Сыграй на моих венах

Дождь к вечеру усилился. Он барабанил по стрельчатым окнам, стекал по плющу, просачивался сквозь щели в старой кровле, наполняя дом сырым, ледяным запахом. Где-то в недрах особняка гудела отопительная система — утробно, натужно, словно дом тоже дышал с трудом. Семён стоял у высокого окна в отведённой ему комнате на втором этаже и смотрел, как сумерки затягивают сад. Ветви шиповника царапали стекло, оставляя за собой влажные, живые следы. Комната была обставлена скупо, шкаф, кровать, тумба, лампа на тумбе. Ничего лишнего, и броского, как ожидал Семён услышав что семья богатая. Только на стене, чуть выше изголовья, висела небольшая картина в простой деревянной рамке — пейзаж, написанный кем-то из местных. Семён уже успел осмотреть каждый угол: под половицами, за плинтусами, в потолочной розетке. Чисто. Никаких жучков, никаких скрытых камер. Или он просто их не нашёл, но вряд ли — он знал, где искать. Он был в этом доме уже шесть часов. За это время он успел познакомиться с прислугой: горничной, поваром ,ещё одним охранником постарше, который нёс вахту у ворот и при виде Семёна скривился так, будто ему на язык капнули лимонным соком. Семён пропустил это мимо себя. Он всегда предпочитал заслуживать уважение делом, а не просто существованием.  Но из мыслей мужчины, вывел звук шагов за дверью был лёгким, почти невесомым, но Семён услышал. Он обернулся как раз в тот момент, когда в дверь негромко постучали. — Войдите. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Ирина. Та самая старшая дочь, с холодным взглядом, в котором читалась лишь поиск в собственой выгоде, и отдельная наблюдательность, как перед опасностью. Теперь она стояла перед ним, закутанная в длинный тёмно-синий кардиган, и в руках держала поднос. На подносе — чайник, кружка, тарелка с бутербродами. — Заботы отца? — спросил Семён, кивнув на поднос.  — Или тайный проверочный рацион с ядом? — Яд был бы слишком банально, — ровно ответила Ирина, проходя в комнату и ставя поднос на тумбу.  — это просто перекус перед работой, так как на завтрак ты опоздал, а для выполнения работы ты нужен в здравом рассудке. — Она выпрямилась, окинула взглядом комнату, остановилась на картине.  — Ты смотришь на дождь. Обычно новенькие пялятся в потолок и прислушиваются к звукам. — Я уже послушал. Стук в западном крыле, это ваша отопительная система, в подвале старый расширительный бак. Скрежет по ночам, ветер гонит ветки по стёклам. Шаги на чердаке, скорее всего, голуби или совы. Ирина подняла бровь. Чуть заметный жест, который выдал её интерес. — Я вижу, почему тебя одобрил Саша— сказала она, тихо хмыкая.  — Слух у тебя хороший. Это многое объясняет. Она прошла к окну, встала рядом, не касаясь его плечом, но достаточно близко, чтобы ощутить тепло его тела. Семён не шевельнулся. Он стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел в сад. Внутри него, где-то под рёбрами, пульсировала знакомая, тупая настороженность. Он привык доверять только себе. Постояв так пару минут, и кинув на семена короткий взгляд, Ирина вновь вышла из комнаты, ничего не проговорив. Семён лишь прикрыл за ней дверь, и принялся питаться едой, которую ему принесли.  Ночь прошла беспокойно. Особняк дышал, как живое существо — где-то скрипели половицы, где-то завывал ветер в каминных трубах, а на втором этаже, в комнате с рыжеволосой хозяйкой, до трёх утра грохотала музыка. Семён, устроившийся в отведённой ему комнате в восточном крыле, спал чутко, привычным за годы службы сном человека, который может проснуться от любого изменения в окружающем фоне. Он слышал каждый шаг горничной, каждое хлопанье двери, каждый глухой удар — когда Варвара в очередной раз запустила чем-то в стену. К утру дождь прекратился. Небо над особняком было мутным, серо-жёлтым, словно кто-то затянул его ватой, пропитанной бензином. Первые лучи света едва пробивались сквозь стрельчатые окна, разбиваясь на радужные блики в хрустале люстры. В доме пахло кофе, сыростью и чем-то сладковатым — духами, которые разлились по холлу после того, как Ирина прошла к завтраку. Семён спустился ровно в семь. Он не спал уже четвёртый час — привычка, въевшаяся в кровь где-то в песчаных горах, где рассвет был единственным временем, когда можно было перевести дух. На нём была простая чёрная футболка, свободные брюки и лёгкая куртка, расстёгнутая на груди. Он выглядел так, будто вышел на улицу, а не в гостиную богатого дома. И это, как заметила Ирина, сидевшая за длинным столом с чашкой зелёного чая, было не демонстрацией, а естественным состоянием. — Доброе утро, — произнесла она, не поднимая глаз от планшета.  — Варя ещё спит. Если ты ждал её к завтраку, то зря. Она просыпается, только когда солнце стоит в зените, и то если ей не лень. — Я не ждал, — коротко ответил Семён, садясь за стол. Горничная, появившаяся бесшумно, поставила перед ним тарелку с омлетом, чашку чёрного кофе и стакан воды.  — Спасибо. Она спустилась к завтраку специально раньше обычного, надеясь застать отца до его ухода в офис и нового охранника — врасплох. Но Семён уже сидел за столом. Он сидел в дальнем конце длинного стола, в стороне от семейного круга, с чашкой чёрного кофе и тарелкой, на которой лежал нетронутый бутерброд. Одет он был в простую чёрную футболку, подчёркивающую рельеф плеч, и джинсы. Без куртки, без оружия, без всего того, что обычно носили его предшественники. Он выглядел почти гражданским, если бы не осанка — слишком прямая, слишком неподвижная, как у человека, который привык быть начеку даже за завтраком. Варвара взяла чашку, демонстративно громко поставила её на стол и, «случайно» задев локтем, отправила на пол. Фарфор грохнул о чёрный мрамор, разлетелся на острые осколки, и горячий чай разлился лужицей, которая медленно поползла в сторону салфеток. — Ой, — сказала она с подчёркнутым равнодушием, глядя не на осколки, а на лицо Семёна.  — Какая неприятность. Он поднял на неё взгляд. Спокойный. Нечитаемый. Потом медленно перевёл его на осколки, потом снова на неё. — Вы порезаться не хотите, — сказал он так же ровно, как и вчера.  — Я уберу. И он поднялся. Прошёл мимо неё к серванту, взял совок и щётку, которые стояли там для прислуги, и, опустившись на одно колено, начал аккуратно собирать осколки. Не спеша. Тщательно. Будто это была самая важная задача в его жизни. Варвара растерялась. Она ожидала всего чего угодно — но не этого. Она хотела, чтобы он разозлился, чтобы встал и начал её упрекать, чтобы она могла закатить скандал и выставить его дураком перед отцом. А он просто… прибрался.Она сжала губы, чувствуя, как привычный гнев снова поднимается в груди, смешиваясь с непонятной тревогой. — Ты чё, прислуга? — Я тот, кто заботится о вашей безопасности, — ответил Семён, не поднимая головы.  — Мусор на полу, это риск порезаться. Риск порезаться - это риск инфекции. Следовательно, это моя работа. Он собрал последний осколок, поднялся и отнёс совок в утилизатор. Варвара смотрела ему в спину и чувствовала, что проигрывает. Пока непонятно, в чём именно, но счёт был не в её пользу. Через час, когда отец уехал в офис, а Ирина и Дима разошлись по своим делам, Варвара решила перейти к более радикальным методам.Она вышла в сад, где Семён осматривал периметр. Он ходил вдоль ограды медленно, чуть пригнувшись, проверяя зазоры в кованой решётке. Варвара скрылась за углом дома и, достав из кармана телефон, набрала номер садовника, которого уволила месяц назад. — Алло, это Вадим? Знаешь, я, наверное, погорячилась. Приезжай, есть работа. Да, та же оплата. Да, срочно. Через полчаса старый садовник — невысокий коренастый мужчина с вечно красным носом и руками, покрытыми шрамами от шипов — стоял в саду с секатором в руках и смотрел на Варвару с подозрением. — Барышня, вы уверены? В прошлый раз вы швырнули в меня гномом. — В этот раз не швырну, — сладко улыбнулась Варвара. — Работа та же: подрезать розы у восточного крыла. Только вот там, видите, этот большой человек ходит? Он мешает мне дышать. Сделайте так, чтобы он ушёл. Ну, например… скажите, что он повредил ваши кусты. Я заплачу. Садовник покосился на Семёна, который стоял в двадцати метрах и делал вид, что не слышит их разговора, хотя Варвара прекрасно знала: в армии учат различать звуки на расстоянии. Но Вадим, видимо, не был военным. Он вздохнул, поправил кепку и пошёл к телохранителю. — Слышь, мужик! — крикнул он, подходя.  — Ты чего по моим клумбам ходишь? Тут розы! Видишь? — он ткнул пальцем в куст, который Семён даже не задел.  — Ты с корнями их топчешь, варвар! Семён обернулся. Посмотрел на садовника, потом на Варвару, которая стояла у крыльца, сложив руки на груди с победной улыбкой. Потом он снова посмотрел на куст, который «топтал». — Простите, — сказал он садовнику, не изменивший в лице, даже на секунду.  — Не заметил. Покажете, где можно пройти, чтобы не повредить? Садовник опешил. Он ожидал спора, крика, драки — всего того, на что Варвара рассчитывала. А вместо этого этот великан просто… извинился. — Ну… вон там, вдоль стены, — пробормотал Вадим, теряя запал. Там дорожка. — Благодарю. Семён отошёл к стене и продолжил обход, словно ничего не произошло. Варвара вспыхнула. Она едва удержалась, чтобы не швырнуть в него чем-нибудь, и, развернувшись, ушла в дом с громко хлопнувшей дверью. В полдень она позвала его в свою комнату. — Подойди, — сказала она, когда он вошёл. Она стояла у окна и смотрела на дождь, который снова начал моросить.  — У меня здесь шкаф сломался. Открой. Шкаф, огромный, дубовый, с резными створками, стоял у противоположной стены. Варвара знала: когда он откроет его, на него посыплются книги, которые она специально сложила на верхнюю полку без опоры. Тяжёлые тома, которые могли бы неплохо приложить по голове, если бы не её расчёт — он высокий, книги упадут ему на плечи, может, даже поцарапают лицо.Семён подошёл к шкафу. Взялся за ручку и плавно потянул на себя. Дверца распахнулась, и с верхней полки посыпался дождь из энциклопедий. Том за томом — красные, синие, зелёные корешки — обрушились на него. Варвара затаила дыхание. Но Семён, словно предвидев это, в ту же секунду сделал полшага назад, подставив плечо не под поток, а сбоку, и в то же мгновение его руки метнулись вперёд — он поймал две летящие книги, третья ударила его в ключицу, но он даже не качнулся. Остальные грохнулись на пол, образовав у его ног гору бумаги. Он посмотрел на книги в своих руках, потом наверх, потом на Варвару. — Неудобное место, — сказал он спокойно, вновь не изменившись в лице, даже в момент когда книга прилетела по ключице.  — Я попрошу кого-нибудь из персонала переставить их на нижнюю полку. Варвара молчала, глядя на него широко раскрытыми глазами. Он поймал их. Он поймал книги в полёте. Как такое возможно? Она ждала, что он хотя бы поморщится от удара — но он стоял, как стоял, даже дыхание не сбилось. — Ты специально всё это делаешь? — выпалила она, выходя из оцепенения.  — Ты же знаешь, что я проверяю тебя, ты играешь в эту игру! — Я не играю, — спокойно ответил Семён, положив пойманные книги на стол.  — Я просто делаю свою работу. Если вы хотите меня проверить — проверяйте. Это ваше право. Она замерла. Снова это проклятое спокойствие. Снова эта невозмутимость, которая лишала её главного оружия — её ярости. Он не давал ей зацепиться ни за одну эмоцию, он просто стоял и принимал всё, что она в него бросала, и даже не вздрагивал.Варвара шагнула к нему, подошла почти вплотную, заставляя себя смотреть вверх, в эти тёмные, ничего не выражающие глаза. — Ты не выдержишь, — прошептала она.  — Никто не выдерживает. Ты сбежишь, как и все, через день, через два. Семён посмотрел на неё сверху вниз. Впервые в его взгляде мелькнуло что-то тёплое — почти насмешливое, но беззлобное. — Скажите, — тихо сказал он,  — в последний раз, когда вы кого-то боялись, что это был за человек? Вопрос попал в цель. Словно он знал о ней что-то такое, чего она сама не решалась себе признать. Она отступила на шаг, чувствуя, как кожа на руках покрывается мурашками. — Это не твоё дело. — Я ваш телохранитель. Ваша безопасность — моё дело. В том числе и чувство страха. Если вы не боитесь ничего, кроме… — он сделал паузу, будто взвешивая слова, и обдумывая что сказать.  — …кроме контроля, то моя работа — научить вас отличать реальную угрозу от мнимой. Варвара открыла рот, но не нашла слов. Ничего оскорбительного, ничего остроумного. Он снова выбил её из колеи, просто говоря с ней как с человеком. Не как с избалованной девчонкой, не как с проблемой. Как с человеком. Она развернулась и вышла из комнаты, чувствуя, как внутри всё горит от злости и — неожиданно — от странного, липкого чувства, в котором она не хотела себе признаваться. Потому что в том, как он на неё смотрел, не было ни капли превосходства, ни капли жалости. Только внимание. Честное, спокойное внимание, которого она не получала ни от кого в жизни.