Счастливого Хэллоуина

21 октября 1981 года

Та октябрьская вылазка — четырнадцатого числа, сразу после известия о Марлин — прошла впустую. Джеймс добрался до оврага, прождал больше часа, но Сириус не явился. То ли не получил сигнала, то ли не смог вырваться, то ли случилось что-то, о чём Джеймс предпочитал не думать. Он вернулся под утро, злой и замёрзший, и Лили встретила его в постели — она не спала, просто лежала, отвернувшись к стене, и ни о чём не спросила. Это молчание было хуже любого допроса. Неделя, разделившая четырнадцатое и двадцать первое октября, прошла под знаком этого несостоявшегося разговора. Джеймс снова и снова прокручивал в голове варианты: что могло задержать Сириуса, не случилось ли с ним беды, не пора ли бить тревогу. Ответов не было — только зеркальце, по-прежнему мёртвое, да записка от Бена Скамандера, переданная через пятые руки, в которой тот сообщал, что «общий друг жив и здоров, но очень занят». «Общий друг» мог означать кого угодно — и Сириуса, и Римуса, и даже самого Скамандера, который имел обыкновение выражаться до того туманно, что его не понимали даже коллеги по Отделу по контролю за магическими существами. Двадцать первого октября ожидание закончилось. Сигнал пришёл под вечер — крошечный Патронус в виде собаки, просочившийся сквозь защитные чары и растаявший в углу кухни, прошептав всего три слова: «Сегодня. Полночь. Овраг». Джеймс уничтожил Патронуса взмахом палочки прежде, чем Лили успела его заметить. Она была наверху, укладывала Гарри, и до полуночи оставалось ещё четыре часа — четыре часа, заполненных притворным чтением, притворным ужином, притворным «спокойной ночи», которое он произнёс, уже зная, что не сдержит обещания оставаться в постели. В половине двенадцатого он выскользнул из дома. Ночь стояла безлунная — тяжёлые облака затянули небо, и даже звёзды не проглядывали. Джеймс шёл через лес почти на ощупь, полагаясь не столько на зрение, сколько на память тела: здесь корень, здесь овраг, здесь поваленная ива. Мантия-невидимка холодила плечи. Палочка лежала в кармане — он не доставал её, но каждые несколько секунд касался древка кончиками пальцев, проверяя, на месте ли. Сириус уже ждал. На этот раз он не стоял у дерева — сидел на корточках у замшелого валуна, и поза его напоминала позу зверя, готового к прыжку. Когда Джеймс приблизился, Сириус поднял голову, и в тусклом свете, сочившемся сквозь облака, лицо его показалось Джеймсу ещё более осунувшимся, чем две недели назад. Под глазами залегли тени такой глубины, словно он не спал всё это время. — Извини за прошлый раз, — сказал Сириус вместо приветствия. Голос у него был сиплым, как после долгого молчания. — Не смог. Дамблдор вызвал. Срочно. — И что ему понадобилось? — Хотел знать, не замечал ли я чего-то странного в поведении Питера. Джеймс почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Он опустился на корточки рядом с Сириусом — так они оказывались одного роста и могли говорить почти шёпотом, не опасаясь, что звук разнесётся по оврагу. — И что ты ответил? — Правду. Что от него всё меньше вестей. Что он уклоняется от встреч. Что я пытался найти его и не смог. — Сириус помолчал, ковыряя носком ботинка прелую листву. — Дамблдор выслушал, покивал, сказал что-то про «меры предосторожности» и отпустил. Но я видел его лицо, Джеймс. Он знает больше, чем говорит. Только на этот раз его всезнайство меня не успокаивает. — Может, есть причина, по которой он не говорит. — Причина всегда есть. — Сириус поднял на него взгляд, и в серых глазах его Джеймс прочитал то, что не нуждалось в словах: недоверие, глубокое и выстраданное, рождённое не паранойей, а опытом. — Только мне от этой причины не легче. Мы сидим в потёмках, Сохатый. Все мы. И единственный, кто видит картину целиком, предпочитает держать нас в неведении. Джеймс не стал спорить. Отчасти потому, что Сириус был прав, — Дамблдор действительно темнил, и с каждым месяцем войны это становилось всё очевиднее. Отчасти потому, что сейчас его интересовало другое. — Ты говорил про Питера. Что именно тебя беспокоит? Сириус выдохнул — длинно, со свистом, как выпускают пар из перегретого котла. — Хронология, — сказал он. — Я восстановил её по датам. Последнее надёжное письмо от него пришло в середине августа. Короткое, в три строчки: всё в порядке, прячется, адрес не указывает. Потом — тишина. В сентябре он ответил на мой вызов Патронусом, но разговор был скомканный, он твердил, что за ним следят, и оборвал связь через минуту. В октябре — ничего. Вообще ничего, Джеймс. Я посылал сигналы. Искал через Орден. Даже через Бена пытался навести справки — бесполезно. — Он мог потерять палочку. Мог попасть в передрягу. Мог просто испугаться и залечь на дно. — Мог. — Сириус кивнул, но без убеждённости. — Всё это могло случиться. Кроме одного. — Он сделал паузу, и Джеймс почувствовал: сейчас прозвучит то, ради чего Сириус вызвал его этой ночью. — Кроме того, что я навёл справки о передвижениях Пожирателей в тех районах, где, по словам Питера, он прятался. И знаешь, что странно? За последние два месяца не зафиксировано ни одной атаки в радиусе пятидесяти миль от его предполагаемого убежища. Вообще ни одной. — Это может означать, что ему удалось хорошо спрятаться. — А может означать, что его не ищут. Потому что незачем. Тишина в овраге стала вдруг такой плотной, что Джеймс услышал, как где-то в кронах деревьев осыпаются капли недавнего дождя. Стук каждой капли о прелую листву казался нарочито громким. — Ты думаешь… — начал он и осёкся. — Я ничего не думаю. — Сириус покачал головой. — Думать — это когда есть факты, а у меня их нет. У меня есть только чутьё. И чутьё говорит: что-то не так. Что-то очень, очень не так. Джеймс молчал. Мысли его метались между двумя полюсами: с одной стороны — Питер, их Хвосте, тот самый Питер, который на шестом курсе от страха перед экзаменом по зельеварению не спал три ночи и в итоге провалился, потому что переволновался. Тот самый Питер, которого они защищали всю жизнь. Тот самый, которому доверили главную тайну — тайну, от которой зависели три жизни. С другой стороны — Сириус, его чутьё, его неспособность ошибаться в людях. — Что предлагаешь? — спросил он наконец. — Нанести ему визит. Внезапный. Без предупреждения. — Сириус произнёс это буднично, словно речь шла о визите вежливости к старой тётушке. — Я знаю, где он должен быть. Вернее, знаю одно из мест, которое он упоминал. Дом в Уилтшире, на отшибе. Он говорил о нём ещё в июле, до того, как стал Хранителем. С тех пор адрес не менял — по крайней мере, мне не сообщал. — А если он там, и с ним всё в порядке? Просто прячется, как и должен? — Тогда я пожму ему руку, извинюсь за подозрения, и мы вместе выпьем огневиски, которое я припасу на этот случай. — Сириус усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — А если нет… если он не там, или если с ним что-то случилось, или если он… — Он не закончил. Слова застряли в горле, как застревает кость. — Ты не можешь идти один, — сказал Джеймс. — Я и не собирался. — Сириус посмотрел на него в упор. — Поэтому ты здесь. Джеймс отвёл взгляд. Посмотрел на замшелый валун, на поваленную иву, на тёмную воду ручья, которая поблёскивала в овраге. Три месяца назад он поклялся Лили, что не будет покидать дом без крайней необходимости. Две недели назад он нарушил эту клятву — и трещина, пролёгшая между ними, до сих пор не заросла. А теперь Сириус предлагал ему уйти ещё дальше — возможно, на несколько часов, возможно, на всю ночь, — и ради чего? Ради того, чтобы проверить чутьё Бродяги, которое могло оказаться обычной паранойей, порождённой войной и усталостью. Но он знал, что согласится. Знал ещё до того, как Сириус закончил говорить. Потому что если чутьё не ошибалось — если с Питером действительно что-то случилось, — то под угрозой была вся система защиты, выстроенная вокруг его семьи. И выяснить это нужно было как можно скорее. — Когда? — спросил он. — Завтра ночью. Я зайду с севера, ты с юга. Если он там, окликнем его вместе. Если нет — будем думать дальше. — Завтра — Хэллоуин. Вернее, канун. — Знаю. — Сириус поднялся, отряхнул мантию от приставших листьев. — Может, это и к лучшему. В Хэллоуин никто не ждёт гостей. Кроме мёртвых. Они расстались быстро, без долгих прощаний. Сириус скрылся в темноте первым — растворился между деревьями так же бесшумно, как появлялся. Джеймс остался в овраге ещё на несколько минут, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то ухала сова. Где-то шуршала мышь в кустах. Мир за пределами коттеджа был полон жизни — и полон опасностей, и одно неотделимо сопутствовало другому. Он перекинулся в оленя уже на бегу и добрался до дома в рекордное время. Мантия-невидимка, которую он подхватил у границы участка, была мокрой от росы. Защитные чары пропустили его беззвучно — он сам накладывал их и знал, как проходить сквозь них, не поднимая тревоги. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. В прихожей было темно, но он не стал зажигать свет — глаза, привыкшие к ночному лесу, различали очертания мебели: вешалка, тумба, зеркало на стене. Он стащил мокрую мантию, повесил на крючок. Прислушался. В доме было тихо — та тишина, которая означает, что все спят. Он ошибался. — Ты ведь опять ходил к нему. Голос донёсся из гостиной — негромкий, почти лишённый интонаций, и от этого ещё более страшный. Джеймс замер на полпути к лестнице. Повернулся. Лили сидела в кресле у камина — в кресле, где обычно сиживал он, ожидая новостей или просто глядя на догорающие угли. Она не зажгла света, и лицо её тонуло в тени, но поза — прямая спина, руки на подлокотниках, палочка на коленях — была видна отчётливо. Она ждала. Не в первый раз. И, судя по всему, уже давно. — Лилс, я… — Не надо. — Она подняла руку, и жест этот был не резким, а усталым — так отмахиваются от чего-то, что уже невозможно изменить. — Не надо опять рассказывать, что ты проверял периметр. Или что тебе почудился шум. Или что ты просто не мог уснуть и вышел подышать. Я знаю, где ты был. Уже третий раз. Джеймс стоял в дверях гостиной, не решаясь войти. Влажная мантия, брошенная на крючок в прихожей, продолжала сочиться каплями, и мерный стук капель о половицы отсчитывал секунды молчания. — Третий раз, — повторила Лили. — Первый был второго октября. Второй — четырнадцатого. Я не знаю, был ли ещё, но этих трёх достаточно. — Четырнадцатого я его не видел. Он не пришёл. — Неважно. — Она качнула головой. — Ты уходишь, Джеймс. Уходишь, не предупредив, не сказав ни слова, и каждый раз я просыпаюсь в пустой постели. Каждый раз. Ты обещал, что будешь предупреждать. Помнишь? Мы стояли на лестнице, и ты обещал. Он помнил. Помнил слишком хорошо — и своё обещание, и то, что уже тогда знал: не сдержит. — Я не мог сказать, — проговорил он. — Если бы я сказал, ты бы не отпустила. — Конечно, не отпустила бы! — Голос её на мгновение окреп, но она тут же взяла себя в руки. — Конечно, не отпустила бы, потому что каждая твоя вылазка — это риск. Не для тебя одного — для всех нас. Для Гарри. Ты понимаешь, что будет, если тебя выследят? Если снимут слепок с твоей ауры? Если вычислят, где находится дом? — Не вычислят. Я проверяюсь трижды, прежде чем выйти и прежде чем войти. Я знаю, как заметать следы. — Господи, Джеймс! — Она вскочила с кресла, и палочка соскользнула с её колен на пол, покатилась под столик, но она даже не заметила. — Дело не в том, умеешь ты заметать следы или нет! Дело в том, что ты вообще создаёшь эти следы! Ты сам! Добровольно! Зная, чем это грозит! — А чем грозит сидеть здесь? — Он тоже повысил голос — не до крика, но достаточно, чтобы эхо заметалось под низким потолком гостиной. — Ты читала «Пророк». Маккинноны мертвы. Боунсы мертвы. Пруэтты мертвы. Каждый месяц кто-то гибнет, Лил, — и я ничего не могу сделать! Я сижу здесь, смотрю на стены, слушаю, как плачет Гарри, и ничего не делаю! — Ты защищаешь семью! — Я прячусь! — Он рубанул воздух ладонью, и от резкого движения заколыхались занавески. — Разница есть, Лил! Я прячусь, пока другие сражаются. Пока Сириус рискует жизнью. Пока Римус выполняет чёрт знает какие поручения Дамблдора. Я прячусь, и это убивает меня. Медленно, по капле, — но убивает. Лили смотрела на него, и в её глазах, обычно таких зелёных и живых, сейчас стояло что-то похожее на пустоту. Не ту, что бывает от безразличия, — ту, что бывает от полного исчерпания сил. — Ты думаешь, только тебе так плохо? — спросила она тихо. — Думаешь, мне легко? Я тоже сижу в этих стенах. Я тоже читаю «Пророк» и узнаю о смерти тех, кого знала. Я тоже ничего не могу сделать. Но в отличие от тебя, я не могу выйти за периметр, чтобы проветриться. Я не могу сбегать к подругам на огневиски. Я не могу перекинуться в оленя и пробежаться по лесу, чтобы почувствовать себя живой! — Последняя фраза прозвучала громче, чем ей хотелось бы, и она осеклась. Прислушалась. Наверху было тихо — Гарри спал. Когда она заговорила снова, голос её упал почти до шёпота: — Я не могу этого, Джеймс. Всё, что мне остаётся, — это сидеть здесь и ждать. Ждать вестей. Ждать конца войны. Ждать тебя. Каждый раз, когда ты уходишь, я не боюсь, что ты погибнешь в бою. Не боюсь даже, что тебя схватят. Я боюсь другого — того, что ты просто не вернёшься. И я не узнаю, где ты. Не узнаю, что случилось. Не смогу найти твоё тело, чтобы похоронить. Я буду сидеть в этом доме — неделю, месяц, год — и не знать, жив ты или мёртв. Вот чего я боюсь, Джеймс. Вот мой страх. Не смерть. Не Пожиратели. А неизвестность. Она замолчала. Где-то в прихожей упала последняя капля с его мантии — и наступила полная, абсолютная тишина. Джеймс стоял посреди гостиной, и каждое её слово било его, как пули, потому что каждое было правдой. Он не думал об этом. За все три месяца заточения, за все три вылазки — ни разу не подумал о том, что она чувствует. Он думал о себе — о своей клаустрофобии, о своей жажде действия, о своей потребности в свободе. А она оставалась здесь, в этих четырёх стенах, и её свобода была ещё меньше его собственной, потому что она даже не могла сбежать в лес на час. Но правда — странная штука. Она не всегда ведёт к примирению. Иногда она только разъедает рану. — Лучше встретить опасность в лицо, чем сгнить заживо в этих стенах, — сказал он, и слова вышли жёсткими, почти жестокими. Он не хотел этого. Они просто вырвались — как вырывается гной из нарыва, когда на него нажимают. Лили моргнула. Только один раз — но этого хватило, чтобы Джеймс понял: он переступил черту. — Ты правда так думаешь? — спросила она, и голос её был пуст. — Ты правда считаешь, что быть здесь, с нами, — это «сгнить заживо»? — Я не это имел в виду. — Нет, ты именно это имел в виду. Ты сказал ровно то, что чувствуешь. — Она отвернулась, и плечи её опустились — не в гневе, а в какой-то последней, окончательной усталости. — Я не могу больше спорить. Давай просто… разойдёмся на сегодня. Она наклонилась, подняла палочку из-под столика и вышла из гостиной. Проходя мимо него в дверях, она на мгновение замешкалась — словно хотела сказать что-то ещё, — но не сказала. Просто прошла вверх по лестнице, и шаги её звучали тяжело, как у человека, который тащит на плечах невидимый груз. Джеймс остался в гостиной один. Камин давно прогорел, и в комнате стало холодно. Он опустился в кресло, которое только что покинула Лили, и сидел в темноте, уставившись на остывшие угли. Он знал, что был неправ. Знал умом — но внутри, где-то под рёбрами, всё ещё клокотала та ярость, которая заставила его сказать эти слова. Ярость на войну, на Дамблдора, на Питера, чьё исчезновение поставило под угрозу всё; ярость на самого себя — за то, что не может защитить семью так, как считает нужным. И он обрушил эту ярость на единственного человека, который был полностью, абсолютно не виноват. Он просидел в гостиной до трёх часов ночи. Потом поднялся наверх, стараясь ступать как можно тише. В спальне было темно, но он различал очертания Лили под одеялом — она лежала на самом краю постели, отвернувшись к стене, и по её дыханию он понял, что она не спит. Как и в ту ночь, как и в позапрошлую. Он лёг на свою половину, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок, пока усталость не взяла своё. Утром он проснулся от звука закипающего чайника. Солнце только-только поднялось над холмами — тусклое, бледное, какое бывает только в конце октября. Джеймс спустился на кухню и увидел Лили у плиты. Она наливала чай — обычный утренний чай, листовой, из банки с отбитым краем, — и руки у неё дрожали так, что носик чайника постукивал о край чашки. Дрожали. Мелко, но заметно. Лили всегда славилась своей выдержкой. На пятом курсе, когда весь класс взорвал котлы на зельеварении из-за саботажа Пожирателей (тогда они ещё называли себя не так, но суть была та же), она единственная сохранила спокойствие и вывела учеников из класса, пока Слизнорт метался в панике. Она не дрожала перед экзаменами, перед лицом опасности. Она не дрожала никогда. А теперь дрожала, наливая чай. Джеймс смотрел на её руки, на подрагивающий чайник, на тонкую струйку пара, — и в груди у него разрасталась холодная, тяжёлая тяжесть вины. Вина, которая поселяется в теле и остаётся там надолго — быть может, навсегда, — потому что ты вдруг с абсолютной ясностью понимаешь: ты сделал что-то, что нельзя исправить. Что-то, что ранило человека глубже, чем ты мог предположить. — Лилс… — Не надо, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не хочу ссориться с утра. Гарри скоро проснётся. Она поставила чайник, взяла чашку обеими руками — чтобы не расплескать — и отнесла на стол. Села напротив него. Лицо у неё было серым, под глазами залегли тени, но взгляд оставался прямым, ясным, как всегда. — Ты идёшь туда завтра? — спросила она. — К Сириусу? На встречу с Питером? Джеймс не стал спрашивать, откуда она знает. Наверное, услышала обрывок разговора. Или догадалась. Или просто слишком хорошо его изучила за столько лет. — Да, — сказал он. — Мы должны проверить. Если с Питером что-то не так, вся наша защита… — Я знаю, что такое Хранитель тайны. — Она поднесла чашку к губам, отпила глоток. — Я знаю, чем грозит его исчезновение. Ты идёшь не потому, что тебе скучно. Ты идёшь, потому что это важно. — Да. — Тогда иди. — Она произнесла это так просто, что Джеймс опешил. — Иди, проверь, убедись. Но пожалуйста, — она подняла на него глаза, и он увидел в них то, чего не видел никогда раньше: смирение, смешанное с отчаянием, — пожалуйста, возвращайся. Джеймс хотел сказать ей что-то. Хотел найти слова, которые перекрыли бы вчерашнюю жестокость, загладили бы вину, заделали бы трещину, которая теперь пролегала не только между ними, но и внутри каждого. Но слова не шли. Язык не слушался. Всё, что приходило на ум, было либо банальным, либо недостаточным, либо отдавало тем пафосом, который он ненавидел в речах Министерства. Он просто кивнул. Лили отвела взгляд и снова отпила чаю. Пальцы её по-прежнему подрагивали, но уже меньше — или ему просто хотелось так думать. Где-то наверху завозился Гарри, и она поднялась — медленно, тяжело, опираясь рукой о стол. — Я покормлю его, — сказала она. — А ты… делай, что должен. И вышла. Джеймс остался на кухне, глядя на нетронутую чашку чая, которую она поставила перед ним. Чай остывал. За окном вставало солнце, и косые лучи его ложились на стол желтоватыми полосами. Всё было как всегда — и одновременно не так, как всегда, потому что теперь между ними стояли его слова, его «сгнить заживо», его трусливое молчание в ответ на её просьбу. Он думал о завтрашней ночи. О визите к Питеру. О том, что, если чутьё Сириуса не ошиблось, их ждут серьёзные неприятности. Но почему-то теперь, после разговора с Лили, эта угроза казалась менее страшной, чем то, что он натворил собственными руками в собственном доме. Хэллоуин приближался — с его тыквами, с его мёртвыми, с его древней магией, которая, как говорят, делает в этот день границу между мирами особенно тонкой.