснением, массивная мебель, которая помнила ещё деда Петровича. В центре, в своём неизменном кресле с высокой спинкой, сидел отец. Виктор Матвеев был человеком-скалой. Седые виски, квадратный подбородок, глаза — тёмные, глубоко посаженные, такие же, как у Дмитрия. Он курил. Дым тонкой струйкой поднимался к лепному потолку. Человек, который когда-то держал в кулаке половину промышленных активов региона, сейчас выглядел просто уставшим стариком, но обманчивость этого впечатления знали все, кто его окружал. Напротив него стоял незнакомец. Варвара замерла в дверях ровно на секунду дольше, чем собиралась. Он был высоким. Действительно высоким — на фоне массивной мебели и высоченных потолков он не терялся, а наоборот, будто притягивал к себе пространство. Рост под метр девяносто, не меньше. Широкие плечи, которые не могла скрыть даже свободная чёрная куртка. Брюнет. Волосы коротко стрижены, на виске — тонкий, едва заметный шрам, старый, побелевший от времени. Карие глаза смотрели прямо перед собой, но когда Варвара вошла, их взгляд медленно, без тени спешки, переместился на неё. Это был взгляд, от которого у неё внутри что-то неприятно шевельнулось. Не страх. Нет, она не боялась никого, по крайней мере, для других это было так. Но что-то похожее на инстинкт — тот самый древний сигнал, который предупреждает жертву о присутствии хищника. Этот человек смотрел на неё не как на избалованную девчонку, не как на источник зарплаты, не как на проблему. Он смотрел на неё как на цель. Оценивающе. Спокойно. Равнодушно. И это равнодушие взбесило её больше, чем любые другие эмоции. — А, вот и ты, — голос отца прозвучал глухо. — Проходи. Знакомься. Это Семён Лесков. С сегодняшнего дня он будет отвечать за твою безопасность и… за порядок в твоей жизни. — То есть цербер, — громко сказала Варвара, проходя в центр комнаты и останавливаясь в трёх метрах от Семёна. Она демонстративно задрала подбородок, чтобы смотреть на него свысока, но с её ростом это выглядело почти комично — ей пришлось запрокинуть голову. — Ну здравствуй, пёсик. Какой породы? Овчарка? Или дворняга? Семён ничего не ответил. Он просто продолжал смотреть. Его лицо не дрогнуло, не отразило ни раздражения, ни удивления, ни, упаси боже, страха. Только лёгкое движение челюсти — он перекатил что-то во рту, может быть, жвачку, может быть, просто сжал зубы. — Семён, это моя младшая дочь, Варвара, — продолжил Виктор Петрович, игнорируя её выходку с таким видом, будто это был фоновый шум. — Я предупреждал тебя о специфике её характера. — Предупреждали, — коротко отозвался Лесков. Голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой. Словно человек давно молчал и только сейчас вспомнил, как пользоваться голосовыми связками. — Замечательно! — Варвара всплеснула руками. — Он ещё и разговаривать умеет. Отец, ты превзошёл себя. Предыдущий хотя бы лаял, а этот, кажется, тупо смотрит и ждёт команды. Голос! — резко скомандовала она, щёлкнув пальцами прямо перед лицом Семёна. Тишина. Настолько звонкая, что было слышно, как в камине треснуло полено. Дмитрий, стоявший в дверях, чуть заметно напрягся. Ирина за его спиной беззвучно выдохнула. Они ждали. Ждали, как отреагирует этот новый — взорвётся ли, покраснеет ли, сорвётся ли на крик, схватит ли сестру за руку, чтобы преподать урок. Они были готовы броситься вперёд в ту же секунду. Но Семён не сделал ничего из этого. Он медленно, очень медленно наклонил голову набок, разглядывая Варвару так, как разглядывают забавную, но надоедливую зверушку. А потом его губы тронула тень усмешки. Едва заметная. Такая, что её можно было бы принять за игру света. — Гав, — сказал он тихо и ровно. Варвара моргнула, не ожидая данного действия от мужчины совсем, она предполагала, что тот наорёт или попытается отшутиться, как это делали прошлые работники. — Что? — Вы же хотели, чтобы я залаял, — пояснил Семён всё тем же ровным, невозмутимым тоном. — Я полаял. Теперь мы можем перейти к делу, или вы предпочитаете продолжать цирк? В гостиной повисла пауза. Дима, который за пятнадцать секунд до этого готовился к драке, неожиданно издал короткий, сдавленный звук — нечто среднее между смешком и кашлем. Ирина, стоявшая за ним, закусила губу, чтобы не улыбнуться. Варвара вспыхнула. Она открыла рот, чтобы выдать что-то едкое, уничтожающее, что-то, что стёрло бы эту дурацкую усмешку с его лица, но впервые за долгое время слова застряли в горле. Потому что она поняла: этот человек не боится. Ему плевать. Он не злится, не обижается, не собирается бежать к отцу с жалобой. Он просто смотрит на неё, как на задачу, которую нужно решить. И это бесило до скрежета зубов. — Две недели, — прошипела она, шагнув ближе. Теперь их разделяло меньше метра. Ей снова пришлось запрокидывать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты понял меня, цербер? Две недели. И ты соберёшь свои шмотки и сбежишь, как все остальные. Семён выдержал её взгляд. — Договорились, — произнёс он всё так же спокойно. — Две недели. Если я сбегу, вы победили. Если нет, вы научитесь говорить слово «пожалуйста». Идёт? Это был вызов. Прямой, открытый, брошенный ей в лицо при отце, при брате, при сестре. Варвара почувствовала, как кровь прилила к щекам. Впервые за много лет кто-то осмелился поставить ей условия в её собственном доме. — Идёт, — выплюнула она, развернулась на пятках и вылетела из гостиной так стремительно, что едва не сбила Диму, который всё ещё сдерживал смех. Тот посторонился, пропуская сестру, и переглянулся с Ириной. Во взгляде брата читалось сдержанное, почти профессиональное уважение. Ирина тихо присвистнула. Виктор Петрович затушил сигарету в массивной пепельнице и поднялся с кресла. — Вижу, вы поладили, — сухо обронил он, обращаясь к Семёну. — Комнату вам покажут. Приступайте завтра. Семён коротко кивнул. Проводив взглядом хозяина дома, он снова посмотрел на дверной проём, где только что исчезла рыжая фурия. В карих глазах мелькнуло что-то, чего не заметил никто из присутствующих. Что-то среднее между любопытством и азартом. Этот дом обещал быть интереснее, чем любое боевое задание. Где-то наверху снова хлопнула дверь. На этот раз тише, почти неуверенно. Семён позволил себе ещё одну усмешку, уже без свидетелей. Две недели. Он повидал пули, песок и кровь. Неужели какая-то рыжая девчонка ростом ему по грудь станет проблемой и реально верит, что сможет вывести его за две недели? Посмотрим.