Эхо павших кланов

Рассвет над Мортенхолом был серым, как пепел. Тисс стояла на балконе своей комнаты, закутавшись в плащ, и смотрела, как город просыпается без Императора. Колокола замолчали час назад. Тишина, наступившая после них, была хуже звона — густая, вязкая, как вода в подземном озере. Город ждал. Этой ночью умер Фоэльх эя Эйни Лоно Вэд Ваин Фиркаин. Ему было почти пятьсот лет. Три столетия он правил Империей Серебряного Дракона. Три Кровавых Сезона он выходил победителем. Никто не знал точно, отчего он умер — одни говорили «старость», другие шептались о болезни, третьи многозначительно молчали, давая понять, что знают больше, но не скажут. Тисс не верила в «просто старость». Слишком удобно. Слишком вовремя. Она оперлась на перила балкона и посмотрела вниз. В Верхнем Круге уже собирались люди — чёрные фигуры в траурных одеждах. В Нижнем ярусе, она знала, никто не скорбел. Там смерть Императора означала только одно: Сезон продолжится, и кровь будет литься рекой. Чья именно — простым жителям было всё равно. Лишь бы не их. Она прикрыла глаза и позволила мыслям течь. Право Клыка. Закон, по которому жила Империя уже тысячи лет. Тисс знала его историю — в Ордене учили такому с детства. Когда-то, после истребления Древних Драконов, эльфийские кланы не смогли договориться о власти. Каждый Дом считал себя достойным трона. Началась гражданская война — не короткая резня, а затяжная бойня, длившаяся десятилетиями. Горели города, вырезались целые семьи, драконы гибли сотнями. Ещё немного — и эльфы уничтожили бы сами себя. Тогда Совет Домов — первый Совет, ещё не тот, что существует сейчас, — предложил компромисс. Раз в сто лет любой аристократический Дом может бросить вызов правящей династии. Победитель забирает трон. Побеждённые умирают. Сто дней открытой охоты — и сто лет мира. Это остановило гражданскую войну. Вместо бесконечной резни — короткая, контролируемая. Вместо тысяч смертей каждый год — сотня смертей раз в столетие. Так родился Кровавый Сезон. Тисс открыла глаза и посмотрела на Чертог. Там, внутри, сейчас находился Тай — новый Император, ещё не утверждённый Советом, но уже фактический правитель. Ему было около тридцати. По эльфийским меркам — почти мальчишка. Эльфы жили по пятьсот-шестьсот лет, и в тридцать они только начинали свою взрослую жизнь. Но Таю никто не дал времени на взросление. Его отец провёл на троне триста лет — выиграл три Сезона, пережил десятки покушений, уничтожил больше Домов, чем кто-либо в истории. И теперь этот трон переходил к его старшему сыну. Многие будут пытаться поменять это, но выйдет ли? Как Фоэльх выигрывал? Тисс знала это из донесений Ордена. Не силой. Хитростью. В первом Сезоне он был молод — около тридцати, как Тай сейчас, — и его Дом считался слабым. Но вместо того чтобы бросаться в бой, он начал стравливать претендентов между собой. Он заключал союзы и разрывал их в нужный момент. Он обещал одним Домам земли других Домов — и, когда они убивали друг друга, забирал земли себе. Он использовал яды, шпионов, подставных убийц. К концу первого Сезона его ненавидели все — но его враги были мертвы. Ко второму Сезону, сто лет спустя, он уже был опытным стратегом. Он знал каждую слабость каждого Дома. Он подкупал слуг, перехватывал письма, внедрял своих людей в свиты претендентов. Когда кто-то бросал ему вызов, он выходил на Арену — и побеждал. Не потому что был лучшим бойцом. А потому что знал о противнике всё до того, как тот брал в руки оружие. К третьему Сезону, ещё через сто лет, никто не решился бросить ему открытый вызов. Он стал легендой. Старым, мудрым, безжалостным Императором, который пережил всех своих врагов. Когда он заболел пять лет назад, многие вздохнули с облегчением. Когда он умер — вздохнули ещё раз. И теперь его сын стоял у края этой пропасти. Тай не был Императором. Пока — нет. После смерти отца он становился регентом, временным правителем, наследником, который держит корону в руках, но ещё не имеет права надеть её на голову. Так гласил закон. Кровавый Сезон ещё не закончился. Пока он открыт, любой Дом может бросить вызов. Пока есть вызовы, нет Императора. Есть только наследник, который либо выживет и будет коронован, либо умрёт и уступит трон победителю. Тисс знала это. Все знали. Именно поэтому Совет ещё не утвердил Тая — формально он должен был собраться сегодня вечером и признать его право на трон. Но это право ещё нужно было отстоять. Рейнар эя Морвен всё ещё был жив и воздерживался от голосования. Лорд Элрик эя Вейн всё ещё держал нейтралитет. Другие Дома ждали, кто сделает первый шаг. Тай управлял Чертогом, но не Империей. Он командовал гвардией, но не армией. Он сидел в кабинете отца, но не на троне. И каждый, кто смотрел на него, думал одно и то же: мальчишка. Тридцать лет. Неопытный. Уязвимый. Тисс думала иначе. Она видела, как он допрашивал убийцу. Видела, как он стоял над телом отца — без слёз, без дрожи, с каменным лицом, в котором горе было спрятано так глубоко, что никто не мог до него добраться. Она знала: он опасен. Но другие этого ещё не понимали видимо либо же не воспринимали всерьез. Она поёжилась от холода и вернулась в комнату. Пора было спускаться вниз.

***

Малая столовая восточного крыла была пуста, если не считать Берта. Он сидел за длинным столом, рассчитанным на дюжину гостей, и смотрел в чашку с остывшим чаем так, будто надеялся найти там ответы на вопросы, которые ещё не задал. Перед ним лежала нетронутая тарелка с хлебом и мясом. Еда остыла. Он не притронулся. Когда Тисс вошла, он поднял голову. Глаза у него были красные — то ли от недосыпа, то ли от чего-то ещё. Он не плакал, но выглядел так, будто мог бы, если бы позволил себе. — Вы не спите уже, — сказала Тисс, садясь напротив. — Вы тоже. — Я мало и редко сплю. Вы знаете. Он кивнул и снова уставился в чашку. Тисс взяла с тарелки кусок хлеба. Есть не хотелось, но она знала: жизненный огонь требует подношения, даже если разум против. — Вы не едите, — заметила она. — Не хочется. — Это не причина. Вы целитель — вы знаете, что после бессонной ночи нужно есть. — Я знаю. — Он взял кусок хлеба, повертел в пальцах и положил обратно. — Просто не лезет. Тисс откусила хлеб и прожевала. В столовой было тихо — только слуги где-то далеко переставляли посуду. Чертог замер в трауре. Никто не бегал, никто не кричал. Даже гвардейцы у дверей стояли тише обычного. — Вы не чувствуете горя, — сказала Тисс. Это был не вопрос. Берт поднял на неё глаза. — Нет. — Он помолчал. — Это плохо? — Это нормально. Он был вам как чужой. — Он был моим отцом. — Это не одно и то же. Берт отвёл взгляд. Его пальцы крутили край салфетки — старую, выцветшую ткань с гербом Дома Эйни. — Иза была нам матерью больше, чем кто-либо, — сказал он тихо. — Она растила нас. Она сидела с нами, когда мы болели. Она пела нам песни. Отец... он появлялся и проводил с нами время раз в неделю. Иногда — раз в месяц. Он проверял наши успехи в учёбе, в фехтовании, в магии. Он никогда не спрашивал, как мы себя чувствуем. Только — чему мы научились. — Вы злитесь на него? — Я не знаю. — Он потёр глаза. — Я думал, что почувствую что-то, когда он умрёт. Горе. Или облегчение. Или хотя бы боль. Но я чувствую только пустоту. Как будто умер кто-то, кого я знал, но не любил. Это неправильно. — Это честно, — сказала Тисс. — Неправильно было бы лицемерить. Берт помолчал. Потом взял чашку и сделал глоток. Чай был холодным. — Знаете, что самое странное? — спросил он. — Я не боюсь Сезона. Я боюсь того, что будет после. Если Тай победит — он станет Императором. И я потеряю брата. — Он не перестанет быть вашим братом. — Перестанет. Император не может быть братом. Он может быть только Императором. — Он поставил чашку. — Отец был Императором. Он не был нам отцом. Тай станет Императором. И я боюсь, что он перестанет быть Таем. Тисс отложила хлеб. — Вы не дадите ему перестать, — сказала она. — Вы — его совесть. Он сам мне это сказал. — Он сказал вам это? — Не этими словами. Но смысл был такой. Берт посмотрел на неё долгим взглядом. — Вы странная, леди эя Вэдтри. — Мне это уже говорили. — И что вы отвечали? — Что я не странная. Я просто та, кто хочет выжить в этом городе полном безумия. — Она встала. — Идёмте. — Куда? — В оранжерею. Вам нужно увидеть Изу. Ей сейчас тоже нужен кто-то. Берт помедлил. Потом кивнул и встал из-за стола.

***

Оранжерея находилась на верхнем ярусе восточного крыла — старая, увитая плющом галерея со стеклянным потолком, через который в ясные дни лился солнечный свет. Сегодня небо было серым, и стекло казалось матовым, как глаз слепого. Пахло влажной землёй, перегноем и розами — тем самым сладким, ядовитым ароматом, который Тисс узнала бы из тысячи. Иза была там. Маленькая, ниже Тисс на полголовы, с седыми волосами, убранными в тугой пучок. Одета в простое серое платье без гербов, с передником, испачканным землёй. Руки у неё были узловатые, с въевшейся в трещины кожи грязью — руки садовницы. Она стояла спиной к входу и перебирала листья на кусте роз, что-то тихо напевая — мелодию без слов, старую, как сам Чертог. Когда Берт и Тисс вошли, она обернулась не сразу. Сначала — закончила осмотр листа, отщипнула сухой край, положила его в корзину. Потом выпрямилась и посмотрела на них. Глаза у неё были серые, как дождь, и совершенно спокойные. Она не выглядела убитой горем. Она выглядела как человек, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной. — Берт, — сказала она. Голос был низким, с хрипотцой. — Ты не спал. — Доброе утро, Иза. — Доброе? — Она хмыкнула и вытерла руки о передник. — Венценосный глупец умер. Добрым это утро не назовёшь. Берт поморщился. — Иза... — Что «Иза»? Я его знала дольше, чем ты живёшь, мальчик. Он был хорошим Императором. Но человеком он был паршивым. — Она перевела взгляд на Тисс. — А это кто? — Леди Тисс эя Вэдтри, — сказала Тисс. — Союзница вашего воспитанника. — Знаю, кто вы. — Иза прищурилась. — Я слышала о вас. Убили Сибель эя Тир на Арене. Говорят, выпустили ей кишки. — Горло. Я перерезала ей горло. — Жаль. Кишки было бы изящнее. — Иза взяла лейку и начала поливать розы. — Вы пришли посмотреть на цветы или на меня? — На вас, — сказал Берт. — Я хотел узнать, как вы. — Я? — Иза фыркнула. — Я в порядке. Этот глупец умер в своей постели, а не на Арене. Для Императора это хорошая смерть. Я надеялась, что он протянет ещё пару лет, но... — Она пожала плечами. — Болезнь и старость не спрашивает. Тисс подошла ближе к розовым кустам. Они были великолепны — тёмно-бордовые, почти чёрные лепестки, блестящие шипы, тяжёлые бутоны, свисающие под собственным весом. — Тай говорил, вы поёте им, — сказала она. — Пою. — Иза посмотрела на неё с интересом. — А он говорил, что вы дивные и бесстрашные, ну или безумные. Значит, мы обе что-то знаем друг о друге. — Он говорил, что я дивная и бесстрашная? — Он говорил, что вы полезны. На языке Тая это одно и то же. — Она отставила лейку. — Вы заботитесь о нём? Тисс не ожидала такого прямого вопроса. — Я... мы союзники. — Союзники. — Иза кивнула. — Хорошо. Союзники — это больше, чем друзья. Друзья предают. Союзники — нет, если им это невыгодно. А вам это невыгодно? — Нет. — Вот и славно. — Она повернулась к Берту. — А ты? Ты заботишься о ней? — Иза... — Что «Иза»? Я тебя с пелёнок знаю, Бертилак де Хаутдесерт. Ты смотришь на неё так же, как смотрел на того раненого дракона пять лет назад. Помнишь? Ты тогда не спал три ночи, выхаживал его. А потом он улетел и не вернулся. — Это другое. — Конечно, другое. — Она взяла корзину с сухими листьями. — Ладно. Вы пришли проведать дряхлеющий сосуд для вековой мудрости и глупости тоже. Проведали. Теперь идите. У вас много дел. У меня тоже — эти розы не польют себя сами. Берт подошёл к ней и поцеловал в макушку. Она отмахнулась, но Тисс заметила, как её губы дрогнули — почти улыбка. Когда они вышли из оранжереи, Берт сказал: — Она всегда так разговаривает. Это не грубость. Это... Иза. — Мне понравилась, — сказала Тисс. — Вы ей тоже. — Он помолчал. — Она сказала о вас, как о дивной и бесстрашной. — Я слышала. — Для неё это высшая похвала.

***

От Изы они вернулись молча. Берт свернул к драконьим гнёздам — сказал, что хочет проверить Хребтолома, который всё ещё восстанавливался после ранения. Тисс пошла к себе. Шла по коридору, чувствуя, как усталость последних дней наконец догоняет её, — тупая, глубокая, поселившаяся где-то в костях. У двери её комнаты стоял Тай. Не в церемониальном камзоле — в том же тёмном, без украшений, в котором был прошлой ночью. Роза на лацкане была свежей. Иза, должно быть, успела сменить ему цветок до их прихода в оранжерею — или он сам зашёл к ней на рассвете, прежде чем заняться делами. Стоял он, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди, и ждал. Терпеливо, как человек, который привык, что все приходят к нему, а не наоборот. — Вы ждали долго? — спросила она, подходя. — Нет. Иза сказала, что вы были у неё. — Вы следите за мной через кормилицу? — Я слежу за всеми через всех. Это семейная черта. — Он выпрямился. — Сегодня вечером Совет. Мне нужно, чтобы вы там были. — Я планировала. — Знаю. Поэтому я здесь. — Он помолчал. — Мой отец умер. Кровавый Сезон продолжается. Я не Император — пока. Я наследник, который временно правит, потому что кто-то должен. Если Совет утвердит меня сегодня, я останусь у власти до конца Сезона. Если кто-то бросит мне вызов и победит — я холодный пепел, а он Император. Всё просто. — Вы всегда говорите о собственной смерти так спокойно? — Я говорю о ней реалистично. Спокойствие тут ни при чём. Тисс прислонилась к стене напротив него. — Что вы хотите, чтобы я делала на Совете? — Смотрела. Слушала. Запоминала. — Он говорил сухо, спокойным тоном. — В зале Совета будут все главы Домов. Те, кто голосует за меня, — не важно. Важно — кто воздержится. Важно — кто будет улыбаться, глядя мне в глаза, и сжимать пальцы под столом. Вы умеете читать людей. Вы учились этому в Ордене. — Вы хотите, чтобы я вычислила предателя. — Я хочу, чтобы вы вычислили всех. Предатель — слишком узкое понятие. В этом зале каждый думает о себе. Я хочу знать, кто из них думает о себе достаточно, чтобы ударить мне в спину. — Вы подозреваете кого-то конкретного? — Я подозреваю всех. — Он оттолкнулся от стены. — Совет через два часа. Будьте там. Он развернулся, чтобы уйти. Тисс шагнула вперёд и коснулась его рукава — легко, почти невесомо. Он остановился. — Ваше Высочество, — сказала она. — Вы справитесь. Он обернулся. На его лице не было удивления — только то же спокойное, непроницаемое выражение, с которым он слушал доклады, допрашивал убийц и стоял над телом отца. — Вы так уверены? — спросил он. — Я не заключаю сделок с теми, кто проигрывает. Вы сами это говорили. — Я говорил. — Его губы дрогнули — почти улыбка и хитрый прищур. — И вы до сих пор здесь. — Я до сих пор здесь. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом взял её руку — ту самую, которой она коснулась его рукава, — и поднёс к губам. Поцелуй был лёгким, почти формальным: его губы едва коснулись её костяшек. Но пальцы, сжимавшие её ладонь, были тёплыми, и задержались они на секунду дольше, чем требовал этикет. Тисс почувствовала тепло, которое разлилось от костяшек к запястью и дальше — к локтю, к плечу, куда-то глубже. — Благодарю, — сказал он, отпуская её руку. — За всё. Она не сразу нашлась с ответом. — Вы поблагодарите меня, когда Сезон закончится. — Я запомню. Он развернулся и пошёл по коридору. Его шаги стихли за поворотом. Тисс осталась стоять у стены, чувствуя, как остывает кожа на костяшках там, где только что были его губы. Она посмотрела на свою руку, потом сжала её в кулак и вошла в комнату. До Совета оставалось два часа. Ей нужно было подготовиться.