Счастливого Хэллоуина

14 октября 1981 года

Двенадцать дней миновало с той ночи на лестнице, а трещина никуда не делась. Она не расширялась — оба старались не давить на неё, не испытывать на прочность, — но и не зарастала. Просто существовала, как существует в старом доме едва заметная щель между половицами: не мешает ходить, но взгляд то и дело цепляется. Джеймс больше не уходил. Сдержал обещание, данное Лили, — или, во всяком случае, ту его часть, которую она могла проверить. По ночам он по-прежнему лежал без сна, слушая, как ветер треплет плющ под окнами, и тело его ныло от нерастраченного движения. Но он оставался в постели. Дышал ровно. Смотрел в потолок, пока глаза не начинали различать в случайных тенях очертания карты — военной, с пометками о передвижениях Пожирателей, которую они с Сириусом когда-то чертили на совещаниях Ордена. Лили, со своей стороны, тоже старалась. Не заговаривала больше о том, что он ушёл, не попрощавшись, не ловила его на слове. Но он замечал — она просыпалась каждый раз, когда он ворочался, и лежала неподвижно, выжидая. Проверяла. Она не говорила этого вслух, но он знал: она боится, что однажды ночью он снова исчезнет, и на этот раз — не вернётся. Так они и жили — в хрупком перемирии, которое держалось на невысказанном соглашении: она не спрашивает, он не уходит. Быт продолжался, потому что быт вообще обладает тем особым свойством, что продолжается даже тогда, когда всё остальное трещит по швам. Нужно было кормить Гарри, менять пелёнки, кипятить воду, проверять сохранность защитных чар по периметру — и все эти мелкие, бессмысленные по отдельности действия сплетались в ритуал, позволявший не думать о том, о чём думать не следовало. Утро четырнадцатого октября выдалось ясным — первое солнце за много дней. Лили, воспользовавшись передышкой от дождей, затеяла перекрасить стены в детской. Старый цвет — бледно-голубой, выбранный ещё в июне, до того, как они окончательно заперлись, — казался ей теперь слишком холодным, почти траурным. Она достала из кладовой банки с колером, который Багман привёз ещё в августе по её просьбе, и принялась колдовать над стенами. Заклинание смены цвета относилось к бытовым чарам четвёртого уровня — ничего сложного, Лили освоила его ещё на пятом курсе. Но сегодня работа не клеилась. Оттенок получался неровным: у окна стена отливала желтизной, в углах уходила в зеленоватое, а в центре и вовсе напоминала цвет старого пергамента. Лили накладывала чары снова и снова, добиваясь равномерности, и в этом методичном, почти механическом повторении одного и того же действия было что-то от заклинания забвения — словно она пыталась закрасить не только стены, но и собственные мысли. Джеймс в это время сидел в гостиной, склонившись над артефактами связи. Два зеркальца двусторонней коммуникации, которые они с Сириусом изготовили ещё в школе, давно вышли из строя — одно треснуло при неудачной аппарации в марте, другое потеряло магический заряд. Джеймс пытался напитать уцелевшее зеркальце энергией от магического кристалла, но процесс требовал ювелирной точности: чуть переборщишь — и зеркало пойдёт трещинами, чуть недодашь — и оно останется мёртвым куском стекла. Он работал сосредоточенно, высунув кончик языка, как делал всегда, когда колдовал над чем-то сложным, — привычка, сохранившаяся с трансфигурации на шестом курсе. В доме было тихо — не той напряжённой тишиной, что предшествует ссоре, а почти мирной. Стук палочки Лили о банку с колером. Сухое потрескивание кристалла под заклинанием Джеймса. Редкое воркование Гарри, игравшего в манеже с деревянными кубиками (из них он складывал не башни, а какие-то хаотические конструкции, напоминавшие руны, — Лили в шутку говорила, что растёт артефактолог). Около десяти утра прибыла сова с «Ежедневным пророком». Сову они не ждали. Подписку не оформляли — слишком рискованно, — но газета приходила исправно. Дамблдор настаивал, чтобы Поттеры оставались в информационном поле: полная изоляция от внешнего мира, говорил он, порождает иллюзию безопасности, а иллюзия безопасности в военное время смертельна. Поэтому раз в несколько дней незнакомая сова — всегда разная, всегда в разное время суток — бросала на подоконник кухни свёрнутый в трубку номер и тут же улетала, не дожидаясь ответа. Джеймс услышал стук клюва о стекло и оторвался от зеркальца. Выглянул в окно — сова уже исчезла, растворилась в низких октябрьских облаках, оставив на подоконнике свёрток. Он отпер кухонную дверь (три засова, четыре запирающих заклинания — теперь уже на автомате), взял газету. С первой полосы на него глянуло знакомое лицо. Он узнал её мгновенно — по светлым волосам, торчащим в разные стороны, по широкой улыбке, по веснушкам на переносице. Марлин Маккиннон. Фотография была старой, довоенной, сделанной на каком-то празднике в Министерстве. Марлин смеялась, запрокинув голову, и поднимала бокал — движение закольцованное, бесконечно повторяющееся, — а вокруг неё толпились коллеги, чьих имён Джеймс уже не помнил. Заголовок над фотографией гласил: «Трагедия в Дорсете: семья Маккиннон убита Пожирателями смерти». Он прочитал первый абзац. Потом второй. Потом перестал читать, потому что слова утратили смысл, превратившись в серую кашу из букв, — и только отдельные фразы выплывали, будто обломки после кораблекрушения: «…тела обнаружены соседом…», «…предположительно Тёмная метка над домом…», «…никого не осталось в живых, включая младшего сына, трёх лет от роду…». Три года. Младшему Маккиннон было три года. Джеймс опустил газету. В гостиной по-прежнему потрескивал кристалл. Из детской доносилось ровное постукивание палочки Лили. Гарри в манеже гукал, выкладывая кубики в ряд. Мир за стенами дома, скрытого заклятием Фиделиус, оставался точно таким же, каким был минуту назад, — но теперь это казалось чудовищным, почти неприличным, как если бы земля не разверзлась, когда должна была. Он не знал, как сказать Лили. Постоял в дверях кухни, сжимая газету в опущенной руке. Сверху донеслось негромкое «Чёрт!» — у Лили снова не получился оттенок, и она, судя по звуку, с досады стукнула палочкой о банку. Джеймс поднялся по лестнице. Остановился на пороге детской. Лили стояла на табуретке, закатав рукава старой клетчатой рубашки (когда-то она была его, но теперь он уже и не помнил, кому она принадлежала изначально), и пыталась выровнять цвет у потолочного плинтуса. Кончики пальцев у неё были перепачканы желтоватой краской. На лбу выступила испарина. — Лилс. Она обернулась. Увидела его лицо. Палочка в её руке дрогнула. — Что? Он протянул ей газету. Она спустилась с табуретки — медленно, осторожно, как спускаются люди, ожидающие дурных вестей. Взяла «Пророк». Пробежала глазами заголовок — и замерла. Джеймс видел, как меняется её лицо. Сначала непонимание — мозг отказывался сопоставить знакомое имя с заголовком траурной колонки. Потом узнавание — страшное, мгновенное, как удар под дых. Потом — то, что он меньше всего хотел видеть: узнавание иного рода, более глубокое. Узнавание не только Марлин, но и того, что стояло за её смертью. Такая же молодая семья. Такой же ребёнок. Такая же безнадёжная, проклятая схема. — Когда? — спросила она севшим голосом. — Прошлой ночью. Или позапрошлой. Точно не пишут. — Все? Джеймс молча кивнул. Лили опустилась на табуретку — вишнёвую, кривоватую, которую он трансфигурировал из тумбочки. Газета выскользнула из её пальцев и легла на пол, развернувшись на той самой странице. Марлин всё смеялась, поднимая бокал, — движение, которое теперь невозможно было остановить и невозможно было вынести. — Мы знали, — проговорила Лили, глядя в одну точку перед собой. — Знали, что такое может случиться. Я всё понимала. Но когда это происходит с теми, кого ты знал лично… — Она не закончила. Сжала пальцами переносицу — жест, который Джеймс знал слишком хорошо, жест, означавший, что она изо всех сил пытается не расплакаться. — Она была на нашей свадьбе, — сказала Лили, и голос её предательски дрогнул. — Танцевала с Римусом. Помнишь? Римус всё наступал ей на ноги, а она смеялась. Говорила, что он танцует, как фестрал на льду. Джеймс помнил. Помнил ту свадьбу — поспешную, почти тайную, устроенную за три дня, пока никто из Пожирателей не пронюхал. Марлин пришла в изумрудном платье с серебряной вышивкой — единственная из всего Министерства, кто осмелился явиться на свадьбу опального Поттера и магглорождённой Эванс. Она вообще была смелой, эта Марлин. Слишком смелой — такая смелость в военное время либо спасает, либо убивает. — Я должна… — Лили встала, сделала шаг к двери, остановилась. — Я не знаю, что я должна. Что вообще делают в таких случаях? Пишут письма? Посылают венки? Мы даже не можем выйти из дома, чтобы проводить её. — Мы ничего не можем, — сказал Джеймс, и это была правда — нагая, уродливая, не прикрытая ни единым словом утешения. Лили посмотрела на него, и в её глазах стояло не обвинение — нет, обвинять его было бы несправедливо, она понимала. Там стояло нечто иное: беспомощность, глубокая и вымораживающая, как вода в колодце. Они были заперты в доме, которого не существовало, и те, кого они знали, гибли один за другим, а они даже не могли проститься. — Я пойду проверю Гарри, — сказала она и вышла, аккуратно притворив за собой дверь. Джеймс остался в детской один. Поднял с пола газету. Посмотрел на фотографию Марлин. На её смеющееся лицо. На бокал, который она поднимала снова и снова, — движение, лишённое смысла, как и все движения мёртвых на магических снимках. Он хотел разозлиться. Злость была бы сейчас уместна — горячая, праведная злость на Пожирателей, на Волан-де-Морта, на весь этот проклятый мир, в котором убивали детей трёх лет от роду. Но злость не приходила. Вместо неё в груди разрасталась пустота — холодная, плотная, как вакуум между звёздами. Марлин была двенадцатой. Двенадцатой из тех, кого он знал лично и кто погиб с начала войны. Если считать тех, кого знал шапочно, выходило больше тридцати. Если считать тех, о ком читал в «Пророке», счёт шёл на сотни. Он сел на табуретку, которую Лили оставила, и долго смотрел на стену, которую она не успела докрасить. Желтоватый оттенок лёг неровными мазками, и в этих мазках было что-то отчаянное — следы человека, который пытается обустроить дом, пока за порогом рушится мир. День тянулся бесконечно. Лили вышла из детской около полудня, но в гостиную не спустилась. Джеймс слышал её шаги наверху — она ходила из спальни в детскую и обратно, поправляла что-то, перекладывала, и в этих движениях не было цели, только потребность занять чем-то руки. Около двух она всё-таки спустилась, разогрела обед — молча, механически, не глядя на Джеймса. Они поели. Гарри капризничал, отказывался от тыквенного пюре, размазывал его по столику. Лили убирала за ним, не произнося ни слова. Около четырёх пополудни — солнце уже клонилось к холмам, и в доме начали сгущаться тени — Джеймс отправился в кладовую за банкой консервированных персиков. Ему просто нужно было куда-то пойти, чем-то занять руки, как и Лили часом ранее. Он подошёл к двери кладовой и уже взялся за ручку, когда услышал звук. Сдавленный. Приглушённый. Похожий на всхлип, который пытаются заглушить ладонью. Он замер. Дверь была приоткрыта — на пару дюймов, не больше. В щель пробивался тусклый свет из кухни, падая на стеллажи с банками и мешками муки. В углу кладовой, привалившись спиной к стопке старых одеял, сидела Лили. Она плакала. Не так, как плачут в мелодрамах, — с рыданиями и заламыванием рук. Она плакала беззвучно, закрыв лицо ладонями, и плечи её вздрагивали мелко-мелко, как у ребёнка, который пытается успокоиться, но не может. Рядом на полу валялся носовой платок — старый, клетчатый, с вышитой монограммой «Д.П.», которую она когда-то сделала сама, ещё в первую годовщину. Джеймс стоял в дверях и смотрел. Он должен был подойти. Должен был сесть рядом, обнять её, сказать что-нибудь — любые слова, лишь бы не оставлять её одну в этой проклятой кладовой с её горем. Он знал это. Знал умом, знал сердцем, знал каждой клеткой своего существа. И всё же не подошёл. Не потому, что не хотел. Не потому, что боялся её слёз или не знал, как утешать. Он не подошёл, потому что внезапно — с той отвратительной ясностью, какая приходит только в самые поганые моменты, — понял: он ничем не может её обезопасить. Вообще ничем. Ни заклятием Фиделиус, ни защитными чарами, ни собственной палочкой, ни собственной жизнью. Марлин жила в доме с охранными чарами, которые ставили лучшие специалисты Министерства. У неё был муж-аврор, боевой маг с десятилетним стажем. У неё были сигнальные артефакты, тревожные кнопки, порт-ключи на экстренный случай. И ничего из этого не помогло. Если они придут за ними — они придут. И он не сможет остановить их, как не смог остановить их никто до него. От этого осознания его захлестнула такая волна бессильной ярости, что он отшатнулся от двери. Отступил на шаг. Потом на другой. Развернулся и ушёл — в гостиную, к зеркальцу, к кристаллу, к чему угодно, лишь бы не стоять там и не смотреть на то, что он не в силах исправить. Лили не слышала его. Она продолжала плакать в кладовой, одна, в окружении банок с персиками и мешков с мукой, и слёзы её капали на старый клетчатый платок с монограммой, которая больше ничего не значила. К семи вечера она вышла. Глаза у неё были красными, но сухими. Она привела себя в порядок — умылась, переплела волосы, надела чистую блузу. За ужином они говорили о Гарри — о том, что у него режется очередной зуб, и о том, что пора бы начать учить его простым словам, потому что годовалый ребёнок должен говорить больше, чем «ма» и «ба». Они не говорили о Марлин. Не говорили о Пожирателях. В девять Лили ушла укладывать Гарри. Джеймс сидел в гостиной, вертя в пальцах незаряженное зеркальце. Кристалл, питавший его, окончательно разрядился ещё в полдень, и теперь зеркальце было просто стекляшкой в медной оправе — бесполезной, как и всё остальное. Он думал о Сириусе. Думал о том, что надо бы встретиться. Вытрясти из него информацию — любую, какую угодно, лишь бы появилась иллюзия, что они что-то контролируют. Думал о том, что Сириус, возможно, уже знает о Марлин и что ему тоже погано, потому что Марлин была общей знакомой, общей подругой, частью того довоенного мира, который теперь рассыпался на куски. И ещё он думал о Питере. О том, что Сириус не доверяет ему, и о том, что Сириус редко ошибается в людях. Эта мысль была самой неприятной — скользкой, холодной, как дождевой червь, которого нечаянно раздавил каблуком. Он гнал её от себя, но она возвращалась, и возвращалась, и возвращалась. В половине одиннадцатого, когда Лили погасила свет в спальне и дом погрузился в темноту, Джеймс принял решение. Не такое, как в прошлый раз, — не импульсивное, не эйфорическое. Холодное. Расчётливое. Он должен встретиться с Сириусом. Должен узнать, что происходит. Должен — потому что сидеть сложа руки и ждать, пока их убьют, как убили Маккиннонов, он больше не мог. Он не скажет Лили. Сначала добудет информацию — конкретную, полезную, — а потом уже решит, как с ней быть. Но сидеть в неведении, пока вокруг гибнут друзья, он не станет. Он встал. Накинул мантию. Проверил палочку в кармане. И вышел в ночь — бесшумно, как учился ещё в Хогвартсе, минуя скрипучие половицы, не разбудив ни жену, ни сына. За порогом его ждала сырая октябрьская тьма, пахнущая прелыми листьями и дымом далёких очагов. Где-то там, за холмами, бодрствовал Сириус — и Джеймс намеревался получить от него ответы. На все вопросы, кроме одного. Того, на который ответа не существовало.