Счастливого Хэллоуина

Весть о падении Волан-де-Морта разнеслась по Британии ещё до рассвета. К утру первого ноября совы Министерства магии роились в небе, как потревоженные пчёлы; камины вспыхивали зелёным пламенем; люди, ещё вчера боявшиеся произносить имя Тёмного Лорда вслух, высыпали на улицы в пижамах и мантиях, не веря собственному счастью. В «Дырявом котле» пили за здоровье Гарри Поттера — имени, которое к полудню знал каждый волшебник от Корнуолла до Шотландского нагорья. Мальчик, который выжил. Так его назвали газеты. Так его запомнила история. Ребёнок, переживший смертельное проклятие, — чудо, которому ещё предстояло обрасти легендами, домыслами, пророчествами. Но за легендой стояли два тела в разрушенном доме над Годриковой впадиной, и те, кто знал их лично, помнили не символ, не икону, а живых людей — Джеймса, который смеялся, запрокинув голову, и Лили, у которой было огромное доброе сердце. Римус Люпин узнал обо всём в Уэльсе, в пустом доме, где прятался после очередного задания Дамблдора. Он сидел за неструганым столом, когда в окно постучалась министерская сова, и ещё до того, как развернул пергамент, понял — случилось непоправимое. Такие вести не требуют подтверждения. Они разносятся в воздухе, как запах гари. Он прочитал некролог трижды. Джеймс и Лили Поттеры. Питер Петтигрю, героически погибший при попытке задержать убийцу. Сириус Блэк — предатель, убийца, Пожиратель смерти, схваченный аврорами над руинами маггловской улицы, где он, как писали в «Пророке», смеялся, стоя среди двенадцати трупов. Римус отложил газету. Огонь в камине погас несколько часов назад, но он не замечал холода. Перед внутренним взором проплывали лица — одно за другим, как колдографии в старом альбоме. Джеймс на первом курсе, протягивающий ему шоколадную лягушку: «Ешь, а то бледный». Сириус, ухмыляющийся из-за плеча Сохатого. Лили на седьмом курсе — единственная, кто не шарахался от него после того, как узнала правду о полнолуниях. Питер, робко перебирающий карты в гриффиндорской гостиной. Все мертвы. Или хуже, чем мертвы. Римус не верил в виновность Сириуса — не мог поверить, потому что знал Бродягу так, как знают только тех, с кем делил одну тайну на четверых. Но факты, изложенные в «Пророке», были неумолимы, а свидетельские показания — неопровержимы. Он остался один. Последний из Мародёров. Последний хранитель памяти о том, кем они были до войны, до пророчества, до той октябрьской ночи, которая перечеркнула всё. Он не плакал. За годы войны слёзы кончились — или, может быть, он просто разучился плакать, как разучиваются ходить люди, слишком долго прикованные к постели. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и выдержки, разрасталась пустота. Та самая, которая не заполняется ничем — ни временем, ни местью, ни забвением. Сириус в это время сидел в камере Азкабана. Он не сопротивлялся при аресте. Не потому, что признал вину, — а потому, что вина, настоящая вина, и без того разъедала его изнутри. Он должен был догадаться раньше. Должен был настоять на смене Хранителя. Должен был, должен был, должен был — бесконечное перечисление того, чего он не сделал, прокручивалось в его голове с монотонностью прибоя. Дементоры скользили вдоль камер, и холод, который они несли, был почти утешением — потому что физический холод отвлекал от холода внутри. Сириус держался за единственную мысль, которая не давала ему соскользнуть в безумие: Гарри жив. Джеймс и Лили умерли, но их сын — его крестник — выжил. И пока мальчик жив, у всего этого есть какой-то смысл. Какой именно — Сириус не знал. Но повторял это себе, как мантру, день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Альбус Дамблдор, принимая решения той ночью, думал о том же. Он оставил Гарри на пороге дома номер четыре по Тисовой улице — закутанного в одеяльце, с письмом в конверте и свежим шрамом в форме молнии на лбу. Он знал, что делает мальчика мишенью. Знал, что жертва Лили создала защиту, которой не понимал до конца даже он сам. Знал, что где-то в будущем — через десять, через пятнадцать лет — Гарри Поттеру придётся встретиться с тем, от кого он ускользнул в младенчестве. Но сейчас, глядя на спящего ребёнка в свете уличного фонаря Литтл-Уингинга, Дамблдор позволил себе минуту покоя. Война закончилась. Цена оказалась чудовищной, но война закончилась. Он выпрямился, поправил очки-полумесяцы и посмотрел на небо. Где-то там, за облаками, ещё кружили совы с последними выпусками «Пророка». Где-то праздновали победу. Где-то считали потери. — Счастливого Хэллоуина, Гарри, — произнёс он негромко и, развернувшись, растворился в ночи. Мальчик спал. Ему снились золотистые и летучие сны, что снятся всем детям, ещё не знающим слов «война», «смерть» и «прощание». Ему снился смех. Ему снился свет.