forever with you

Шарля не стало ровно три года назад. Чёртова случайность и жестокая воля судьбы отняла самое дорогое, что когда-либо было в жизни Макса Ферстаппена. Хотя сам Макс считал несколько иначе: не винил природу или злой рок. Сперва, он неистово и люто возненавидел глупых диспетчеров и командира судна, которые додумались выпустить самолёт в нелётную погоду — а в итоге крушение без единого выжившего. Макс ненавидел каждого, кто был хоть одним взглядом связан с тем, что самолёт, на котором его дорогой Шарль летел на конференцию в Маранелло, был выпущен в небезопасное, смертельное в тот момент небо. Он хотел сжечь, взорвать, полностью уничтожить аэропорт в Ницце, чтобы все они познали муки, кои, вероятно, настигли его возлюбленного, и в коих мучился он сам. Чтобы агония пожрала их вместе с пламенем и унесла туда, откуда не возвращаются. Чтобы они поплатились за свою роковую оплошность. Однако позже его гнев остыл — горе победило, поглотив собой любую, даже самую яркую эмоцию. И он начал видеть виноватым лишь себя. Хотя в чём он был виноват — в том, что не увидел будущего? Максу было всё равно на детали — он чувствовал, что подвёл Шарля. Единственного человека, который мог одной своей улыбкой сделать день Ферстаппена светлым. Того, чьи зелёные глаза покорили миллионы людей по всему миру, и с кем навек погибло и сердце Макса. В тот день, когда это случилось, Макс не поверил. Правильнее сказать, его отчаяние и упрямое нежелание принимать ужасную новость убедили его, что с Шарлем не могло произойти такого несчастья. Что он где-то там, между Ниццей и Маранелло, спасённый французскими или итальянскими спецслужбами. Он верил в это искренне, до последнего, пока его не пригласили на опознание в морг. И даже там он был уверен, что ему не покажут Шарля, а под серым, безжизненным настолько же, насколько прогнил мертвечиной воздух в морге, покрывалом окажется кто-то другой. Но патологоанатом, осторожно открывший лицо человека на секционном столе, жестоко разбил всю его уверенность. Макс не сумел смотреть на побледневшее до неузнаваемости, окрашенное уродливой печатью безжизненности лицо возлюбленного. Израненное, изуродованное, но слишком хорошо узнаваемое — те же длинные ресницы, те же родинки и аккуратные губы, пронзённые продолговатым страшным порезом. Ферстаппен резко отвернулся, чувствуя, как к горлу подступил ком, полный осколков горечи, раздирающих плоть. Грудь сдавило, а сознание поплыло. Он даже не заметил, как глаза наполнились слезами, а ноги подкосились, уронив его на пол. Макс не видел, что происходило в тот момент с родственниками Шарля, пришедшими вместе с ним. Вероятно, им было не менее больно видеть его таким… Макс не помнил, как уходил из морга — знал только, что бежал оттуда слишком быстро. Он даже не уверен, что подписывал протокол опознания. Макс просто не мог находиться там, с возлюбленным, что пылко мечтал прожить красочную жизнь и вечно ругал Макса за его безумно опасное вождение, бесконечный риск на гонках. Кто угодно заслуживал такой судьбы больше, чем он. В тот день Макс уничтожил всю комнату, в которой они жили вместе с Шарлем: раскидал вещи, сломал шкаф, разбил телевизор, свой ноутбук, установку симулятора, перевернул постель вместе с матрацем и, наконец, сел посреди бардака, не зная, куда ещё деть бесконечный поток из гнева и горя. Всю грудь бесконечно обжигало словно кислотой — Боль была такой сильной, что он хотел разорвать плоть и вырвать сердце, только бы не было этой нестерпимой кручины. Слезы, не переставая, текли из глаз, а крик раздирал горло, израненное комом горечи. Даже кулаки оказались вымараны кровью. От злости и чувства душераздирающей несправедливости Макс бил по полу и осколки вонзались и прорезали его кожу. А после пришла пустота. И, наверное, она была хуже ярости. Макс исчез. Не только физически. Тот человек, которым был Макс Ферстаппен — чемпион мира, безумный гонщик и жизнерадостный мужчина, — исчез, погребённый в осколках уничтоженной горем души. Он не злился, изредка чувствовал тяжёлую печаль, и совершенно ничего больше не желал. Макс бросил гонки, отъездив всего пол сезона после ухода Шарля — и то едва-едва, чтобы не подвести команду. Затем он переехал в другую квартиру — всё в том же Монако — поскольку он чувствовал неразрывную и крайне необходимую связь с родиной Леклера. Она была на противоположном конце княжества. Они всегда хотели переехать в этот дом вместе, даже присматривались к нему мимоходом. Максу нужно было чувствовать хотя бы мнимое присутствие Шарля, даже если избыток такого чувства, как например в их старой квартире, убивал Ферстаппена. Став затворником, он виделся лишь со своей семьёй. Мать всякий раз, иногда даже с криками и мольбой, просила его пройти психотерапию. Но Макс не хотел никого видеть, не хотел ни с кем говорить. Возможно, ему нужно было прислушаться к матери, и он сумел бы собрать себя по кусочкам и найти способ жить дальше. Но говорить о Шарле было невыносимо. Совсем. Ему бы пришлось вспоминать, рассказывать, обсуждать — а он просто не мог. И не хотел. Это было больно и стыдно вновь и вновь чувствовать ненависть к самому себе за то, что не сберёг любимого. А гордость и агрессивная уверенность, что со всем в мире он либо справится сам, либо никак не давали впустить копаться в его душе какого-то постороннего человека. Так, его дни стали долгой монохромной рутиной. Рядом механических однотипных действий, повторяющихся по кругу снова и снова: сон, еда, симулятор — новый, который он купил только спустя год после смерти Шарля. И спутником ему стала только пустота без эмоций и мечт, без желаний и грёз. Изредка ощущение, что вот-вот откроется дверь и Шарль войдёт в неё, возникало на периферии, давая странную, но отчего-то на миг сладкую надежду — Может это был сон? Глюк? Выдумка? Однако затем всё снова возвращалось на места — змея пожирала свой хвост. А Макс губил расцвет своей жизни на глазах всех своих родственников и друзей. И вот, в очередной раз ложась спать, он не знал, стоит ли вообще жить дальше. Завтра годовщина крушения самолёта, уже третья. Стоит ли бороться с простым и давно укоренившимся желанием закончить это никчёмное существование? И остался ли в этом хоть какой-то смысл? Макс закрыл глаза, лёжа недвижимо на неряшливо заправленной постели посреди пустой серой комнаты и зная, что уснёт только благодаря принесённым матерью транквилизаторам. Последний глубокий, в сотый раз разочарованный в собственной бесхребетности вздох наполняет грудь, звоном врываясь в мертвенную тишину спальни, и Макс засыпает. На удивление, глубоко и крепко. Сон так сладко заволок разум Макса, что тот даже не хотел открывать глаз следующим утром — так его манило задержаться в приятной неге. Давно уже — очень давно — он так крепко не спал, а постель не казалась ему такой мягкой и приятно пахнущей. Когда он всё-таки лениво разомкнул глаза, что-то определённо показалось ему чуждым. Сперва потолок — он долго разглядывал его сквозь щёлочки полузамкнутых век, пока не понял, что в его квартире он не бежевый и не обременённый большой эпатажной люстрой. Там едва ли было три лампы-кнопки, которые светили ему белым стерильным светом. Однако люстру эту он знал. Слишком хорошо знал. Только после этого его тело словно ожило, наполнилось чувствами, ощущениями — и его опалило странным, но безумно любимым теплом по правому боку и поперёк живота. Немедля, Макс распахнул глаза и повернул голову, удостоверившись в своей сумасшедшей догадке и впервые за три года чувствуя в сердце не тяжесть боли. Нет. В нём вспыхнуло и загорелось счастье и полная, непривычно горячая любовь, разогнавшая его до предела. Рядом, лёжа на животе и свойски обнимая Макса, лежал Шарль. Его Шарль. Совсем настоящий, не порождённый жестокой фантазией его воображения. Умиротворённый, безупречно красивый и такой беззаботно нежный, он посапывал, спрятав половину лица в мягкой подушке. Макс даже на секунду не задумался, что подобное невозможно. Ведь он сам был на похоронах Шарля, лично читал горькую речь во имя его вечной памяти и сам же каждую неделю приносил ему на могилу свежие цветы. А теперь Шарль лежал и обнимал его, словно не исчезал никуда. Макса не смутило и то, что квартира была их совместной старой, из которой он съехал, разгромив всю мебель. Ему было неважно «почему» или «как». Ему было важно, что это было реально, и Ферстаппен был в этом полностью уверен. В то время как глаза нежно скользили по любимому телу и вновь изучали каждую родинку, что некогда исцеловали его губы, сердце его кричало: всё это по-настоящему. Конечно, следом его взор пал на губы Шарля, медленно теряя рассудок от желания вновь коснуться их. Но Макс лишь смотрел. Смотрел так долго, что, вероятно, прошло с десяток минут, и всё не мог насытится ощущением безмерного счастья. Шарль, будто почувствовав пристальное любование, чуть насупился и повернулся на спину. Он так и не разомкнул глаз, а на обомлевшем от счастья лице Макса, наконец-то, расплылась самая довольная улыбка, какую только видывали его уста. Приподнявшись на локтях, Ферстаппен взглянул на Шарля под другим углом и чуть не ахнул от того, насколько прекрасен был его возлюбленный. Вопрос о том, как же он мог существовать в этом никчёмном мире, не видя по утрам это дивное милое личико, стал для него лишь интереснее, потому что Макс вновь ярко ощутил, как же сильно он скучал по нему. Расслабленные черты лица Леклера выглядели особенно притягательно и невинно, вызывая в душе Макса непреодолимое желание приподняться чуть сильнее, чтобы незаметно склонится и ещё ближе рассмотреть красоту своего любимого. Во мраке собственной тоски, он почти начал забывать детали внешности Шарля — его образ становился все более смазанным, всё более нечётким. Теперь он мог насладиться им в полной мере, не чувствуя боли и скорби. Более всего Макс хотел обнять его. Ощутить, наконец, спустя столько лет тепло обожаемого человека, удостовериться в его реальности и утонуть в забытой нежности. Макс так и не смог отказать себе в неистовой прихоти — голоду по прикосновениям — и накрыл Шарля собой, сгребая в объятия и зарываясь частыми поцелуями куда-то в шею, чуть ли не простонав от сладости вновь обнять любимого человека. Шарль лениво зашевелился под тяжёлым телом и недовольно закряхтел, похоже, не совсем проснувшись. Макс же не переставал покрывать мягкими поцелуями его шею, плечо и не собирался разжимать долгожданных объятий. Его собственных плеч коснулись тёплые ладони и непринуждённо сжали, не отталкивая, но и не обнимая в ответ. Это прикосновение пламенем разошлось по всей коже Макса, так и застывшего в изгибе плеча Леклера, теперь уж наслаждаясь прелестью его запаха. Не любимых духов Шарля, не его одеколонов, стоивших, наверное, дороже чем всё барахло Макса, а именно его. Несравненный. Самый дорогой, потому что для Макса — бесценный. Чуть погодя, пальцы на плечах сжались требовательнее, в ответ на что и Макс укрепил свои и без того практически удушающие объятия, и над ухом раздался хрипловатый сонный голос: — Что ты делаешь, Макс? Голос был мягким, не укоряющим и не строгим — таким плавным, с лёгкими нотками пикантного любопытства, всегда сводящего Макса с ума. И этот французский акцент, что бесподобно оборачивал Леклера в шарм. Макс был готов растаять на месте от восторга перед простым вопросом. Знал бы Шарль, как сильно Макс скучал по нему. Как сильно тоска изгрызла его душу, не оставив в ней ничего от человека. — Я обнимаю тебя, — чуть сорванным голосом ответил Макс, и Шарль, наконец, открыл глаза. Взглянув из-за плеча Макса на настенные часы, Шарль уронил голову на подушку и с инстинктивной нежностью посмотрел на взъерошенную макушку. — Почему ты делаешь это в 7 утра в мой выходной? — ворчание Шарля было очаровательно хриплым, — Мы итак поздно легли. Макс улыбнулся и потёрся носом о мягкую исцелованную кожу на шее, взобравшись на Шарля чуть основательнее, чтобы теперь уткнуться губами ему прямо в висок. — Слезь с меня, Макс. Раздавишь, — пробормотал Шарль, всё же невольно улыбнувшись под усладой нежных поцелуев. — Не могу, — честно признался голландец, скользнув губами на скулу и приластившись к щеке любимого, точно кот, — Я так люблю тебя, что не могу отпустить. Шарль хихикнул, расслабив пальцы, однако не перестал придерживаться своей позиции. — Ты выбрал отличное время для романтики, но всё же, может, встанешь и дашь мне поспать? — не без улыбки пробурчал Шарль. Макс лишь мотнул головой, проскользив губами вдоль щеки. Он понимал, что Шарль не настолько слаб, чтобы в действительности испытывать какие-то тяготы от его нахождения на нём. Он лишь канючит, поскольку по утрам он всегда ворчливый, и на самом деле ему очень нравятся такие проявления любви от Макса. Который потом очень сильно жалел, что делал это слишком редко. Шарля надо бы укутывать любовью. Бесконечно и безбожно много. И всё же, одной рукой Леклер обвил Макса за плечи, тихо похрипывая от наигранного возмущения. — Тебе повезло, что мне завтра никуда не надо, — сдавшись, пропыхтел Шарль и вновь прикрыл глаза с чётким желанием уснуть. Макс спать совершенно не собирался. В его руках спустя столько времени оказался его Шарль, его жизнь, его любовь — что, если он закроет глаза, и всё исчезнет? Что, если вернётся та страшная серая реальность, где он один, дискутирует с собственными демонами о необходимости или тщетности жизни. Он и спать-то не хотел. Адреналин заполнил его горячую кровь, потому Макс только и мог, что бесконечно ластиться и целовать любые доступные участки кожи любимого. Шарль легонько поглаживал кончиками пальцев спину Макса, дав волю второй руке расслабленно упасть на постель — Макс и её успел клюнуть быстрым поцелуем. Он тоже не мог уснуть, то и дело отвлекаясь на малейшие шевеления и ласки Ферстаппена. Который, впав в некое исступление, безостановочно продолжал покрывать Шарля нежнейшими поцелуями на щеках, челюсти, пару подарил в ушко, очень сильно мазал губами по шее, попутно вдыхая запах любимого. В такой мягкой и безумно приятной для него обстановке, Шарль был готов с удовольствием провалиться в сон и спать до следующего гоночного уик-энда через несколько недель, однако для его спины поза была всё же малость саднящей. И как бы ему не хотелось наслаждаться вдруг понежневшим до безобразия Максом, он тихонько, нехотя, проворчал: — Из-за тебя я не могу уснуть. Но на губах всё равно слабо красовалась улыбка, выдававшая всё его тихое упоение, пока Макс, пересилив себя, слегка отстранился и тут же потерялся в туманной зелени сонных глаз. — Я клянусь, я скину тебя с кровати, и ты будешь спать со своими котами, Макс, — бросил Шарль, показательно отвернув голову и изобразив отчаянные попытки доспать остаток ночи. Макс ухмыльнулся, увидев дивную возможность, и прижался губами к открытой щеке Шарля, плотнее обхватывая его расслабленное тело. Шарль было хотел запротестовать и неодобрительно замычать, как вдруг его спина внезапно оторвалась от тёплой постели. Он удивлённо ахнул и распахнул глаза: Макс, так и не оторвавшись от его щеки, грузно перекатился и затащил Шарля сверху, на свою грудь. За секунду они махнулись местами — и вот уже Шарль, недоумевая и изучая Ферстаппена круглыми глазами, вскидывает брови, пытаясь понять мотивы его внезапных ночных ласк. — Ложись, как тебе удобно. На мне, — добродушно предложил Макс, глядя на Шарля со всей той любовью, что нереализованной силой скапливалась в его сердце все эти годы. Похлопав ресницами, Шарль затем усмехнулся. Он не очень понимал, с чего вдруг на Макса посреди ночи снизошло безудержное желание обниматься так, как будто они только-только начали отношения — однако ему определённо это начинало доставлять всё больше удовольствия. Ведомый вспышкой огромной любви к своему парню, Шарль потянулся вперёд и мягко коснулся его губ, невольно пробудив в душе Макса бурю восторга. Сердце на мгновение остановилось, позабыв, как сильно оно волновалось каждый раз от поцелуев Шарля. Особенно таких — с любовью и с нежной, невесомой страстью. Макс забыл, какого это, ощущать любовь беззаботно и искренне, естественно и до ужаса мягко, словно Шарль пуховый. Разорвав короткий, почти недвижимый поцелуй, Леклер коротко улыбнулся и очень хозяйски устроился на груди Макса. Руки сами собой оплели торс, а по спине побежали мурашки, когда Макс начал гладить её, попутно рассматривая каждую родинку, каждый изгиб и каждый выпирающий позвонок на безупречной спине. Шарль разве что не мурлыкал. Сон объял его почти моментально, поощряемый самой упоенной для Леклера негой. И всё также Макс не собирался смыкать глаз, любуясь и вкушая облик обожаемого человека. Ему всё ещё не было дела до таких мелочей, в роде «как» или «где именно» он оказался — более всего его волновало, чтобы это было правдой. Не сном, не видением, ибо если он проснётся у себя в затхлой потерянной квартирке, без Шарля и без этого волшебного мгновения, он точно не станет продолжать своё бессмысленное существование. Он достиг апогея своего безумия, далее его ожидало либо лекарство, либо смерть. И его единственная панацея лежала и обжигала совершенно реалистичным горячим дыханием его грудь. Вынуждая загореться в истлевшей душе огоньку жизни и надежды. — Я люблю тебя, Макс, — перед тем, как окончательно принять сон, произнёс Шарль и сдался в плен морфея. Сердце Ферстаппена разрывалось, полнилось чистым ликованием и ностальгией, смешанной с действительностью. Его тёплый взгляд любовно скользил по всему телу Шарля, наполовину прикрытому одеялом, и бесконечно восхищался, поражался и упивался возможностью не только лицезреть, но и касаться, любить его. Быть достойным получать его любовь. Это был бесценный дар судьбы, за который Макс готов был цепляться, во что бы то ни стало. Теперь, если это и есть пресловутый второй шанс, о котором постоянно говорят люди — Макс сделает всё, чтобы сохранить величайшую в его жизни ценность. — Я люблю тебя, ворчун, — с улыбкой прошептал Макс, зарываясь пальцами в растрёпанные волосы Леклера, — И буду беречь всю свою жизнь.

***

Макс пришёл в себя резко, испуганно, даже подскочил на кровати и начал судорожно оглядываться по сторонам. Сердце заходилось в приступе резкой, душераздирающей паники, пока мысли скакали от одной жуткой к другой. Мало ли всё исчезло, мало ли Макс опять потерял его? Однако совсем скоро буря утихла — вокруг не было серых стен и пустых полок его нынешней квартиры. Он всё ещё был в их с Шарлем первом совместно купленном доме, лёжа точно там же, где он, судя по всему задремал с Шарлем на груди. Однако самого Леклера в комнате не оказалось. Выдохнув с жутко приятным облегчением, Макс лениво оторвался от подушки и сел на кровати. Тюль был плотно задёрнут, хотя это не помешало солнечному свету ловко проникнуть в комнату, окрашивая её заревом. Помимо него в комнату проникал и приятный аромат кофе и специй, побудивший Ферстаппена улыбнуться и задаться целью встать куда быстрее, чем он собирался. Однако, скинув одеяло, он слегка опешил, оказавшись полностью обнажённым. Макс и забыл, какого это: просыпаться с приятным умиротворением в каждой мышце и полным штилем мыслей, а затем рыться в шкафу в поисках одежды, ведь накануне вечером Шарль выкинул его шорты куда-то на пол. В последние годы Макс не особо заботился одеждой, мог ложится спать прямо в джинсах, ходить в одном и том же пол месяца — ему просто было всё равно. Мать, конечно, ругалась, заставляла следить за собой, контролировала, чтобы Макс в своём горе не зарос плесенью. Сейчас же, не чувствуя ни грамма той опустошающей скорби, Ферстаппен ощутил неловкость и стыд за свою неопрятность. Шарль бы непременно отчитывал его за такой образ жизни — да и в целом, Макс частенько думал, что Леклер разочаровался бы в нём, если бы мог видеть, во что чемпион мира превратился без него. Тем не менее, улыбка Макса стала шире, когда он живо облачился в свежую футболку и шорты и, наконец, покинул спальню. Шарль, проснувшись ненамного раньше своего возлюбленного, уже ждал его на кухне, стоя за плитой в своей любимой голубой пижаме. Его любимые круассаны уже стояли горкой на столе возле баночки малинового джема, а в турке варился кофе. Шарль, его капризный, но жутко очаровательный Шарль никогда не любил никакой кофе, кроме сваренного из молотых зёрен по всем заветам его матушки. И Макс со временем тоже перестал пить любой другой кофе, кроме сваренного его любимым. Он, к слову, так и застыл на входе в кухню, прислонившись к стене плечом и не переставая любовался тем, каким деятельным и заботливым был Леклер, готовя им обоим завтрак. И таким занятым, что даже не заметил появления Макса. Напевая мелодию, которую он, вероятно уже записал или в будущем планировал переложить на нотный стан, сотворив очередную пьесу, он вынуждал Макса забыться, застыть в завороженности и восхищении. Как же он мечтал увидеть Шарля вновь — и вот он, не подозревающий о том, что Макс потерял и оплакивал его, беззаботно возился на кухне, едва успевая помешивать бурлящий кофе, спасая от утечки. Макс тонет в своей бесконечно растущей к нему любви. Улыбка сама собой родилась на сонном лице Ферстаппена, на миг позабывшем, что всё это действительно когда-то было для него обыденностью. — Merde! — тихо воскликнул Шарль, что-то разлив. Макс даже не смотрел, что он натворил. Он глядел только на Шарля, поражаясь, что вовсе сумел существовать без этого чуда столько лет. Всё же, он не чувствовал полноценного удовлетворения от стороннего наблюдения, хотя и признавал, что оно как никогда прежде радовало его. К Шарлю его тянуло, как яблоко Ньютона к земле, потому, незаметно для Леклера, он оказался прямо позади него и крайне нежно оплёл руками талию. Голландца не останавливало то, что Шарль старательно оттирал от столешницы что-то липкое — руки сами плотно прижали его тело к собственному, давая тут же воплотить желание оставить ряд мазанных поцелуев под ухом. Щекотка пробежала по телу Шарля, чем вынудила слегка поерзать и хихикнуть. Она же и прогнала его хмурость. — Оу, Макс, я не заметил, что ты уже проснулся, — невесомо подавшись назад, теснее к Максу, промурлыкал Шарль. На миг оставив своё занятие, он вполовину обернулся к Ферстаппену и трепетно поцеловал. Макс не мог не ответить с большим наслаждением. Одна ладонь юрко скользнула под задравшуюся рубаху пижамы и плавно прошла вдоль живота, вынуждая Леклера одобрительно промычать. — Я почти приготовил завтрак. Тебе сделать омлет? — с улыбкой спросил Шарль у самых губ Макса. Тот покачал головой и сделал это специально так, чтобы мягко потереться о нос Шарля своим. Объятий он не разорвал, лишь позволил Леклеру неуклюже повернуться обратно к плите, напоследок коротко чмокнув в губы. — Мой лучший завтрак я только что получил, — самодовольно заключил Ферстаппен и уронил голову на плечо Шарля, совершенно не намереваясь отходить от него сегодня. — Боже, Макс, — усмехнулся Леклер, — где ты нахватался таких слащавых фразочек? Макс лишь шире улыбнулся и, ведомый невероятно мощным приливом спокойного счастья, начал легко покачиваться из стороны в сторону. А Шарль, волей неволей, стал повторять за ним, поражаясь, каким же любвеобильным был этим утром его возлюбленный. Макс, вероятно, действительно никогда ранее не говорил ему таких приторных фраз — и очень жалел об этом. Шарль очень мило смутился, стоило проронить словечко, услышанное в какой-то мыльной опере, которые Шарль иногда включал на фон, когда занимался домашними делами. Очень много о чём Макс сожалел после того, как потерял Шарля. И теперь, получив, как он надеялся, второй шанс, он ни за что на свете не повторит тех же ошибок. Потому, цель номер один — завалить Шарля ласками, приторными милыми фразами, вынуждающими его смущаться, комплементами и поцелуями, такими сладкими, что сведёт челюсть. — Тебе же нравится, — пробормотал Макс куда-то в плечо, вновь озадачиваясь расцеловыванием своего любимого. Пижаму Шарль, одевая наспех или просто очень лениво, застегнул всего на несколько пуговок, отчего ворот был достаточно широким, чтобы Макс легко его отодвинул и прижался носом к медовому плечу. Затем и его губы оставили свой след на смуглой коже, проведя линию до самой шеи и обратно. Не сказать, что Шарлю не нравилось — наоборот, он был в полнейшем восторге, даже закусил губу, лишь бы не показаться чрезмерно изнеженным. Однако концентрацию на несчастном кофе он потерял: Макс услаждал всю его кожу в верхней части плеч и сзади шеи, ненароком щекоча и отвлекая, к тому же его покачивания стали оттаскивать Леклера назад, от плиты, грозя замарать ту выкипевшим кофе. — Макс, — выдохнул Шарль, стараясь вытащить руку того из-под пижамы, — ты мне мешаешь. — Правда? — игриво уточнил Макс, совсем крепко оплетая талию Леклера руками. А в душе тем временем пылал дикий восторг. Поцелуи не перестали сыпаться на плечо Шарля и отвлекать его, они же не давали ему всерьёз разозлиться. Хотя перспектива потерять кофе ему была крайне неприятна. — Если я не выпью кофе сегодняшним утром, я выпью всю твою кровь, Ферстаппен, ты же знаешь, — предупредил Шарль, стараясь выглядеть строгим. Думая, что он так выглядит. Макс растянул губы в хитрой ухмылке, применяя более весомое оружие — всасывая небольшой участок кожи на изгибе плеча, чтобы он слегка покраснел. Шарль стал вырываться чуть активнее, хотя всё ещё не так сильно, как мог бы. Тем не менее, Макс совершенно не желал расстраивать его, особенно с утра, поэтому ослабил хватку и позволил им подойти обратно. — Я был бы счастлив, если бы ты это сделал, — упрямо пробормотал Ферстаппен, вновь сковывая любимого безвылазными объятиями, стоило тому добраться до кипящей дозы кофеина. Усмехнувшись, Леклер ничего не ответил, но и ласку опротестовывать не стал, снимая турку с плиты. Всю последующую деятельность Шарля — Макс сопровождал его, плотно прижавшись к спине грудью. Ему совершенно не хотелось расставиться с ним, даже если для Шарля это всё выглядело предельно странно. Будь его воля, он бы и за завтраком усадил его к себе на колени и лелеял всё утро — но в таком случае Шарль точно осерчает. И всё же это не помешало развернуть Леклера к себе лицом и достаточно требовательно поцеловать, стоило тому закончить накрывать на стол и ворчать на Макса за безделье. Ещё с ночи, когда Шарль мягко и невинно поцеловал его, Макс затаил в душе жестокое, разрушающее всякое терпение желание поцеловать его по-настоящему — пылко, живо, со всей страстью, что была им присуща. Сразу, как их губы встретились, Ферстаппен углубил поцелуй, сгорая под удивлённым взором возлюбленного. Леклер не стал противиться или упрямиться, он поддался, влился в поцелуй и даже обнял Макса за плечи. Макс никогда не был любителем утренних поцелуев — скорее он относился ко всему романтическому очень бесстрастно и флегматично. Он был угрюмым, серьёзным, погружённым в свои мысли, по обыкновению касающихся гонок и стратегий, а Шарль понемногу пробуждал как его сознание, так и его страсть. Однако теперь Макс переосмыслил свою утреннюю холодность. Он хотел, чтобы Шарль целовал его так сладко и бодро каждое утро, чтобы заряжал весь его день любовью с самого первого часа, и чтобы его свет озарял сердце Ферстаппена уже за завтраком, давая самый сильный повод жить. Каким же глупым он был раньше. Каким же глупым… Поцелуй стал становиться отчаянным, голодным, словно Макс не мог остановиться, а заводился всё сильнее и сильнее. Шарль продолжал потакать его голоду, позволял целовать так, как вздумается, и с равным пылом отвечал, за что Макс был искренне благодарен. И когда он всё же с трудом оторвался от манящих губ, чемпион мира посмотрел на своего возлюбленного с томным, слегка тоскливым обожанием. Казалось, он мог с минуты на минуту заплакать или же облачить Шарля в золото и спрятать как самую большую ценность. Чтобы никакая невзгода не смела коснуться его. Чтобы судьба не вздумала лишить жизни того, кто был больше, чем достоин её. — Я так скучал по тебе, Шарль, — прохрипел Макс, ощутив знакомый тяжёлый ком, сдавивший горло. Ему было тяжело произносить эти слова, но сердце требовало их озвучивания. Боль от мгновенно вспыхнувших воспоминаний сделала болезненный укол, но затем отошла, оставила после себя лишь лёгкую тоску. Морг, бездыханное серое тело цвета пепла, похороны, одиночество, длящееся будто целую вечность, разбитые надежды и мечты о совместном будущем — всё это до странного стало далёким для Макса, который ещё вчера жил в этом постоянно. Но горечь всё же ощущалась. От неё было трудно избавиться, даже видя Шарля прямо перед собой и ощущая каждое его прикосновение. Даже чувствуя на себе взгляд его округлившихся под натиском изумления глаз, что под косыми лучами утреннего солнца сияли яркой зеленью. — Я так люблю тебя, ты не представляешь… Так люблю! Просто обожаю! — заладил Макс, намертво обняв Шарля. Шарль опешил ещё сильнее, однако обнял в ответ мгновенно, нежно приникнув подбородком к его плечу. Сердце завелось от внезапной вспышки волнения, и через силу, но он мягко отстранил от себя любимого, что теперь уже нежно улыбался. — Ты ведешь себя донельзя загадочно. Стал таким милым и… тактильным. Говоришь глупые милые вещи. У тебя всё хорошо, Макс? — обеспокоенно поинтересовался Шарль, сведя брови, — или ты что-то натворил? Мне стоит беспокоится о моём чайном сервизе в нашей комнате? Макс, с неимоверным усилием задавивший всю свою всплывшую горечь, неловко посмеялся и покачал головой. С сервизом всё было в порядке — слава богу — хотя Макс ощутимо пристыдил себя, ведь в пылу своей непосильной скорби он однажды действительно разгромил всю коллекцию фарфоровых чашек, так трепетно хранимую Шарлем в их комнате. Тогда он разнёс абсолютно всю их квартиру, ненавидя каждую вещь, ненавидя всё, что можно было разбить. Он наивно надеялся, что, выплёскивая гнев и боль таким образом, он разрушает собственные эмоции, а не уничтожает остатки своей души. Уже тогда, почти сразу он пожалел, что разбил сервиз, потому затем на его руках появились порезы от осколков. Некоторые застряли настолько глубоко, что ему пришлось пойти в больницу — а на руках так и остались шрамы. — Нет, всё хорошо. Всё правда замечательно, — ещё шире улыбнувшись, заверил Макс и в последний раз убедительно клюнул Шарля в губы, — просто я решил, что должен чаще говорить, как я люблю тебя. Завтракали они в слегка неловкой, но довольно тёплой атмосфере. Макс, наконец отлип от Шарля и дал ему свободу. А монегаск заботливо намазывал для него круассаны джемом, параллельно наслаждаясь своим любимым утренним кофе. Атмосфера стала спокойнее и заметно нежнее. В чем-то даже заботливее, чем в обыкновенное утро. Макс давно забыл вкус завтрака, сделанного его возлюбленным, потому желание продлить его навеки было самым искренним и ярким среди всех множащихся в его счастливом сознании. Завтрак с Шарлем значил куда больше, чем просто приём пиши. Даже гораздо больше, чем просто время с любимым человеком. Это был тот уголок жизни Шарля, который неизменно соприкасался с жизнью Макса и без которого его существование лишилось смысла. Таких уголков было много. Слишком много. И, пожалуй, они со временем стали составлять абсолютно всю жизнь Макса. Без Шарля даже завтрак ему стал противен. — Ты пугаешь меня, — пошутил Шарль, едва ли сохраняя спокойствие под откровенным любованием со стороны Ферстаппена. Дело в том, что, прикончив последний круассан, Макс стал нежно разглядывать Шарля, пока тот рассказывал какую-то забавную историю, приключившуюся с ним и Пьером. Он слушал его голос и смех, наблюдал за мельчайшими эмоциями и улыбался в ответ, когда это делал Шарль. И тот заметил, с какой влюблённой одержимостью тот следил за каждым его движением, что чуть ли не покраснел от неловкости. — Я говорил, что ты безумно красивый? — ухмыльнувшись, спросил Макс. — Ты постоянно мне об этом говоришь, — Шарль закатил глаза. Гордая улыбка окрасила самодовольную гримасу Ферстаппена. Шарль же уронил взгляд на дно чашки, будто старался разглядеть рисунок из остатков зёрен на дне. Ему было слишком неловко, словно они окунулись в те времена, когда только начали встречаться. Макс тогда просто не давал Шарлю прохода, не выразив какой-нибудь броский комплемент или не оставив на его теле отметину в форме зубов. Вдруг по дому пронёсся шумный топот, и в кухню вбежали две кошки, очевидно, гоняющиеся друг за другом и дерущиеся. Хвосты были вздёрнуты трубой, а вместо чёткого очертания тел мимо носились размазанные, но очень задорные рыжие пятна. Шарль тут же посмотрел на несносных питомцев и осудительно вздохнул. Спустя пару мгновений в кухню забежал и Лео, безуспешно намереваясь влиться в игру. Улыбнувшись ему с явно большим предпочтением, чем любой из кошек Макса, Леклер поднял его на руки и стал уворачиваться от всяческих проявлений любви собаки. Это выглядело забавно и уютно. Максу вдруг стало ещё лучше, стоило увидеть, как беззаботно и весело Шарлю с его любимым Лео. Когда Макс остался один, он не смог спокойно смотреть на Лео. Всё в нём — особенно пронзительный взгляд — напоминали о Шарле. Пёс, словно понимая всё, с потерей хозяина заметно изменился. Он стал часто скулить, тосковать и ложиться на ту половину кровати, на которой обычно спал Шарль. Частенько он таскал его тапки и сидел с ними перед самой дверью, словно вот-вот она откроется и Шарль подхватит его на руки, окутывая своей любовью. Макс хотел того же. Хотел, чтобы Шарль вернулся. Но смотреть на пса, что скорбел не меньше, чем он сам, было совершенно невыносимо. Поэтому Лео забрали родственники Шарля. То ли мать, то ли кто-то из братьев — Макс и не знал. Он просто не мог видеть проявление его любимого в крохотном животном, столь же чувствительном и любящем, как и сам Леклер. А кошек забрала мама Макса, боясь, что он заморит их голодом так же, как и себя. — Твоих монстров я покормил утром, — заявил Шарль, продолжая играть с Лео. Макс встрепенулся, вырванный из неприятных воспоминаний и тут же улыбнулся, благодарно кивая. — Не забудь ухаживать за ними, когда я уеду, — буднично продолжил Шарль, хихикая между борьбой с Лео и разговором. А Макс вдруг напрягся и нахмурился, глядя на Шарля так серьёзно, словно собирался вот-вот осудить его за что-то. Сердце потяжелело, наполнилось густой, жгучей тревогой: она сдавливала горло, холодила кожу и растекалась по венам ледяными струями, лишая воздуха. В груди будто сгустилась тьма, и в этой тяжести не было места ни для чего, кроме нарастающего предчувствия беды. А Леклер тем временем играл с Лео так беззаботно и легко, смеялся над непосредственностью весёлого пса, трепал его золотистую шкуру за ушами, совершенно не замечая, как помрачнел его возлюбленный. Его улыбка была такой искренней, такой светлой, что от этого контраст с внутренней бурей Макса казался почти невыносимым — словно яркий солнечный свет, безжалостно выжигающий каждую тень в чужой душе. — Уедешь? — ледяным тоном переспросил Макс, резко привлекая внимание. Казалось, холодок, охвативший каждую частичку тела Макса, передался и Шарлю, замершему под уничтожающим взглядом голубых глаз. Ферстаппен смотрел так жёстко, словно стремился привить Шарлю страх или стыд. — Да. Я лечу в Маранелло завтра, ты забыл? На конференцию. У Макса совсем пропал дар речи. «Нет…» — бесконечно повторял его разум, не в силах перестать вспоминать тот день, когда Шарль покинул их квартиру и больше в неё не вернулся. Лишь сейчас он с трудом осознал, что не просто по воле неведомых сил вернулся к своему возлюбленному. Он был в прошлом, именно в том самом времени, когда его жизнь рухнула. Однако столкнуться лицом к лицу со своим горем во второй раз он был совершенно не готов. Эмоционально не готов. Его тело оцепенело, пока бесконечное отрицание беспомощно крутилось в голове, медленно превращаясь в панику. Один за другим — каждый страшнее предыдущего — всплывали образы, угнетали его. Шарль молча смотрел на обомлевшего Ферстаппена и недоумевал, отчего тот стал белее самой смерти. Лео уже давно спрыгнул на пол и вернулся к своим товарищам, а Шарль осторожно приблизился к Максу, сам не зная, что он хотел сделать. Только он разомкнул губы, чтобы спросить, в порядке ли Макс, резкий молящий выкрик перебил его: — Нет! — вырвалось у Макса то единственное, что он действительно мог осознать в своём внутреннем безумии. Мысли крутились, роились, противоречили друг другу и вызывали в Максе море смешанных чувств. С одной стороны появилась надежда — вдруг это его возможность исправить прошлое? Спасти любимого человека от нечестной гибели. Но а вдруг наоборот? Вдруг судьба решила в назидание показать упрямому Ферстаппену, цепляющемуся только за прошлое, что изменить его нельзя. И он вновь будет вынужден видеть потерю любимого, вновь ощутить, как тело разрывает болью скорби и злости. Обеспокоенный Шарль, появившийся прямо перед самым лицом Макса, отдалённо привёл его в чувства. Не сразу, но он заметил, что кроме беспокойства в его глазах появлялась и суровость, строгость. — Что «нет»? Макс подхватил лежащую на столе руку Леклера и плотно сжал её пальцами, словно поддавшись намерению силой удержать его дома, лишь бы тот никогда не покидал его. Однако, вопреки грубости пальцев, он оставил на ней нежнейший поцелуй, накрыв затем щекой. — Не улетай, — сокрушённо пробормотал Макс, горько заглянув в изумлённые глаза любимого. Сердце готово было разорваться от тоски, ибо вид недоумевающего, слегка даже раздражённого Шарля, попросту не знающего того, что знал Макс, был смертельно трогательным и болезненным. — Почему? — спросил он с искренним любопытством. — Просто останься. Я не смогу без тебя, Шарль. Ты должен остаться со мной, — продолжил в том же тоне Макс, всё больше сбивая монегаска с толку. — Что за глупости, Макс? Я всего на пару дней. Мы расставались и на большее время. — Нет… ты не понимаешь, — оторвавшись от руки, решительно бросил Макс, — прошу останься здесь. Со мной. К чёрту эту конференцию. Их проводят тысячи ежегодно. Что с того, что одну ты пропустишь? Слегка успокоившись и, видимо решив, что Макс просто канючит и балуется, Шарль отнял руку и устало улыбнулся. — Это ты у нас крутой и можешь себе позволить подобные выходки. Я связан контрактами. Меня Фред выпотрошит живьём, если я не приеду. Да и подводить людей не очень хорошо… — Скажи, что ты заболел, — серьёзно предложил Макс. Шарль усмехнулся и смягчил до этого смиряющий взгляд. Он покачал головой и поднялся из-за стола, начиная потихоньку прибираться. — Нет, Макс. Я уже купил билеты и всем сказал, что я приеду. — Давай сдадим билеты. — Ну ещё чего. Я быстро: туда и сразу обратно. Ты будешь пропадать в симуляторе и даже не заметишь моего отсутствия. Макс поднялся, чтобы помочь Шарлю с уборкой, а сердце наполнилось нарастающей болью. Отчего Шарль был так упрям? Разумеется, всё что связано с Феррари для него бесконечно важно, но хоть бы раз его одолела лень или усталость, и он остался дома, наплевав на чёртовы конференции. Но Шарль был эталоном стабильности и преданности. Хотя при всём при этом он мог быть жутко упрямым и своевольным. Это восхищало Макса — даже сейчас, когда Шарль боролся за своё желание полететь в Маранелло. Если бы не знание Макса, он восхитился бы этим гораздо больше. В любом случае, он решил, что будет делать всё, чтобы Шарль не оказался на борту самолёта. Да даже просто не ступил за порог их квартиры. Макс убьётся, но изменит судьбу его любимого. Как бы сложно это ни было. И, конечно, ему стоило придумать что-то совершенно вычурное и убедительное, ведь связывать и держать Леклера силой он не собирался — хотя желание было превалирующим. — Ты их ведущий пилот. Они не смогут сделать что-то такое, что навредит твоей карьере, — подходя вслед за Леклером к посудомоечной машине заявил Ферстаппен. Шарль обернулся на него с тарелкой в руках и окинул недовольным взглядом. невооружённым глазом было видно, что Шарлю уже надоела эта тема, и он хотел бы закрыть её. Однако по своему опыту знал — Макс вряд ли позволит ему прекратить разговор мирно. — И зачем мне провоцировать их и проверять твою гипотезу? — скептично уточнил Шарль. — Я к тому, что ты можешь позволить себе чуть больше, чем остальные. Шарль утомлённо вздохнул и обошёл Макса, безмолвно провозглашая: «машину запустишь сам». И скрылся в дверях. Однако это не лишило его назойливой паранойи от Макса, и тот вскоре настиг его в их спальне, когда Шарль хотел переодеться. — Я всё равно не понимаю, почему я должен пропустить конференцию именно сейчас? Раньше тебе было всё равно на мои дела, а теперь стало так необходимо влезть и всё контролировать? — бурчал Шарль, копаясь в шкафу. Лео требовал прогулки, крутясь в ногах своих хозяев, и, конечно, Леклер должен был выглядеть неотразимо, сопровождая объект своего обожания на улицах Монако. Макс улыбнулся, вспоминая, что Шарль всегда заботился о внешнем виде — порой и самого Ферстаппена — даже если в этом совершенно не было необходимости. И часто на этой почве у них было недопонимание, потому что Максу было в общем-то наплевать в чём выгуливать собаку. — Просто я безумно люблю тебя и очень хочу, чтобы ты остался со мной на все выходные, — мягко объяснившись, Макс подошёл к Шарлю и обнял со спины, стараясь не сильно мешать. Вдруг, Шарль расслабился и вздохнул уже менее яростно и громко. Скорее в этом жесте прослеживалась глубинная печаль, отчасти совпадавшая с горестями Макса, и знакомая Леклеру уже давно. Некая рана на душе, о которой он никогда не говорил, но которая разъедала его, пока никто не видит. Макс насторожился и замер, ожидая, что ответит ему Шарль. Тот обернулся, и лицо его стало выглядеть более спокойным, с тенью едва заметной тоски и сожаления. — Я тоже очень хочу провести с тобой больше времени, mon amour, — честно начал Шарль, — но сейчас… я уже пообещал и меня ждут. В следующий раз, обещаю, я что-нибудь придумаю и останусь с тобой. Улыбка Шарля — такая добрая и искренняя, несущая в себе яркую и честную любовь, — уколола Макса совестью. Его безумно подмывало согласиться, пойти на уступки и расцеловать, признавая за Леклером полноправную победу. Только знание, терзающее душу, давило на него ещё сильнее, ведь он не мог уступить любимому. Макс сдался. На время. Отступил, получив нежный поцелуй в щёку, и решил на время забыть об этой теме. В его распоряжении ещё целый день и немного времени, чтобы придумать более действенные способы не дать Шарлю лететь завтрашним днём.

***

Чего только Макс не испробовал за эти несчастные сутки. Он просил Шарля, давил на его гордость и самолюбие, старался убедить в том, что Феррари не заслуживают видеть его во время законного отпуска. В очередной раз предлагал через знакомства оформить ему больничный или вовсе вызывался выхватить телефон, дабы позвонить Фреду и сообщить об отсутствии необходимости ждать Леклера на конференции. Наверное, все попытки Макса со стороны выглядели довольно жалко и унизительно, а сам он любому показался бы озабоченным, но Шарль терпел его выходки. Пока в сердце самого Ферстаппена постепенно нарастало отчаяние. Его парень не поддавался на уговоры, на заманчивые предложения и попытки подкупа. Более того, со временем он становился всё раздражительнее и гневливее, норовя врезать Максу за его назойливость. — В Ницце есть такой замечательный спектакль. Прямо завтра. Я могу перекупить билеты, что скажешь? — интригующе протянул Макс, найдя ускользающего из-под его давления Леклера за чтением книги в спальне. — Нет, Макс. Почему ты решил купить билеты именно тогда, когда я улетаю? Прекрати меня бесить, — сурово отрезал Леклер, возвращаясь к чтению. Шарль обожал театр, особенно редкие и эксклюзивные спектакли, как, например, тот самый, который предложил ему Макс. Так что получить отказ на такую исключительную страсть своего возлюбленного было для Макса совершенно поразительно. На том он и не остановился, в иной раз предложив: — Я бы сводил тебя в твой любимый ресторан. Мы бы ехали на машине: долго, неторопливо, разговаривая обо всём на свете и наслаждаясь компанией друг друга. А после мы бы гуляли по ночным улицам Франции, как когда я только начал ухаживать за тобой. Помнишь? Мы ходили, прячась от прохожих, чтобы нас не узнали, а потом мы заблудились в узких улочках… — Макс, ты издеваешься? — закипал Шарль, — до туда ехать несколько часов. — Вот именно, Шарли. Но это будет куда приятнее и интереснее, чем Маранелло. Шарль, в тот момент размеренно собирающийся пойти в душ перед сном, мгновенно вырос перед Ферстаппеном, разрываемый раздражением и усталостью. Ещё немного и он бы либо взорвался сам, либо порвал в клочья Макса — настолько ярое недовольство овладело его мягкими чертами лица. — Мне надоело это всё. Я весь день слушаю какие-то внезапные побуждения провести время вместе именно в тот момент, когда мне надо уехать. Почему вчера, позавчера или же в любой другой день, пока мы тут вдвоём, тебя совершенно не интересовали совместные поездки? — негодовал Леклер, глядя в самую душу любимого и сгорая от неистово желания придушить его, — давай, если ты так не хочешь расставаться, поехали со мной. В Маранелло. Мы будем каждый день вместе. Будем гулять по Италии, делать всё то же самое, что ты предлагаешь, только я на пару часов забегу в офис. Хочешь, давай так сделаем? Макс окаменел под напором стали и гнева в голосе Шарля. Он серьёзно замешкался с ответом, но не от незнания, а скорее от неловкости, ведь таким яростным своего возлюбленного он не видел уже очень давно. И не только по понятным причинам — просто Шарль был ужасно добрым и спокойным. Он не злился на Макса так, как мог злиться на прочих людей. Сейчас же Макс чувствовал себя крайне неуютно — заслуженно конечно, но это не меняло неприятности ситуации. — Нет, — наконец, выдавил из себя чемпион мира, — в том и дело, что я не хочу, чтобы ты завтра садился в самолёт. Я не хочу, чтобы ты летел в Маранелло. Шарль фыркнул и отвернулся, скрестив руки на груди и став донельзя обиженным. Его можно было понять — Макс донимал его буквально весь день с самого утра, по кругу повторяя одно и то же. Это любого выведет из себя, в особенности Шарля, для которого поездка в Феррари всегда значила больше, чем просто работу. — Понятно всё, Ферстаппен. Ты хочешь, чтобы я делал по твоему. А я не собираюсь. Я полечу в Маранелло, что бы ты ни сделал. Это не обсуждается. И придержи свои детские капризы, ты не настолько мал и уж тем более не так глуп, чтобы использовать в качестве аргумента неспособность провести без меня пару дней. Что бы тобой ни двигало, я не пойду на поводу. Уважай моё решение, прошу. Шарль вывалил на него все свои медленно накопленные с самого утра чувства. И на этом он не остановился. Он продолжил, неторопливо приближаясь к Максу, душить его своим недовольством, высказывать аргументы, обвинять в давлении и беспочвенной манипуляции со стороны Ферстаппена. А Макс как мог парировал, чувствуя приближение проигрыша. — Столько способов есть не лететь, можно ведь устроить видеоконференцию. Можно в целом устраивать их в рабочее время, а не в перерыв, когда мы отдыхаем. А они просто издеваются над тобой! — более твёрдо, но нисколько не гневно объяснил Макс, делая их спор непредотвратимым. — Ну, извини, что моя команда так тебя раздражает. Но у них свои правила. И я должен им следовать. И мне нравится быть с ними, с Феррари, о чём ты прекрасно знаешь, — оборонялся Леклер, пыхтя от негодования. Практически сразу Макс понял, что обвинять Феррари, означало автоматически сделать этот спор бесконечным — Шарль безмерно любит свою команду, он будет защищать их во что бы то ни стало. А обвинить их в чём-то означало вызывать праведный гнев их самого главного талисмана. Однако сказанного воротить он не сумеет, и ему предстоит дальше участвовать в словесной баталии, в которой они оба участвовать совершенно не хотят. — Прости Шарль, я не хотел как-то унизить твою команду, просто… Я не знаю, как ещё убедить тебя не ехать… — растерявшись от безысходности пробормотал Макс, сжимая кулаки. — Никак, — выплюнул Шарль, встав прямо перед Максом со взглядом, полным яростных молний, — Я полечу, потому что ни одного действительного аргумента, чтобы я этого не сделал, кроме твоих эгоистичных выпадов, я не услышал. — Чёрт, Шарль, не в эгоизме дело… — обречённо начал Макс, чувствуя, как крупицы истины, которую он не может полностью открыть Леклеру, стремятся покинуть его уста, — Просто… Макс тяжело вздохнул, не видя иного выхода, как сказать Шарлю, почему он боится отпускать его завтра днём. Их спор длился долго, насчитывая не один десяток минут, может, уже и часы, потому что Макс не мог позволить себе сдаться, а Шарль не позволял ему пробить брешь в своей уверенности. Им уже двигала не только надежда, в нём зародился настоящий страх, что история повториться, что на самом деле она циклична и жестока. И Макс не сумеет спасти возлюбленного, как бы не пытался. Хмурый, гневный взгляд возлюбленного жёг сердце, а его молчание вызывало лишь большее волнение и нерешительность. Однако Макс, собрав в себе все силы и понадеявшись вызывать хотя бы жалость в душе Шарля, тихо произнёс: — Просто я боюсь, что потеряю тебя. Что ты… ты больше не вернёшься ко мне… Шарль продолжал молчать, однако его бровь медленно изогнулась в недоумении. Макс опустил взгляд, чувствуя себя донельзя открытым и будто бы обнажённым перед суровым взором любимого. Он не сказал всей истины — конечно не сказал. А что бы он услышал в ответ на бредовую историю о перемещении во времени, чтобы спасти его от трагичной гибели на борту рухнувшего самолёта? Что Макс спятил? Что он издевается или шутит? Шарль ни за что бы не принял такую правду. А врать Ферстаппен не смел себе позволить. Ни за что. — Макс, — со вздохом начал Шарль, — Мы с тобой каждый год, по несколько раз в месяц, садимся в хрупкую машину и гоняем на огромных скоростях. Каждый раз мы рискуем и каждый раз мне приходится смиряться с тем, как агрессивно ты ездишь. И теперь ты боишься отпустить меня на самолёт? Что за непрошенная драма? Может мне теперь убедить тебя не садиться в болид, потому что я боюсь за тебя? Я ведь реально каждый раз переживаю, но не устраиваю из этого драму на целый день. Тон Шарля продолжал быть строгим, но в нём появилась заметная утомлённость. Это не означало, что он сдастся или примет позицию Макса, однако спор в скором времени он точно прекратит. — Я не знаю, как тебе объяснить… Но я готов сделать абсолютно всё, что ты захочешь, только бы ты остался завтра. Лишь завтра… — Нет, Макс. Я не хочу об этом говорить. И я вообще не хочу с тобой говорить. Я пойду в душ, а потом лягу спать. И если ты еще хоть слово об этом скажешь, я тебе врежу, клянусь. Выдвинув ультиматум, Шарль всё же вырвался из лап неприятного разговора и скрылся за дверью в ванную комнату. Макс так и застыл посреди спальни, угнетаемый стремительно приближающимся провалом. Громкий выдох, больше похожий на то, как Шарль фыркает в недовольстве, вырвался из носа Макса, и он резко сел на кровать. Тот самый Макс — на три года моложе, изначально живший в это время и допустивший ту страшную катастрофу — вероятно бы рассердился на Леклера. Обиделся, как ребёнок, пнул бы что-нибудь или хлопнул дверью, выставляя своё раздражение на всеуслышание. Но нынешний, потрепанный жестоким опытом, не смел сердиться на любимого. Он был зол лишь на себя: за глупость, за неспособность придумать что-то стоящее, кроме убогих попыток давить на жалость, за то, что уже порядком достал любимого, которому в глубине души вовсе не хотел докучать. Даже за то, что сейчас расстроил его. Из душа Леклер вернулся, окутанный опасной аурой недосягаемости. Словно вокруг выросла невидимая стена, не пропускающая никого, кто владел именем Макс Ферстаппен. Он сдержал своё обещание и правда не проронил ни слова, размеренно подготавливаясь ко сну под пристальным и весьма печальным взором синих глаз. Они не трогали его, раздражение перевешивало всякую жалость к Максу, хотя Шарль всегда очень трепетно относился к его страданиям. Во всяком случае, он не видел стоящего повода устраивать из обычной двухдневной разлуки такую драму. Макс не мог его винить — от этого было тяжелее. Шарль не знал. Не знал, чем закончится его упрямство. Когда Шарль аккуратно забирался под одеяло на своей половине кровати, Макс уже лежал на своей. Он не отрывал глаз от Шарля, зная, что тот непременно замечает и смущается от этого. Возможно, так он сумеет хотя бы ослабить его непробиваемую оборону обиды. Леклер же, напротив, не посмотрел на него ни разу, даже голову старался не поворачивать в сторону Макса. И лёг он, конечно же, спиной к нему. Свет волей Макса потух, и они замерли, каждый на своей половине: один, глядя в стену недовольным взором, а другой — ему в спину, выбирая между риском разозлить его ещё больше, самонадеянно обняв, и бездействием, что непременно вызовет внутри болезненную пустоту. Макс почти не раздумывал — выбрал первое. Просто боялся делать. Спустя пару минут безмолвного лежания в накалённой, обжигающей болью одиночества атмосфере, Ферстаппен осторожно пододвинулся ближе к Шарлю, не видя, как тот сжимает губы в недовольстве. Не лишённым потаённой робости жестом, он мягко обнял монегаска, не получая взамен никакого отклика. Он его и не ждал. Чуть погодя, Макс зарылся носом во всё ещё влажные волосы и начал оставлять крохотные извинительные поцелуи. Шарль не позволял себе пошевелиться, только закрыл глаза, стараясь удержаться от того, чтобы обернуться. Настойчивая рука плотно обвила его поперёк живота, пока Макс легко, почти неосязаемо ласкал губами местечко за ухом. Самому себе Леклер врать не мог, потому очень чётко и сладко признавал, что ему безумно приятны ласки Макса вкупе с его крепкими, излюбленными Шарлем объятиями. Такие, из которых не выбраться, которые лучше любых слов показывают всю любовь Макса. — Прости меня, любимый. Ты моё всё… — на ухо прошептал Макс, поцеловав мочку, — я просто хочу тебя сберечь. Как бы глупо это не звучало. Шарль разомкнул глаза, внимательно слушая монолог любимого. Ему вправду было интересно, однако отвечать он совершенно не собирался. — Я очень, очень сильно люблю тебя. Так сильно, что, наверное, схожу с ума, — продолжал Макс, наклонив голову и поцеловав линию челюсти, — и я не могу выносить, когда ты злишься на меня. Прошу… прости, прости меня, любовь моя… Оставив последний невесомый поцелуй, Макс отстранился и опустил голову на подушку совсем рядом с Шарлем. Он не ждал перемен, хотя прекрасно знал, что Шарль слушал каждое его слово. К его большому удивлению, тело, любовно сжимаемое в объятиях, подалось назад, прижавшись к груди Макса плотнее. А его ладони вдруг коснулись нежные музыкальные пальцы, которые затем ловко и непоседливо, будто никто не заметит, переплелись с пальцами Макса. Сердце Шарля, любящее до невозможного сильно, оттаяло от сочащейся искренности в голосе Макса, и он не сумел более таить на него обиду. Безмолвно, они помирились этой ночью. И Шарль, успокоив взволнованную ссорой душу, легко и скоро уснул, так и сжимая пальцы в цепкой хватке ладони Макса. Утро наступило слишком быстро. Ферстаппен практически не сомкнул глаз, не в силах позволить себе спать в канун рокового дня. В это утро Макс встал первым. Всю ночь его преследовали образы из его прошло — или будущего — он уже запутался как следует воспринимать время. Ему вспоминались кадры из новостей, где детально показывали горящие обломки рейса, так и не долетевшего до аэропорта в Болонье. Оттуда бы Шарль на машине быстро добрался до Маранелло. Но этого не было, и Макс добьётся того, чтобы и не случилось. Потому что Шарль не покинет их квартиры. Поднявшись с постели и окинув нежным взглядом расслабленного Шарля, изнеженного сладкой дрёмой, Макс первым делом пошёл на балкон. Солнце только показалось, а Макс, облокотившись на широкие перила, глядел на него вдаль. Княжество потихоньку оживало, редкие машины мирно проезжали по дорогам, на причале скучивались люди — скоро должен проснуться и Шарль. У Макс появилась одна идея. Она очень ненадёжная и спорная, во многом зависимая от настроения Шарля и уровня его обиды на Макса. Прибегать к такому — крайняя мера, способная вновь оскорбить и расстроить Леклера. Потому Макс бережёт её далеко в сердце, оставляя на самый крайний случай. Хотя, если Шарль хоть на толику попадёт на крючок этой задумки — он точно сумеет оставить его дома. В любом случае, Макс подумал и о том, что готов поехать вместе с ним в аэропорт и устроить там дебош, дабы их обоих выгнали. Тогда Шарль не попадёт на самолёт в ближайшие дни. Однако это чревато и многими другими последствиями, за которые Шарль просто возненавидит его. Пострадает их репутация, новость о скандале в аэропорту мгновенно осветит сенсацией все новостные источники, а аэропорт Ниццы закроет им двери на какое-то время, пока всё не уляжется. Разумеется, ни что из этого не стоит выше его жизни. Максу до репутации дела никакого нет, потому такой вариант он тоже рассматривал, но всё же больше в качестве шантажа или угрозы. И рассматривал с болью в сердце, ибо не хотел прибегать к подобным мерам. Но что ему ещё оставалось? Оставалось глядеть вдаль и перебирать идею за идеей, понимая, что ничего из этого не сработает. А врать и применять насилие он всё также упорно не хотел. — Ты сегодня рано, — вдруг сзади прижалось знакомое тело, обвивая руками торс Макса. Тёплый поцелуй пал между лопаток голландца. Шарль подошёл незаметно, как тень. Макс сперва растерялся, но затем расслабленно погрузился в приятное умиротворение, даруемое теплом чужого тепла. Щека Шарля мягко приникла туда же, где он оставил поцелуй, и Макс больше всего на свете хотел бы остаться в таком положении навсегда. — Как спалось? — спросил он, чтобы отвлечься от непокидающей мысли темы. — Прекрасно, — промурлыкал Шарль, отнимая своё тепло от Ферстаппена. Тот сразу же обернулся, не отпуская перил, а Шарль пристроился рядом с ним. Их плечи прижались друг другу, вызывая в груди Макса расцвет прекрасных бутонов любви. Он не мог свыкнуться с этими потерянными ощущениями близости Шарля. И ему казалось, больше он к ним никогда не привыкнет настолько, чтобы воспринимать, как должное. — Мой рейс через несколько часов. В 12. Я могу рассчитывать, что ты не испортишь нам последние часы вместе. Макс помрачнел, услышав столь беззаботно и неосознанно брошенную любимым фразу «последние часы вместе». Это звучало как приговор, хотя Леклер говорил с улыбкой, даже не зная, насколько фатальны его слова. — Я всё ещё не хочу тебя отпускать, — констатировал Ферстаппен довольно холодным, уставшим от перепалок тоном. Шарль, однако, даже не думал злиться или расстраиваться. Наоборот, он опустил голову и тихонько посмеялся. Беззлобно, с лёгкой обречённостью, в которой не было настоящей обиды или раздражения. Скорее, всё это стало забавлять его. Не уж то перед смертью у Шарля и в тот раз было такое прекрасное настроение? Макс вот совершенно не помнил. Он в принципе довольно смутно помнил тот день. Вернее то, что было до крушения. Хотя нынешняя обстановка казалась ему странной. Словно что-то было не так. Словно что-то поменялось, относительно прошлого раза. И дело было не в том, что в этот раз он отговаривал Шарля, а в прошлый — нет. Ощущение было мелким и безумно странным, словно в этот день должна была быть плохая погода или нечто в таком духе. — Но это моё решение, — мягко объяснил Шарль, в который раз, — Если ты любишь меня, ты его примешь. — Это нечестно, — резко обернулся Макс и тут же растаял под гнётом нежной улыбки Шарля, — конечно я люблю, но несправедливо прибегать к подобным манипуляциям. — Ты слишком серьёзно стал относиться к простому полёту на самолёте, — всё так же беззлобно и мягко сказал Леклер. Макс отстранился от перил и выпрямился, всем телом поворачиваясь к Шарлю. — Да? Ты не представляешь насколько всё серьёзно, — парировал Макс и в конце улыбнулся, не в силах сохранять спокойствие при таком расслабленном и довольном Шарле. — Ну и насколько же? — в ответ бросил Шарль и точно также выпрямился, встав прямо перед Максом. Его тон дразнил Макса, показывал, что Леклер ни на долю не верит в то, что ему действительно не стоит лететь. Макс же не мог побороть свою неимоверную тягу к возлюбленному и приблизился настолько сильно, что их дыхания достигали друг друга. А губы норовили вот-вот встретиться, только дёрнись вперёд, только пожелай. — Настолько, что я готов поехать с тобой и разнести весь аэропорт, лишь бы тебя не пустили на самолёт. Вопреки своему вчерашнему раздражению, Шарль улыбнулся лишь сильнее и продолжил с задором дразнить донельзя серьёзного Макса: — Правда? Так всё дело в самолёте? В следующий раз возьму поезд. — Нет, тебе нельзя лететь сегодня, — почти шёпотом пробормотал Макс, едва касаясь манящих губ Леклера. А Шарль легонько подался вперёд, мягко прижавшись, и сразу отдалился, наблюдая и упиваясь тем, как Макс сходит с ума. — Почему, — неведомо в какой раз спросил Шарль, желая узнать истинную причину, которую, он был уверен, Макс не называл. — Потому что… Ты должен остаться со мной… Тут же их губы встретились и стали нежить друг друга ленивыми ласками. Голова закружилась, и Макс на мгновение ощутил себя в раю, из которого не было выхода. Не было, покуда Шарль не прервал преступно короткий поцелуй. Огорчение разлилось в груди, и Макс, взяв всё в свои руки, притеснил Шарля к себе за талию, чтобы вновь чувственно поцеловать. Вся его любовь так и рвалась наружу — он просто не знал, куда её деть, кроме как зацеловать Шарля до потери пульса. Тот и не сопротивлялся — он довольно промычал, объяв Макса за шею и полностью вливаясь в поток страсти. Любой, кто шёл по улице, мог увидеть их — и это сводило Шарля с ума. Макс никогда не был любителем проявлять чувства при посторонних или нежится в общественных местах. И дело было не только в попытках сокрыть их бурные отношения, о которых итак все уже знали, а в том, что его это напрягало. Он говорил, что любовь слишком личная и важная, чтобы выставлять её напоказ. Её надо хранить в тени, доступной лишь двоим, и прятать от чужих глаз, способных разрушить её своими гадкими намерениями. Потому целоваться на балконе, где любой житель княжества мог засвидетельствовать их проявление любви, было сродни чудом для Макса. И оно безмерно радовало Шарля, который в разрез с позицией возлюбленного хотел кричать о том, что любит Макса Ферстаппена. Но всё же, поездка не ждала, а Шарль был сборщиком основательным — три раза всё перепроверить, довести свой внешний образ до идеала и не опоздать на рейс, выехав заранее. Поэтому он отстранился первым, кокетливо закусив губу и глядя с нескрываемым восторгом. Макс готов был поклясться, что заметил в этом взгляде похотливого чертёнка, что при должном распалении мог бы победить волю Шарля. — Это почти убедило меня, — бархатным голосом пропел Шарль, с намёком глядя на порозовевшие губы Ферстаппена, — Но я пойду завтракать, а потом собираться. В последний раз клюнув Макса в губы, он ушёл, оставив того с мыслями, что его безумный план может оказаться не таким уж и безумным.

***

Когда Шарль надел свой самый дорогой — и любимый — костюм, знаменующий окончание его подготовки к выходу, Макс находился в паническом отчаянии. Шарль не слушал его, уходил или запирался в других комнатах, избегая неприятного разговора. Упрямый до раздражения. И даже таким Макс любил его бесконечно за стойкость и принципиальность. За очаровательную преданность и своенравность, неповторимую непоколебимость. Когда Макс пытался его обнять — он ускользал, когда поцеловать — отстранялся и ворчал. Когда он застёгивал свои любимые часы на левом запястье, Макс вырос перед ним непроходимым препятствием, пригородив выход из спальни. — Я ведь правда могу тебя ударить, Ферстаппен, — процедил бесстрастным тоном Шарль и отпихнул Макса в грудь. Ферстаппен знал — он не шутит. Однако он не смел оставлять попыток. Странное чувство неправильности ситуации, её отличности от того, как было в прошлый раз, не оставляло Макса. Однако и не умаляло его упорства. Он загородил собой входную дверь, пылко и яростно убеждая Шарля, что ему нельзя покидать дом. Лицо Шарля — в большей степени удивлённое и разбитое, словно Макс огорчал его самым жестоким образом — давило на Макса непомерным грузом. Зелёные глаза выражали крайнее непонимание, острое и пускающее кровь в сердце Ферстаппена. Они замерли, глядя друг на друга, и оба не могли понять, что твориться в голове у партнёра. Мёртвая тишина стала угнетателем и без того напряжённой, взрывоопасной атмосферы. Спасение пришло неожиданно. Когда, казалось, невиданного размаха скандал стоял на пороге ил взаимопонимания — раздался звонок телефона, завибрировавшего в руках Шарля. Макс до этого был уверен, что Леклер держал его только для того, чтобы рано или поздно кинуть ему в лицо. Однако тот ответил на звонок — медленно, неторопливо поднёс трубку к уху, не отрывая сурового взгляда от Макса. Он безмолвно слушал собеседника и неосознанно мелко кивал, сжигая возлюбленного разъярённым взглядом. — Я вас понял, благодарю, — напоследок прохрипел Шарль и убрал телефон. Ощущение отличности сегодняшнего дня лишь сильнее захлестнуло Макса, дав надежду, что не только он хотел исправить прошлое. Что, если и сама судьба меняла ход времени? Однако не успел он подумать об этом, как Шарль громко выдохнул и нервно стянул пиджак. Легкое дуновение надежды коснулось Макса, когда Леклер всем своим поведением показал, что не собирается покидать их квартиру. — Из-за непогоды самолёт отменили, — пробурчал недовольно Шарль, бросив колкий взгляд на Макса, — ты счастлив? Я не полечу на этом самолёте. Теперь ты перестанешь меня доводить? А у Макса всё внутри скрутило. Что-то было не так, и в подтверждение этому воспоминания стали пробираться в его голову сквозь закрома забвения. Он наконец начал понимать, что ему так не нравилось ещё с утра. Осознание буквально вонзилось в сердце, позволяя в очередной раз наполниться хрупким подобием надежды в паре с огорчением в собственной глупости. Ведь в тот раз Шарль летел точно не утром и даже не днём. В тот раз Шарль летел определённо вечером. Макс сам отвозил его в аэропорт. И это было на закате. — Мой рейс перенесли на несколько часов, пока буря не уйдёт, — продолжил Шарль уже спокойнее. Макс стал яснее вспоминать. Действительно, самолёт перенесли из-за нахлынувшей в италии бури. Только вот буря не пройдёт к вечеру, как они обещали. Макс хорошо помнил — вернее вспомнил — этот эпизод своего судного дня. Когда сперва рейс отменили, а позже, когда буря разгорелась в Болонье, они пустили самолёт в воздух. За это Макс ненавидел их — тех, что допустил такую отвратительно глупую ошибку. Да, он ясно помнил, как они вместе звонили и спрашивали, полетит ли самолёт, точно ли прошла буря, и как им с искренней радостью сообщили, что самолёту ничего не угрожает. Мол, буря прошла мимо. Но эти меркантильные мелочные ублюдки — Макс, правда, дал им куда более оскорбительное нецензурное определение — не хотели возвращать деньги. И выпустили все отложенные рейсы. Шарль давно уже покинул прихожую, пока Макс застыл у двери, вспоминая жуткий день, словно он был вчера. Тогда они не ссорились с Шарлем. Он вообще почти всё время, пока Леклер собирался, находился в симуляторе. Оттого он не следил за временем суток, не запомнил звонка об отмене рейса. — Что, если буря не пройдёт? Что если лететь даже вечером будет опасно? — спросил вдруг Макс, появившись в дверях их спальни, пока Шарль аккуратно складывал костюм на кресле в углу. Он не обернулся, только хмыкнул и спокойно, без недовольства ответил: — Значит они отменят и этот рейс. И я никуда не полечу. И ты будешь счастлив. Наконец, он повернулся к Максу. Вид у него был уставший и совершенно не настроенный на ссоры. — Хорошо, я буду… в гостиной, если понадоблюсь, — с улыбкой бросил Макс и исчез, напоследок поймав на себе удивлённый взгляд возлюбленного. Теперь Максу ничего не оставалось, как попробовать применить припасённый на самый крайний случай козырь. Однако, чтобы задумка сработала, ему надо, чтобы Шарль был хотя бы спокоен — и потому он не станет больше трогать его. Не станет донимать, убеждать и мелькать перед глазами. В противном случае, ему действительно прилетит кулак в лицо. Несколько часов он просто загадочно таился в гостиной, занимаясь своими делами и, в частности, подготовкой — так, чтобы Шарль раньше времени ничего не заподозрил. Руки тряслись, сердце колотилось, а в голове только одна мысль — это должно подействовать. За всё время Шарль, слегка изумлённый резким исчезновением из личного пространства Ферстаппена, к назойливости которого он даже привык, пару раз появлялся в гостиной, невзначай проверяя состояние Макса или приглашая на ужин. Благо, ни единого разу он так и не заметил, что в углу комнаты вдруг образовался старый проигрыватель, который они всё хотели достать из кладовой, а на журнальном столике образовалась связка свечей, в скором времени должная усыпать всю комнату. Макс решил бросить в бой всю имеющуюся у них тяжёлую артиллерию. Дело было в том, что ещё вчера он заметил — сильнее всего на Леклера работала романтика и искреннее проявление любви и заботы. А утром, в кратковременном порыве страсти на балконе, Макс лишь сильнее убедился, что сломить волю Шарля способно только одно. Его же собственная сентиментальность. Шарль обожал романтику. Макс не часто мог баловать его чем-то подобным, однако поход в дорогой ресторан на ужин при свечах или пикник с легкой романтичной музыкой на берегу средиземного моря действовали на Шарля безукоризненно. Он становился ужасно мягким, смешливым, кокетливым — полным любви, которую был готов целиком отдавать Максу, только бы такие моменты длились вечность. Особенно его прельщало, когда Ферстаппен нежно обнимал его в лёгком танце, целуя с неприличной страстью и разжигая в нём пламя желания. Такое проворачивать они могли только дома, наедине. И хоть Шарль мечтал подойти к каждому человеку на земле и с гордостью объявить о своей любви к Максу Ферстаппену, он ни за что на свете не лишил бы себя тех мгновений, когда они были только вдвоём в лапах приторной романтики. А вечер близился. Неумолимо наступал миг ухода Шарля. Когда Макс подготовил абсолютно всё, Леклер уже собирался вновь облачится в свой пафосный костюм и спокойно отправиться в аэропорт. Однако, к огромному удивлению, он не обнаружил в комплектации своего костюма пиджака. Белая накрахмаленная рубашка, выглаженные до идеала брюки и даже лакированные туфли — всё было на нём. Кроме пиджака, который определённо не мог испариться сам собой. Как и Макс не мог не подстраховаться на случай, если его план не сработает должным образом. К тому же, ему нужно было, чтобы Шарль ворвался в гостиную, совершенно не ожидая увидеть там того, что приготовил Макс. Сейчас, стоя возле проигрывателя с пиджаком Шарля в руках, он был готов. Пути назад не было. Его ждал либо невероятный успех, либо тотальный провал. Шарль всё же не врывался, он вошёл довольно спокойно, медленно отворив дверь и показавшись в проёме с нечитаемым выражением лица. Взгляд сразу же нашёл Макса, показывая тому всю утомлённость его выходками и желание спокойно уехать. Без капризов. Присмотревшись, Леклер вдруг увидел, что Ферстаппен уже установил иглу на пластинке, и та закрутилась в проигрывателе, издав характерный шорох. Удивление тут же завладело бесстрастными чертами лица, и поза Шарля слегка поменялась. Он выпрямился, лишившись былой расслабленности, и с любопытством и умилительным непониманием глядел на Макса. Собственный искомый пиджак не волновал его совсем, взгляд скользил по фигуре Макса, идеально подчёркнутой его единственным чёрным костюмом, который был куплен Шарлем для особо важных мероприятий. Макс ненавидел носить его, потому увидеть его, облачённого во нечто официальное по доброй воле — совершенно необыкновенно. Лишь изучив Макса изумлёнными глазами, вспыхнувшими блеском азарта, Шарль наконец осмотрел всё помещение. И тихо ахнул, восторгаясь созданной атмосферой. Свет был приглушён, окно плотно зашторено, а всюду были расставлены десятки совершенно разных свечей — высоких и низких, тонких и толстых, белых и даже красных. Все они мелко и мелодично подрагивали, словно подтанцовывая полившейся из проигрывателя музыке. А тени размашисто извивались всюду, привлекая к себе внимание. Незаметно, Макс отложил пиджак и отошёл от проигрывателя в центр комнаты. Они встали друг напротив друга: один в пламенном ожидании, а другой, застыв в бесконечном изумлении и внутренним противоречии. Взгляд зелёных, пылающих в полумраке глаз вдруг опустился на Макса. Он вновь начал осматривать его, любоваться тем, как хорошо Максу шли эти строгие брюки с полурасстёгнутой красной рубашкой, переливающейся волнами шёлкового блеска. Шарль обожал его таким — статусным и безобразно горячим. Его губы задрожали в нерешительности, язык не знал, что именно хочет сказать сердце, ибо выбрать между необходимым и желанным стало неимоверно трудно. Практически невозможно. — Что это, Макс? — полушёпотом спросил Шарль, а голос его был полон нерешительности. Макс улыбнулся утешающей улыбкой и протянул Шарлю руку, которая тут же поймала его любопытный — нетерпеливый — взгляд. — Иди ко мне, Шарли, — тон Макса был низким, ласкающим музыкальный слух Шарля своим сочетанием с приятной романтичной мелодией пластинки. — Я не могу, ты знаешь это, Макс… — с сочащейся неохотой пробормотал Шарль, отводя взгляд в сторону. Он не хотел быть таким сентиментальным, чтобы в миг купиться на свечи и мелодию для медленных танцев, но сердце протестовало, бушуя и взывая подойти к любимому, вкусить то, что он так страстно любит. Макс не стал ждать — он сделал шаг навстречу, вновь притянув к себе внимание полностью взволнованных глаз. Улыбка сатал шире и обаятельнее. Он был донельзя милым и привлекательным, чем медленно убивал всю волю Шарля поступать по-своему. — Всего один танец, — проворковал Ферстаппен, — ты же обожаешь их. Прошу, подари мне всего один. Ещё один шаг, и они стали совсем близки друг к другу. Оба знали, что одним танцем дело не закончится. Это было просто невозможно в условиях их бурного стремления утонуть в страсти и извлечь из неё всё, что она готова поднести. — Я опоздаю на самолёт… — отнекивался Шарль, но сам же понимал, что делал это неискренне. Самолёт стал ему так неинтересен. А все убеждения Макса о неважности мероприятия, на которое он так стремился, стали казаться всё правдивее и слаще. Таких конференций у него было сотни, и ещё столько же будет. А сколько раз Макс вытворял нечто подобное, удовлетворяя все романтичные мечты Шарля? Разумеется, он, не задумываясь, выбрал Макса. Сердце выбрало за него, восхищаясь стараниями возлюбленного и утопая в бесконечно растущем чувстве к нему. Только лишь тело пока не слушалось, угождая последним эхо его раннего упрямства. — К чёрту его, — бросил Макс шёпотом, делая третий шаг в сторону Шарля. Наконец, в его руке появилось тепло чужой ладони. Шарль принял приглашение, безмолвно соглашаясь с последними словами Ферстаппена. И тут же он был притянут к голландцу вплотную. Музыка негромко, но достаточно ёмко, чтобы заполонить всё помещение комнаты, растекалась повсюду и оплетала два тела движениями медленного танца. Шарль и не заметил, как они уже были в самом центре гостиной, как вторая рука Макса безотлагательно оплела его талию, и они уже двигались в ритм мягкой фортепианной мелодии. — Только один, — глядя прямо в глаза возлюбленного напомнил Шарль, не зная, зачем притворяется, будто сумеет устоять. Ухмыльнувшись, Макс кивнул и, подавшись вперёд, приник к губам Шарля. Леклер погружался в него целиком: поддавался всем ласкам и, сам того не ведая, собственнически обнимал Макса обоими руками, только бы не позволить этой волшебной атмосфере разрушиться. Ведомый восторгом успеха его затеи, Макс углубил поцелуй, давая волю всем своим желаниям. Всем демонам, годами спящим глубоко в его сердце, не чая испытать этого сумасшедшего блаженства вновь. Шарль был до одури сладок и горяч, его язык сводил Макса с ума, цепкие пальцы жаром напоминали о тех вещах, что они когда-то творили с его телом, а пластика гибкого стана, умело ведущего танец, доводила до исступления. Что говорить о тихих вздохах, то и дело просачивающихся сквозь жаркий поцелуй и разрезающих невинность мелодии своим неприличием. — Только один, — в самые губы с усмешкой повторил Макс, не позволяя Шарлю более поцеловать себя. Он хотел медленно томить его в растущем пламени чувственности, медленно сводить с ума, чтобы Шарль уже никак не смог улизнуть от него. Леклер принял правила игры и не стремился поцеловать, хотя заметно жаждал этого — язык то и дело скользил по нижней губе, а взгляд падал явно ниже глаз Макса. Он был полностью во власти Ферстаппена, чем тот бесстыже упивался. — Ты играешь нечестно, — заявил Шарль, тем не менее не теряя некой одержимости в своём облике. — Ни в коем случае, — донёсся горячий шёпот до уха Шарля, щекотно обдав его горячим воздухом. А затем на мочку пал нежный поцелуй, заставивший Шарля растянуть изящной формы губы. Будь он таким стойким и целеустремлённым, каким хотел казаться, запретил бы себе прижиматься щекой к плечу Макса. Не дал бы ладони Ферстаппена опуститься ниже талии и к тому же вытащить филигранно заправленную в брюки рубашку. И не принял бы окончательного решения о безучастности в складывающихся обстоятельствах, будучи изнеженным в любимых объятиях до головокружения. Леклер признавал, что слаб перед Максом, когда он таков. Но хуже всего — ему эта слабость совершенно нравилась. Поддавшись искушению, Шарль приник губами к открытому участку груди Макса. Он оставлял безобидные прикосновения, плавно поднимаясь всё выше и выше по шее, пока не стал вызывающе ласкать место под челюстью. Возбуждение мигом вспыхнуло внутри Макса, норовя раздавить всё его самообладание, ибо он слишком давно не чувствовал близости с Шарлем. Ласки стремительно начали сводить его с ума, разрушая все его планы на сегодняшний вечер и на самого Леклера. На его тело, на его губы и на звуки, какими он всегда сопровождал моменты их страсти. Потому Макс мягко отдалил его от себя, не выпуская из объятий, и чуть не умер, утонув в томных глазах Шарля. Мелодия давно сменилась, комнату наполнила совершенно другая, но не менее тягучая и плавная. Макс перехватил левую руку Шарля и выставил чуть в сторону, начиная танцевать активнее и требовательнее. Леклер был в полном восторге, потому приблизился и оставил на губах Макса благодарный короткий поцелуй. Отдавая себя танцу и ему. Каждое движение он поощрял улыбкой, каждой идее Макса он поддавался без возражений, с упоением и желанием. Он обожал Макса за его выходки, отрицать он этого не смел, и сейчас он понимал, насколько же ему повезло стать его парой. Именно в такие моменты он был готов на всё ради своего возлюбленного. И когда Макс решил разнообразить их танец, прокрутив Шарля под рукой, он не стал возражать. Однако Шарль никак не мог ожидать, что, только он повернётся к Ферстаппену спиной — тот мгновенно притянет его к себе и врежется грудью в лопатки. Воздух вырвался из лёгких Леклера откровенным вздохом, но танец не прекратился. Макс продолжал вести Шарля из стороны в сторону, мягко обнимая за бока. Ему всё ещё хотелось удостовериться, что Шарль не насытиться лёгким танцем и не уйдёт после, в связи с чем решил окончательно свести его с ума. Ведь теперь Шарль не видит его, не может прикасаться так, как захочет, не может поцеловать или прижаться к Максу. Он будет вынужден ждать и гадать, что выдумывает Макс в очередной раз. И пока его ладони накрыли руки Макса, плавно ползущие к животу, он безысходно теснился назад, покачивал бёдрами и тёрся о Макса, показывая своё нетерпение в натуре. Леклеру хотелось больше ласк и прикосновений, он жаждал Макса неприлично и сгорал от невозможности получить. Ферстаппен же был более чем доволен, если не брать в расчёт сколь болезненно напрягся его член после неприличных движений Шарля. Он чувствовал его — непременно чувствовал — и специально прижимался, теснился, изводил Макса в отместку. — Всё же, — хриплым голосом начал Шарль, повернув голову и столкнувшись с плечом Макса затылком, — что сподвигло тебя устроить такое, лишь бы я не ушёл? Макс незаметно ухмыльнулся и залез пальцами под роскошную рубашку Шарля. Живот дрогнул от легкого скользящего прикосновения, Леклер выгнулся навстречу ему, показывая своё удовольствие. — У меня очень, очень дурное предчувствие, — честно прошептал Макс, целуя те участки лица, до которых мог дотянуться, — Я словно знаю, что ты должен остаться. Вынырнув из-под рубашки под вздох Шарля, пальцы Ферстаппена ловко вцепились в самую нижнюю пуговицу, тут же расстегнув. Затем следующую, выше, и так далее, пока Шарль вился в его руках и сопровождал каждое действие одобрительным мычанием. Шаг за шагом он оголял подтянутый живот Леклера, покуда рубаха полностью не раскрылась, а на кожу не обрушились жаркие прикосновения. Приблизившись к уху изнеженного Шарля, Макс тихо прошептал: — Я так хочу тебя, Шарль. Шарль непеременное знал об этом. Он довольно ухмыльнулся, услышав пламенное признание любимого и показательно подался назад, прижимаясь к твёрдому даже сквозь ткань брюк члену, который и выдал всё возбуждение Макса уже очень давно. — Ммм… — мягко отозвался Леклер, ёрзая и каждым своим движением провоцируя Макса, — И где же ты меня хочешь? Шарль окинул взглядом комнату, прикинув, где Макс мог бы взять его. На диване, в окружении массы огоньков, сидя в кресле или у стены? Гадать ему было неимоверно приятно, представляя каждый вариант яркой картинкой и распаляя внутри неукротимый пожар. Он согласился бы на любой исход, позволяя Максу реализовать любые идеи, ведь он точно знал, что это будет волшебно. Долго размышлять ему всё же не пришлось, Макс ответил почти сразу: — В спальне. На нашей большой мягкой кровати. Прямо сейчас. У Шарля загорелись глаза, и сердце забилось в два раза чаще — больше всего на свете он обожал секс в спальне. В удобстве, уюте и словно в своём укромном уголке, принадлежащем только им. Казалось, Макс хотел совершенно убить его парадом искушений. Ведь понимание, что Макс знает все его предпочтения и реализует их в точности, как любит Шарль, сводили с ума растаявшего в любви Шарля. Он даже не сумел сдержать прилива чувств и резко обернулся: голландец смотрел на него с голодом, какого Леклеру не доводилось видеть уже очень давно. Макс всегда хотел его пылко и никогда не скрывал своих желаний. Однако сейчас Шарль видел в нём не просто желание завладеть любимым телом — он видел растущую годами нужду, жизненную необходимость почувствовать Шарля целиком. Такой ожесточённый взгляд не мог не льстить обожающей чувство собственной желанности душе Шарля. Неведомо по чьей воле их губы вновь сошлись в пламенном танце. Шарль попятился, перехватывая инициативу, и, крепко обняв Макса за шею, потянул за собой. Ноги сами повели их в спальню. Идя в слепую, они на удивление умело и быстро оказались у цели, и вот поцелуй должно разорвать — но Шарль не хочет. Ему безумно нравится властвовать языком во рту Ферстаппена, вынуждая того всё сильнее и сильнее сжимать его талию. Однако и желание двинуться дальше с не меньшей силой поглощает рассудок, так что Леклер умело скидывает лакированные туфли, попутно продолжая целовать Макса, и наощупь нетерпеливо расстёгивает пуговицы на рубашке любовника. Те две единственные, которые он удосужился застегнуть. Рубашка сразу слетает с плеч, давая жадным ладоням прикоснуться к горячей коже чемпиона мира. Леклер даже не заметил, что ремень его собственных брюк по воле Макса змеёй выполз из петель и был со звоном брошен в стену. Не раздумывая, он возжелал повторить за любимым, но не успел Шарль взяться за расстёгивание брюк, как Макс подхватил его и — насколько это было возможно — бережно уложил на кровать. Рубашка, которую Шарль лелеял с самого утра, старательно разглаживал и берёг от малейшей складочки, распахнулась, открыв превосходный обзор на его торс. — Великолепен, — пробормотал Макс, припав губами к груди Леклера. Ряд мокрых поцелуев окропил весь торс Шарля под аккомпанемент его сладких вздохов. Макс не мог оторваться — провёл языком по рельефному животу, захватил губами сосок, играя им и мягко посасывая, расцеловал всю грудь и не устоял перед алым засосом у ключицы. Шарль вплёл пальцы в его волосы, удостоверяя своё наслаждение и яро прося большего. А Макс всё не унимался, нависая над плавно изгибающимся телом возлюбленного и неистово услаждая его горячую кожу. Не лукавя и не преувеличивая, Макс терял голову. Вкус родного, любимого до глубины души человека таял на языке, как самое сладкое воспоминание, дарующее удовольствие всегда и всюду. Он часто вспоминал, грезил и видел сны, как вновь окунается в любовь вместе с Шарлем, находя в тех воспоминаниях незримую силу, что заставляла жить дальше. Она на время утихомиривала боль и давала глоток былого счастья. Даже в те моменты, он был в восторге, что может хоть и мысленно, но прикоснуться к возлюбленному — а теперь он падал в пропасть безумия. Руки в волосах были настоящими, скромные стоны в просторе комнаты — осязаемыми. Шарль теснился, прижимался, а после и вовсе обхватил Ферстаппена за талию одной ногой, вынуждая жестко прижаться к нему всем телом. Максу было ужасно хорошо — и это лишь начало. От переизбытка чувств в горле застряли слёзы, которые он не смел допустить до глаз: не позволял себе всё испортить. — Макс… — вырвалось у Шарля с очередной лаской, павшей на его сосок, — Я ещё могу успеть на самолёт… Макс оторвался от нежного тела, одержимо взглянув в помутневшие довольные глаза. Шарль лукаво закусил губу и мягко зачесал чуть влажные волосы Макса назад — он провоцировал. Макс ухмыльнулся и заполз выше, чтобы недолго, но чувственно слиться с ним в поцелуе. Даже если где-то в глубине безобразно обнадёженного сознания он и хотел бы успеть на этот чёртов самолёт, слова были сказаны им, дабы ободрить Макса, распалить его. Его ухмылка, которую Макс стёр своим жадным поцелуем, была тому доказательством. — Тогда я буду предельно нежен и нетороплив, — ответил в самые губы Макс и поднялся с кровати. Под пристальным взглядом зелёным восхищённых глаз он размеренно избавился от брюк, оставаясь в одном нижнем белье. Шарль наслаждался картиной раздевающегося Макса и неосознанно облизнул губы, словно хищник, приметивший свою жертву. Он уже предвкушал вновь ощутить на себе тяжесть любимого тела, но вместо этого услышал лишь тихое и уверенное: — Раздевайся. Это не приказ, не просьба. Это звучало строго, но и страстно одновременно — как простой и очевидный факт, который Шарль должен совершить. И он послушно подчинился: плавно оторвал спину от смятого покрывала и сел на край кровати, прямо перед Максом. Его взгляд исподлобья пригвоздил Ферстаппена к земле и заворожил своей уверенностью, соблазнительной хитростью. Макс хотел бы сойти с места — но совершенно не сумел. Он безотрывно глядел, как обольстительно Шарль стягивал рубашку, как напрягались мышцы на его теле и как хищный взгляд пожирал его целиком. А затем он поднялся, поравнявшись с Максом. И тут Ферстаппен почувствовал, как сердце упало. Провалилось сквозь землю. Словно он видел возлюбленного впервые, словно всё это Макс испытывал в самый первый раз. Шарль был великолепен: его грация сводила с ума, а харизма, донельзя полная голой страсти, просто уничтожала всё существо Макса. Он вновь и вновь поражался — как он мог жить, лишившись своего совершенства. Как мог жить без его любви, жажды и красоты? Воздух замер в груди — Макс окаменел, любуясь тем, как хорош Шарль, когда медленно раздевается, избавляя себя даже от белья. Макс пока не решился — он робел, как юнец, впервые решившийся переспать с любовью всей своей жизни. Шарль заметил это. Его мягкая улыбка растопила и вернула к бешенному темпу замеревшее на миг сердце, а после и его свело с ума, когда стройные пальцы ловко стянули с Ферстаппена его боксеры. — У меня кружится голова, — внезапно прохрипел Макс, нисколько не соврав. Шарль, полностью освободив его от белья, поднялся и обвил руками шею, намериваясь утащить обратно в постель. Его улыбка, невероятно жаждущая, полная похоти и желания, всё ещё сохранявшая, однако, его естественную доброту, стала шире. Он подарил Максу короткий поцелуй и добродушно, с тенью глубокого желания прошептал: — Стареешь, Ферстаппен? Большие ладони собственнически легли на поясницу, удерживая нетерпеливого Шарля на месте. Он растянул уголки губ, оценив совершенно несвоевременную шутку, и приблизился к уху, чтобы жадно исцеловать вкупе с горячим шёпотом: — Нет. Из-за тебя. Из-за того, как мне повезло, что из миллионов людей ты выбрал меня. Шарль восторженно замычал, зарываясь лицом в изгиб шеи и самозабвенно целуя Макса всюду, где мог. От комплементов его уши краснели, но он не хотел, чтобы это становилось заметным. — Ложись, Шарли, — тем же строгим, но бесконечно чувственным тоном прошептал Макс, и Шарль, в последний раз поцеловав его плечо, отстранился. Не отводя глаз от окаменевшего возлюбленного, он спиной забрался на кровать и отполз к подушкам, с потяжелевшим дыханием ожидая продолжения. Макс же, едва взяв себя в руки, всё же отмер и направился к дорогой дубовой тумбе у кровати, чтобы найти в ней почти пустой флакон смазки. Судорожный выдох вырвался из его груди, стоило оценить и вспомнить, как интенсивно и часто он раньше ублажал Шарля. Спустя столько лет одиночества и воздержания, он испытал почти испуг, что вот-вот вновь почувствует то, что было когда-то ему слаще всего. Он почувствует Шарля. Это было действительно страшно — вновь оказаться в нём и ощутить невыносимое наслаждение от близости, которая в последний раз была у него три года назад. Сейчас он не испытывал горя и боли. Всё казалось необычным и непривычным, а страх был лишь порождением глупой неуверенности и звоном неосознанного чувства победы над судьбой. Однако флакон лишь напомнил ему, как когда-то его жизнь была полна наслаждения и любви. И она могла вновь стать таковой. Забравшись на кровать, Макс оказался между услужливо разведённых ног Шарля. Град поцелуев посыпался на колено, что он резво закинул себе на плечо, предварительно огладив по всей длине бедро любимого. в то же время, половина того, что было во флаконе, оказалось на пальцах Ферстаппена, ловившего предвкушающий блеск в глазах Леклера. Прежде чем коснуться его, Макс подхватил небольшую подушку у изголовья кровати и подложил Шарлю под поясницу, затем внезапно обрушившись на него сверху. Нога съехала с плеча, но, тем не менее, Шарль ахнул от резкости. Пальцы прижались к его входу, пока губы Ферстаппена жадно странствовали по шее Шарля. Он только и мог, что запутаться носом в лохматых волосах любимого, обнять его широкую спину и обольстительно изогнуться, призывая к продолжению. Первый палец проник внутрь неторопливо, нарочито медленно и плавно, сводя Шарля с ума от жажды и готовности получить больше. — Макс… — хныча начал Шарль, но его перебил внезапный ёмкий поцелуй. Он застонал, замычал в поцелуй, бёдрами подаваясь навстречу мучительно медленному скольжению двух фаланг. Ногти вцепились в спину Макса, пока Шарль слишком чётко и ярко ощущал каждое издевательское круговое движение внутри. Ко всему прочему Макс специально входил не до конца, а лишь оглаживал, плавно растягивал стенки и избегал комочка нервов, кружа где-то совсем близко. Он делал это не из вредности, не желая мучить и издеваться над любимым. Ему было важно растянуть этот миг как можно больше и извлечь из возможности быть с Шарлем всё до последней капли. Насладиться тем, что для него было недоступно так долго. Нескончаемо он изводил Леклера ужасно бесполезной растяжкой, соскользнув с его губ на шею, невероятно манящую и медовую. Макс обожал её. Именно в этот момент, когда Шарль сходил с ума от ласк под челюстью на грани с щекоткой, Макс обожал нежную подрагивающую кожу там больше всего. Вздохи Шарля тем временем приобрели более смелый окрас и безжалостно обрушились на ухо Ферстаппена. Он решил сжалиться над возлюбленным и пойти дальше, когда Шарль требовательно оттянул его за волосы и грубо впился в губы, кусаясь. Второй палец появился внутри резко, однако движения его были всё столь же убийственно медленными. Шарль вновь выгнул спину, прося большего, и Макс не устоял перед его обаянием. Пальцы проникли решительно и глубоко, зная куда надавить, ведь из уст Леклера следом вырвался шумный судорожный выдох, увенчанный лёгкой улыбкой. Однако затем всё обрело привычный размеренный темп, вызвавший волну разочарования внутри Шарля. О нём он почти не успел подумать, находясь под ловкими ласками Макса, спустившегося к его груди. Пальцы лениво растягивали монегаска, совсем близко к самому чувствительному месту, отчего Шарль постоянно ощущал себя на грани наслаждения. Оно отголосками достигало его, разливаясь под кожей, но было недостаточным, чтобы испытать настоящее, полноценное блаженство. Оттого его рассудок плыл, перед глазами стоял туман, и он без остановок то стискивал пряди волос Макса, то впивался в его плечи. Ему казалось, что прошла целая вечность, прежде чем он почувствовал внутри третий палец. И его периферийное наслаждение стало чуточку объёмнее. Но всё ещё не таким, какое он хотел — не достаточное, чтобы забыться в нём. Однако он чётче стал ощущать рельефы пальцев внутри, стал ярче чувствовать каждое движение и ещё жаднее представлять, как их наконец заменит член Ферстаппена. Его Шарль будет ощущать с головокружительным восхищением. И пока Шарль медленно доходил до того, что был готов умолять Макса быть смелее, быстрее и резче, тот беззаветно наслаждался каждой родинкой, каждой выступающей из-под смуглой кожи косточкой и каждой впадинкой на теле, по которому он скучал больше, чем даже сам мог представить. Шарль был весь исцелован, местами покрыт красными отметинами, не доходящими до синяков, но отчётливо видными и безумно приятными самому Леклеру. Макс не знал, как ещё выразить накопившуюся боль одиночества и тоски, не знал где ещё поцеловать или укусить, где огладить, а где нежно облюбовать. Хотя его возбуждение давило на рассудок — видеть под собой раскрасневшегося, открытого и готового ко всему, что Макс может ему дать, Шарля было больше, чем искусством. — Макс, моя душа, прошу тебя… — не успел Шарль договорить, как из горла вырвался стон наслаждения. Макс вновь ввёл пальцы глубоко и задержал внутри, надавливая. Шарль задохнулся, откинув голову назад, в подушки, и прогнулся всем телом. Макс ухмыльнулся, получая наслаждение просто от того, как хорошо было его возлюбленному с ним. Пальцы покинули напряжённое от удовольствия тело Шарля и даровали ему маленькую надежду, что сейчас Макс полноценно войдёт в него. Однако внутрь вновь скользнули лишь пальцы, и Шарль разочарованно простонал в губы любимого. Руки, запутанные в беспорядочной шевелюре Ферстаппена, одержимо оттащили его от лица, чтобы только претенциозно заглянуть в яркие голубые бездны. В них копошились демоны, в них читалась похоть — Шарль обомлел под таким твёрдым взглядом. — Ты мучаешь меня… — бормотал Шарль, жалобно сводя брови и сдерживая подступающий стон. Макс вновь надавил внутри, но не там, где было приятнее всего, а очень-очень близко, чтобы Шарль задохнулся от желания. — Нет, моя любовь, — возразил Макс, тут же припав к скуле Шарля, — у нас романтический вечер. Он подразумевает сдержанность. Тягучесть. Вздох, который издал Шарль дрогнул и он, кажется согласился. Вся его кожа, так ласково облизываемая и изнеженная Максом, была влажной от пота. Она поблёскивала в свете закатного солнца, пробирающегося сквозь не зашторенное окно и делала несчастного Шарля ещё более привлекательным и желанным в глазах Ферстаппена. И он не мог больше слышать пыхтение Шарля, всем своим видом молящего о большем. Выпутавшись из отчаянных объятий, Макс сел и снова подхватил флакон, теперь уже выдавливая всю оставшуюся жидкость себе на руку. Шарль не смел отвести завороженного взгляда, наблюдая за тем, как Макс смазывал себя, готовясь вот-вот наполнить его. Он потерял всякое терпение, поэтому, не дожидаясь указаний Макса, обычно регулирующего их позу для большего удобства, он отполз назад и лёг лопатками на пышные подушки, чтобы его положение стало чуть менее горизонтальным, и он мог в полной мере наслаждаться процессом. Макс улыбнулся и, поправив подушку под его поясницей, навис сверху, любуясь. Шарль был невероятно обольстительным, когда на его лице отражалось азартное предвкушение: глаза горели, уголки изящных губ, нижняя из которых была восторженно им закушена, растянулись. Не скупясь на ласки, он мгновенно обвил руками плечи Макса и заглянул прямо в глаза, безмолвно повторяя «я люблю тебя» и окончательно уничтожая его. Ферстаппен уже пристроился, нависая над Шарлем до того основательно, что пришлось опереться одной рукой в изголовье кровати. И плавно вошёл, наблюдая, как меняется лицо его возлюбленного. Вместо азарта и игривости, оно приобрело краски умиротворённого блаженства, расслабления от достижения давно желанного удовольствия. — Я хотел подготовить тебя, чтобы ты не испытал ни капли боли, — на ухо горячо прошептал Ферстаппен и начал тягуче двигаться внутри Леклера. Шарль удовлетворённо промычал, ощущая, как приятные ощущения медленно наполняют его тело. Полноценные, а не те периферийные и не дающие вкусить всей прелести близости с любимым, не те, которые больше мучили, нежели ублажали. — Мне совсем не больно, — ответил Шарль, — мне очень хорошо. В подтверждение своих слов Леклер сжал талию Макса бёдрами, не позволяя ему отстраниться и заявляя, как нравится Шарлю его близость. А Макс и не собирался уходить или отпускать Шарля никогда более. В его голове и сердце происходил настоящий хаос. Чувства, заполоняющие все его мысли вместе с тем, как нежно и в то же время глубоко он наполнял тело Шарля, были невыносимо сильными. Они сводили с ума, вынуждали Макса ощутить, как разрывается его душа. Не от боли и пустоты. Внутри бушевали самые яркие радостные чувства — любовь, счастье, восторг, страсть. Словно всё, что было отведено ему на три года, обрушилось сейчас, за один раз. Он слишком обильно и восторженно отзывался на осознание, что всё наяву — что он действительно занимается любовью с Шарлем Леклером, по которому скучал до изнеможения и которого любил больше всех на белом свете. Каждое его движение несло не просто желание получить удовольствие или доставить таковое Шарлю, в каждом движении он выражал своё необъятное чувство, своё желание беречь и вечно любить одного человека. Потому и движения его были плавными, не резкими и не жёсткими. Он двигался неторопливо, входя до самого конца, глубоко и твёрдо. Задерживался внутри всего на миг и затем по новой. Шарль легко покачивался в такт движением и сопровождал их чувственными вздохами. Ему было очень хорошо — он не врал, подтверждая все свои чувства эмоциями на искреннем лице, которое Макс без устали целовал. Все ахи и мычания Леклера опаляли его ухо, и он пытался войти ещё глубже, ещё теснее, чтобы чувствовать необходимое единение с Шарлем. Его Шарлем. Навсегда только его. Шарль же не жаловался ни на темп, ни на размах движений. Он находил невиданное ранее упоение в неторопливом, до жути наполненном чувствами сексе и отдавался ему с превеликим восторгом. После долгих мучений во время подготовки, такая близость ощущалась невероятной и пылкой. Он чувствовал Макса так, как никогда прежде, словно Макс залез ему в душу и основательно устроился там. Шарль и сам не смог бы описать, как и отчего, но он чувствовал, что необходим Максу, что тот вкладывает нечто большее в эту близость. Нечто невысказанное и глубинное. И ему это бесконечно нравилось. Пальцы Леклера нашли своё излюбленное место во взмокших волосах Макса и нежно играли с ними, тесня и лелея, пока тот ласкал местечко под ухом и шептал до ужаса сладкие нежности. Свободная рука Макса блуждала по его телу, то сжимая талию, то поднимаясь к щекам и оглаживая большим пальцем его губы. Ферстаппен ласкал Шарля всюду, всячески не давая ему заметить, что голубые глаза наполнились слезами. Чувства непосильно давили на него, выходя не только нежностью и любовью к Шарлю, но и влагой на ресницах. Шарль свои в наслаждении закрыл, и лишь звуки безустанно покидали его уста, пока Макс не накрыл их своими. Он хотел заглушить слёзы, не желая, чтобы они окропили щёки, но было уже поздно. Он любил Шарля так сильно, так невыносимо глубоко, что ему начало казаться, будто даже в момент близости он неимоверно скучал по нему. Для него, погибшего душой, Шарля было мало, ему нужно было больше, сильнее, чтобы всегда перед глазами, на коже, на губах и всюду был только Шарль. Леклер старательно отвечал на поцелуй, играл с языком Макса, к его сожалению, чувствуя на щеках того влагу. Он не стал заострять на этом внимания, странным образом понимая некую глубинную чувствительность Макса. Закинув одну ногу на талию голландца, он стал столь же плавно подаваться ему навстречу, делая ощущения для обоих ещё ярче и приятнее. Ферстаппен и сам простонал, до побеления костяшек сжав перекладину на изголовье кровати. Ему было невыносимо и недостаточно одновременно. В ответ на чувственные слёзы Макса, Шарль тоже поддался давлению нестерпимых чувств — он весь задрожал, ему было так же невыносимо хорошо под напором тягучих неторопливых движений внутри, каждое из которых накрывало его волной невероятного упоения. Как не бывало даже при самых страстных их занятиях любовью. — Ты не представляешь, насколько ты нужен мне. Я без тебя ничто, без тебя в моей жизни лишь пустота, — метнувшись к плечу Шарля, бредил Макс. Очередной толчок стал твёрже и быстрее, но всё ещё не был грубым или резким. Шарль выгнулся, прижавшись к груди Макса, и издал протяжный стон. Следующее движение было таким же — гораздо требовательнее и отчаяннее, чем раньше. Они продолжали любить друг друга неторопливо и мучительно нежно, но теперь они двигались живее, сплетались прочнее и аккомпанировали чуть громче. — Но я с тобой, — нежно пролепетал Шарль, целуя Макса в висок, — Я навсегда с тобой, Макс. От жаркого искреннего шёпота Максу становилось хуже и лучше одномоментно. Жар сжигал его изнутри, а чувства трепали душу, сводили с ума, заставляя быть требовательнее, напористее. Возросшее наслаждение навалилось на Шарля внезапно, и он завёл руку за голову, вцепляясь в перекладину, как и Макс. Ему просто было необходимо держаться за что-то из реального мира — словно иначе он мог пропасть в наслаждении. Не раздумывая, Макс накрыл его руку, их пальцы, насколько это было возможно, сплелись, цепляясь за изголовье вместе, даруя ласку друг другу даже в этом простом жесте. — Да… Шарли… — языком лаская шею Леклера уверенно бормотал Макс, — И я никогда не отпущу тебя. Никогда больше. Макс находился в агонии своего удовольствия. Оно начинало заполонять абсолютно всё, готовясь достигнуть своего пика. И даже тогда Макс не сорвался на грубость и резкость. Он двигался более размашисто, но всё ещё нежно и трепетно, заволакивая Шарля патокой, достигая кульминации медленно. Только Шарля он не хотел больше мучить — скользнул пальцами вдоль его прекрасного тела и остановился, сжав член. — Макс… — вырвалось у Шарля, и он запрокинул голову, — grands Dieux… Нежно раз за разом вдавливая Шарля в мягкие подушки, он начал плавно ласкать его член в такт собственным движениям. И тут же ощутил, как пятерня пальцев впилась в кожу головы, тесня к своей шее. — Люблю тебя, люблю… люблю… — продолжал Шарль, самозабвенно ахая при каждом движении внутри и на своём члене. — А я тебя просто обожаю, Шарли, — озабоченно произнёс Макс, кусая Шарля возле кадыка. Дрожь Шарля возросла, она отзывалась в крепости его хватки, в вибрации его чувственных возгласов и силе, с которой он сжимал Макса бёдрами. Ферстаппен был на грани. Кульминация приближалась всё стремительнее и сильнее, и он мечтал достичь её вместе с Шарлем. Плотнее сжав член Шарля, он начал двигать рукой интенсивнее, оставляя напоследок частые маленькие поцелуи по всей шее и линии челюсти. — Посмотри на меня, — с мольбой попросил Макс, отстранившись, и Шарль послушал. Их взгляды встретились. Шарль выглядел беззащитным на пороге своей кульминации — брови поднялись, припухшие губы были разомкнуты, и глаза блестели, едва скрываемые подрагивающими ресницами. Макс поцеловал его в уголок изящных губ, и голова стала кружиться ещё неистовее. Под напором наваждения, он ускорился, не властвуя более над движениями своего тела. — Макс, я сейчас… — простонал Шарль, не смея отводить глаз от возлюбленного. — Давай, — прошептал Макс и накрыл его всего собой и своим последним пылким поцелуем. Бёдра начали врезаться в Шарля с характерными шлепками и тот вдруг весь напрягся и выгнулся, отдавая всего себя неистовой дрожи. Он перестал целовать — только хрипло протяжно стонал, со всей силы обнимая Макса и вжимая в своё тело, пока собственное достигало пика. Ощутив, как стенки входа жестоко сжали член, Макс не смог больше балансировать на грани наслаждения. Его заволокло негой, движения застыли, а сперма наполнила подрагивающее тело. Всё, что заняло мысли захлёбывающегося переизбытком чувств Макса — Шарль. Любовь к Шарлю, теснота тела Шарля, тепло его кожи, вкус припухших губ и красота невероятно томных глаз. Им завладевало желание слиться с ним воедино, пресекая всякую возможность вновь лишиться всего. Так он и замер, долго оправляясь от взрыва наслаждения во всём теле. Шарль под ним уже тяжело дышал и удовлетворённо улыбался, сменив дрожь приятным расслаблением и нежно поглаживая Макса по волосам. Ферстаппен даже не заметил, что после того, как экстаз отступил, он навалился на Шарля всем телом и придавил к постели. Он хотел было подняться, но ладонь резко соскользнула с головы на спину, и Леклер прижал его обратно к себе. Не желая перечить воле возлюбленного, он с удовольствием сдался и лёг сверху, уткнувшись носом в исцелованную щёку. Изголовье они оба уже отпустили, и Макс свободно смог впутаться в волосы Шарля, обнимая его другой рукой и наслаждаясь ленивыми объятиями. — Это было невероятно, — отозвался спустя какое-то время Шарль, вызвав улыбку у изнеженного Ферстаппена. Макс определённо считал, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше, чем сейчас. Ему вовсе не хотелось вставать с Шарля, он безумно наслаждался ласковыми поглаживаниями и нежными поцелуями в нос. И раз Леклер был не против, он нагло пользовался его расположенностью и давил всем своим весом. Казалось, Шарль сам бы ни за что не отпустил его. — Я опоздал на регистрацию, — добродушно констатировал он, окинув взглядом настенные часы у двери. Улыбка Макса стала шире. — Как озабоченный подросток пошёл у тебя на поводу, — притворно ругал себя Леклер, вопреки всему продолжая поглаживать Макса по волосам. — Ты не жалеешь, что остался со мной, — приподнявшись и взглянув на Шарля, уверенно объявил Ферстаппен. Его ухмылка выглядела самодовольной, и Шарль на секунду захотел игриво соврать. Но затем подумал, насколько в действительно необычайно хорошо им было сегодня вместе, потому решил не портить романтический вечер своими ироничными колкостями и честно ответил: — К своему стыду, нисколько. Вспыхнувшая в сердце нежность побудила Макса мягко поцеловать Шарля в губы и лениво подняться с него, давая, наконец, сделать вдох. Привалившись рядом, он также крепко и безотлагательно обнял возлюбленного, и они стали говорить ни о чём, просто наслаждаясь приятным послевкусием хорошо проведённого вечера. Макс лишь бережно вытер Шарля от итогов их страстной любви и затем они невесть сколько времени просто нежились в компании друг друга, выдумывая, куда бы им пойти завтра. В ресторан, в театр или погулять по набережной. Макс хотел всего и сразу, а Шарль по-доброму смеялся над оголтелой жадностью любимого. Впервые за эти два дня, что Макс вернулся к Леклеру, он не чувствовал тяжести в сердце — только приятное ощущение, что оно занято Шарлем. Они бы и лежали так, не собираясь ни вставать, ни одеваться, в руках друг друга до самой ночи, если бы телефон Шарля вдруг не стал разрываться от нескончаемых сообщений. Он не хотел их читать или как либо абстрагироваться от увлекательного времяпрепровождения с любимым, если бы такой нескончаемый поток не стал настораживать. Вдруг что случилось. Макс не задумывался об этом и не считал ничуть важным. Ему на телефон также сыпались уведомления, содержание которых он прекрасно помнил, однако не собирался читать. Он изменил всё. Теперь, это не имело никакого значения, ведь Шарль был рядом с ним. И он останется рядом навсегда. Но Шарль всё же откопал свой телефон, несмотря на уговоры Макса оставить его без внимания. Его снедало беспокойство, что могло произойти что-то ужасное с теми, кто был им дорог. Леклер начал поочерёдно читать сообщения — и с каждым новым его лицо становилось всё более удивлённым, потом встревоженным, а вскоре и вовсе исказилось неподдельным испугом. Макс приблизился к нему — к Шарлю, застывшему с телефоном в руках и словно не верящему собственным глазам, — и нежно поцеловал в плечо, стараясь хоть немного его утешить. — Чёрт возьми, Макс! — воскликнул Леклер, пошарив в телефоне несколько минут, — Самолёт… он разбился! Мой самолёт! Макс видел, как обеспокоенность Шарля возрастает, и ободряюще обнял его, не зная, что ему следует сказать. Губы не оставляли попыток придать спокойствия, оставляя плавные поцелуи на коже плеча и спины, пока сам Ферстаппен без интереса заглядывал в экран телефона любимого и испытывал некое облегчение, что Шарль был с ним. — Как ты… ты знал, что это случиться? — спросил он под быстрый бой своего сердца. — Я… чувствовал, что ты должен остаться… — робко повторил неоднократно сказанные слова Ферстаппен и сочувственно заглянул в поблёскивающие глаза, — Слава богам, что тебя там не оказалось. Пользуясь растерянностью Леклера, Макс мягко повалил его обратно на кровать и продолжил мягко обнимать, стараясь отогнать всякие переживания. Казалось, ему и вправду стало спокойнее, однако переживание, что он чуть не сел на самолёт, который не долетел бы до места прибытия, не отпускала его сердце. — Выходит, ты спас меня, Макс, — выдохнул Шарль, чувствуя укол вины за то, как последние два дня раздражался на любимого за его назойливость и «глупые» переживания. Макс прекрасно знал этот взгляд Шарля. Когда он старался спрятать его, а глаза блестели под частыми морганиями в попытках скрыть стыд. Он не мог допустить, чтобы ни с того ни с сего Леклер начал винить себя в том, о чём он не мог даже подозревать, потому нежно прижал ладонь к тёплой щеке и заставил посмотреть себе в глаза. — Не вздумай расстраиваться и обвинять себя в чём-то, Шарль, — с долей строгости произнёс Макс, оглаживая скулу большим пальцем, — Я запрещаю тебе думать об этом. С тобой всё хорошо — и это главное. Остальное совершенно не имеет значения. Забота и переживание в голосе растопили всю тревогу Шарля, и он прижался к груди Макса, сохранив от былого страха только тяжёлую задумчивость. Макс чувствовал, что готов всю жизнь лежать и лелеять на груди возлюбленного, ведь впервые за долгое время ему даровано истинное умиротворение и уверенность в счастливом завтрашнем дне. Шарль последние минуты лежал молчаливо, и в тепле домашнего уюта Макса начало морить. Засыпать было не страшно и приятно. Никаких таблеток, никаких бессонниц. Шарль бы лучшим — единственным — лекарством Макса, за что Макс будет бесконечно им восхищён. Бог знает, сколько времени прошло в столь спокойной атмосфере, прежде, чем Леклер решил в очередной раз прокрутить в голове красоту этого вечера и сосредоточиться на одной немаловажной детали, в иной раз вызвавшей беспокойство. — Merde, Макс! — выругался Шарль, поднимаясь с груди Макса и вскакивая с постели. Макса до этих пор постепенно обволакивало дрёмой, и он был готов вот-вот погрузится в сладкий сон, поэтому ругань Шарля вынудила его вздрогнуть и испуганно распахнуть глаза. А Шарль тем временем накинул рубашку Макса, ведь её он отыскал быстрее своей, и направился к выходу. Макс опешил и бодро сел на кровати, окликнув Леклера: — Что случилось? Шарль обернулся в самом проёме и осадил Ферстаппена тяжёлым взглядом. Макс сразу понял по сведённым бровям любимого, что умудрился что-то натворить — но когда он успел бы, если они который час валялись в кровати и романтично бездельничали? Шарль, однако, затем коротко улыбнулся, очаровавшись искреннему непониманию в пристальном взоре Макса, и спокойно объяснил ему: — Твои свечи, Макс. Они всё ещё горят.

***

Макс проснулся с недомоганием в правом боку. Очевидно, он спал на нём всю ночь, не удосужившись хоть раз повернуться на другой. Медленно разомкнув глаза, он не сразу понял, где находится. Знакомые стены, пустые и одноликие, знакомое большое окно и вроде бы знакомая кровать, но не та, на которой он засыпал. Резко обернувшись и проигнорировав ломоту в теле, Макс ужаснулся — Рядом никого. А квартира была его. Только его. Одинокая холостяцкая квартира человека, лишившегося своего сердца и потерявшего всё. Снова. На удивление знакомой опустошающей боли внутри он не чувствовал. Хотя и милого рая, в который он на пару дней милостыней судьбы окунулся — не было. Макс почти сразу понял — это был не шанс исправить всё. Это была издёвка, извращение, чтобы понаблюдать, как он вдыхает воздух и наполняется желанием жить, а после вновь задыхается в мире, осточертевшем ему до смерти. Поэтому пустота и отступила. Макс уверен, что скоро она вернётся и вновь сожрёт все его чувства и желания, возвращая в пустое флегматичное существование ради ничего. В груди закипел гнев. Это было необычно, но объяснимо. Макс порой видел сны — до жути реалистичные, такие живые, что в них всё становилось настоящим: Шарль был рядом, они были счастливы, и мир снова обретал краски. На эти короткие мгновения душа словно наполнялась жизненной энергией, будто в неё вливали тёплый, яркий свет. Но стоило открыть глаза — и счастье растворялось, как дым. Судьба, похоже, не терпела ни обмана, ни попыток её переписать. Макс горько подумал, что надеялся зря. Как последний глупец, он позволил себе поверить, будто и правда способен окунуться в прошлое и спасти возлюбленного — будто одно его желание могло пересилить неумолимый ход времени. Смешно. Возможно, Макс был действительно глуп — но глупость его заключалась не в богатой фантазии. Ему попросту не хватало осмотрительности. Будь он внимательнее, понял бы, как бездарно и понапрасну тонет в собственных заблуждениях. Покинув комнату, он не заметил, что на потолке вместо россыпи плоских лапочек висела люстра, на окнах были не тряпки, а дорогой тюль, а на дверце гардероба весели плечики с атласным халатом, определённо не принадлежащем ему. Да и будучи апатичным и бесцельным, он не удосуживался заправлять кровать должным образом, потому вся простынь за ночь вылезала, чего он определённо не обнаружил бы, окинь беглым взглядом поверхность кровати. Ему страшно повезло, что, оказавшись на кухне, Макс и его сонный разочарованный взор сумели углядеть сидящего за обеденным столом молодого человека с чашкой кофе и утренними новостями на дисплее телефона. Он сидел, очевидно, проснувшись не сильно раньше самого Ферстаппена, подперев щёку рукой и лениво листая ленту новостей, и словно не замечал вошедшего. Макс замер, уставившись на него с округлыми глазами и глупой улыбкой, не заботясь о том, как странно, должно быть, выглядит со стороны. Шарль поднял на него сонный взгляд и мило улыбнулся, одними глазами приглашая присоединиться к завтраку. Но Макс не мог шевельнуться — он разглядывал Шарля и не верил, что у него вправду получилось. Ибо он уже ощутил полное разочарование и почти проглотил осознание глубоко поражения в битве с судьбой. Леклер выглядел уставшим, но он был реальным и определённо существующим в том времени, где его раньше не было. Тот же самый Шарль, бесконечно желанный и отчаянно недоступный. Только лицо у него стало старше, мужественнее. Скулы сильнее прорезались на смуглом лице, а вокруг рта появилась аккуратно подстриженная щетина, на которой Ферстаппен неприлично долго зациклился. Ему показалось, что это сделало Шарля ещё красивее. — Ты опять спал в одежде, — заметил Шарль, откладывая телефон на стол, — Я не буду спать с тобой, если ты будешь так изнуряться в симуляторе. Лишь сейчас, почти не уловив слова возлюбленного, Макс заметил яркий блеск у руки Шарля, обхватившей небольшую чашку кофе. Присмотревшись, он понял — на безымянном пальце сияло золотое колечко, захватившее весь дух голландца. В тот же миг на собственном пальце ощутимо появилась тяжесть, и Макс с патокой в груди обнаружил точно такое же кольцо, на пробу покрутив его соседними пальцами. Судорожный вдох покинул грудь Ферстаппена, обомлевшего при мыслях о том, что это были обручальные кольца. Понадеявшись, что не выглядел в порыве своего исступления слишком странно, он быстро сел напротив Шарля, всё-таки не избежав пристального изучающего взгляда. — Извини, любимый, — напряжённо ответил Макс и стал тихонько оглядывать кухню. «Другая», думал он — не такая, как была в пору его одиночества. Хотя, было ли оно теперь? Ведь Шарль здесь, и он был здесь всегда. А квартира была та же, значит они купили её вместе, как и планировали когда-то. Макс не переставал улыбаться, изучая и, кажется, смутно видя картинки прошлого, которого он всю жизнь страстно желал. Как они с Леклером ходили и выбирали интерьер кухни для их будущей квартиры, купленной в честь их свадьбы. Вспомнил, что поженились они через год после того, как он спас Шарлю жизнь, и сделали это тайно от мира, но открыто перед своими семьями и друзьями. Непрожитое прошлое постепенно становилось роднее и ощутимее, давая понять, что Макс действительно создавал его вместе с Шарлем. И чем больше он думал об этом, тем ярче становились воспоминания: и счастье, испытываемое им в те моменты, когда они игриво спорили о цвете столешницы на островке в кухне, обволакивало его вновь. Казалось, то, что он помнил о времени без Шарля стиралось, постепенно становилось иллюзорным и чуждым. Словно оно было сном, который Макс однажды увидел, а затем нашёл утешение от него в запахе возлюбленного. Всё было таким странным, но на удивление оно казалось правильным. Единственным правильным. — Точно, сегодня же писали о геомагнитных бурях на солнце, — вдруг бросил Шарль и испил кофе, не переставая с ухмылкой наблюдать за Ферстаппеном. — Что? — не понял Макс, перемещая внимание с кухни на Шарля. Леклер поставил кружку на стол и сделался ужасно деловым. Макс всегда очаровывался, стоило Шарлю с неподдельным ажиотажем поделиться некой информацией, найденной им на просторах интернета, даже если источники могли показаться ужасно сомнительными. Однако Макс беспрекословно верил ему — что бы Шарль не сказал. Потому что самому Леклеру обычно безумно нравилось то, о чём он узнавал и рассказывал. — Ты ведешь себя странно, — начал Шарль, — А на солнце сегодня аномальные геомагнитные бури. Говорят, они могут влиять на некоторых людей. А другие их даже не замечают, — объяснил Шарль, вернувшись к своему кофе. — Да, наверное, они на меня повлияли, — робко согласился Макс, задумавшись. Он не знал, могли ли солнечные бури повлиять на него настолько, чтобы отправить сознание в прошлое и помочь изменить историю, или же это были другие милосердные силы. В любом случае, он был благодарен. А память о тяжёлой пустой жизни со временем совсем ушла, уступив той, что они создавали вместе с Шарлем. Будто не было этого странного путешествия сквозь время, и ничто Максу о нём более не напоминало. Только Шарль изредка рассказывал, как любвеобильность Макса однажды спасла ему жизнь — и тогда Ферстаппен смутно припоминал, как этим днём, слушая захватывающие рассказы возлюбленного о магнитных бурях, он благодарил судьбу за её величайший дар.