Счастливого Хэллоуина

31 октября — 1 ноября 1981 года

Вечер пришёл стремительно, как всегда в конце октября. Солнце скатилось за холмы, и коттедж Поттеров погрузился в темноту, рассеянную лишь магическими лампами на первом этаже. Ветер, дремавший весь день, проснулся и принялся срывать с деревьев остатки листвы. Сухие листья царапали стекло, ветви стонали, водосточная труба у западного угла раскачивалась с мерным поскрипыванием. Гарри уснул рано — утомлённый полётами на игрушечной метле, смехом и пирогом, которого ему перепало чуть больше, чем следовало. Лили уложила его в колыбель, подоткнула одеяло, проверила, не дует ли от окна. Мальчик спал, как спят только годовалые дети, — на спине, раскинув руки, с тем выражением абсолютного покоя, которое кажется почти невозможным в мире, где существует война. Внизу Джеймс убирал остатки ужина. Пирог почти не тронули — слишком много надежд вложили в его приготовление, а теперь, когда день угасал, аппетит исчез вместе с праздничным настроением. Он собрал тарелки, отнёс в раковину, зажёг ещё одну лампу. В гостиной стало светлее, но свет этот был каким-то неестественным — слишком белым, слишком резким для их старого, обжитого дома. Палочка по-прежнему лежала на диванной подушке. Джеймс не заметил этого. Его рука по привычке скользнула к карману мантии — пусто, но мозг не зафиксировал несоответствия. Сколько раз за эти месяцы он проверял, на месте ли палочка? Сотни. Тысячи. Это стало рефлексом, таким же, как дыхание. Но сегодня рефлекс дал сбой — праздник притупил бдительность, а может, просто усталость взяла своё. Лили спустилась со второго этажа. Остановилась на последней ступеньке, глядя на мужа. — Уснул? — Сразу. Даже сказку не дослушал. — Хороший был день, — сказала она. — Хороший, — согласился Джеймс. — Пирог, правда, подкачал. — Пирог отличный. Ты просто не распробовал. — Она подошла к дивану, опустилась на него, подобрав ноги. — Посидишь со мной? Джеймс сел рядом. На мгновение его взгляд упал на палочку, лежавшую на соседней подушке, и в сознании мелькнуло что-то смутное — надо бы убрать, не дело валяться, — но Лили в этот момент положила голову ему на плечо, и он отвлёкся. Пальцы её нашли его руку, переплелись с ней. Молчание между ними было не напряжённым, как прежде, а почти уютным — тем молчанием, которое возможно только после того, как всё важное уже сказано. За окном выл ветер. Пламя в лампах дрогнуло раз, другой, словно от невидимого сквозняка. Джеймс почувствовал, как по коже пробежал холодок, что бывает от усталости и долгого сидения без движения. — Я люблю тебя, — сказала Лили негромко. — Я знаю, — ответил он, и в голосе его не было небрежности, только тихая, почти будничная уверенность. — Я тоже тебя люблю. Они не знали, что это их последние слова друг другу. Не знали и не могли знать — и в том заключалась единственная милость, которую даровал им этот вечер. Около восьми часов по дому прокатилась дрожь. Она была едва уловимой — не толчок, не содрогание, а какая-то глубинная, почти утробная вибрация, словно само заклинание Фиделиус вывернули наизнанку. Лампы мигнули. Где-то в подполе осыпалась штукатурка. Джеймс вскочил с дивана, и тело его среагировало быстрее разума — рука метнулась к карману за палочкой. Пусто. Мгновение, потребовавшееся мозгу, чтобы осознать: палочка не в кармане. Она на диване. Она осталась на диване, потому что он, идиот, бросил её туда днём, играя с Гарри. Мгновение. Входная дверь распахнулась. Беззвучно. Противоестественно плавно. Засовы и запирающие заклинания, которые должны были выдержать удар тарана, исчезли, словно их никогда не существовало. В проёме, на фоне чёрного октябрьского неба, стояла высокая тень. Джеймс увидел лицо — или то, что заменяло лицо этому существу. Костяной провал вместо носа. Красные глаза с вертикальными зрачками. Щели рта, растянутые в подобии улыбки, лишённой всего человеческого. Он видел рисунки в «Пророке». Слышал описания от выживших — тех немногих, кому довелось столкнуться с Волан-де-Мортом и остаться в живых. Но рисунки и описания не передавали главного — холода, который исходил от этой фигуры. Холода, проникавшего не в кожу, а куда-то глубже, в саму сердцевину существа. — Лили, беги! — крикнул он. — Забери Гарри и беги! Голос его сорвался на последнем слоге. Он бросился вперёд — не думая, не рассчитывая, повинуясь единственному импульсу: задержать, заслонить, дать ей хотя бы несколько секунд. Палочки в его руке не было. Он осознал это на полпути. Осознал, что бежит навстречу смерти с пустыми руками, и в последний миг попытался свернуть, уйти с линии атаки, но было поздно — зелёная вспышка сорвалась с конца чужой палочки и ударила его в грудь. Смерть не была похожа на сон или на обморок. Она была похожа на выключатель. Один миг — и Джеймс Поттер перестал существовать. Тело его, только что полное движения и ярости, рухнуло навзничь, раскинув руки, и замерло у подножия лестницы. Очки съехали набок. Глаза, ещё миг назад горевшие решимостью, смотрели в потолок с тем пустым, никуда не направленным выражением, которое не спутаешь ни с чем. Наверху Лили услышала его крик. Услышала и поняла — с леденящей, парализующей ясностью, — что произошло то, чего они боялись три месяца. Она метнулась к колыбели, схватила Гарри, но бежать было некуда. Окно детской выходило на отвесный скат крыши. Дверь вела обратно в коридор, а из коридора уже поднимались шаги — неторопливые, размеренные, нечеловечески спокойные. Она заслонила колыбельную собой и выставила руки. Пустые. Палочка осталась внизу, на кухонном столе, где она резала пирог. Сейчас это не имело значения — палочка всё равно не спасла бы её от того, что приближалось. Дверь отворилась. Волан-де-Морт вошёл в детскую, и воздух в комнате стал ледяным. Лили видела его лицо — страшное, костяное, с горящими алыми глазами, — но смотрела не на лицо. Смотрела на палочку в его длинных белых пальцах. На кончик этой палочки, с которого уже срывались первые зелёные искры. — Отойди, женщина, — произнёс он. Голос был высоким, почти свистящим, как сквозняк в щели. — Отойди, и я пощажу тебя. Мне нужен только ребёнок. — Нет, — сказала Лили. Голос её был таким же пустым, как руки. — Нет, только не Гарри. Пожалуйста. Только не Гарри. — Отойди. — Нет. Забери меня. Убей меня вместо него. Пожалуйста. Пощади его. Она повторяла это снова и снова — механически, чётко, как заученный урок. Слова, которые не могли ничего изменить, но которые были единственным, что у неё осталось. Волан-де-Морт колебался. Позже, много позже, те, кто изучал тёмную магию, скажут, что он почти согласился — из прихоти, из желания продемонстрировать власть, из мимолётного каприза. Но каприз прошёл. Терпение, никогда не бывшее его добродетелью, иссякло. — В последний раз, — прошелестел он. — Отойди. — Нет. Только не Гарри. Пожалуйста, сжальтесь. Пожалуйста. Зелёная вспышка. Она даже не вскрикнула. Тело Лили Поттер, только что заслонявшее колыбель, опустилось на пол — тихо, почти грациозно, как опускается занавес в конце последнего акта. Рыжие волосы рассыпались по половицам. Руки, которые она выставила в бессмысленной, отчаянной мольбе, упали вдоль тела. Волан-де-Морт перешагнул через неё и наставил палочку на младенца в колыбели. Гарри не плакал. Он смотрел на высокую тень с костяным лицом, и в зелёных глазах его не было страха — только любопытство, то первозданное младенческое любопытство, которое ещё не научилось отличать опасное от безопасного. — Авада Кедавра. Зелёный луч ударил мальчика в лоб. И тогда случилось то, чего не ожидал никто — ни сам Тёмный Лорд, ни Дамблдор, строивший свои расчёты, ни кто-либо из живущих. Заклятие отрикошетило. Ударилось о ребёнка и отскочило — не ослабленным, нет, полновесным смертельным проклятием, — обратно в того, кто его послал. Волан-де-Морт не успел даже вскрикнуть. Зелёная вспышка поглотила его, и тело — высокое, тощее, закутанное в чёрную мантию, — рухнуло на пол детской, а затем исчезло, растворилось, словно его никогда не существовало. Дом содрогнулся. Взрывная волна, высвобожденная разрушением заклятия и исчезновением его создателя, прокатилась по коттеджу сверху донизу. Перекрытия треснули. Стены пошли трещинами. Кусок крыши над детской сорвало и отбросило в ночь, и в проём хлынул холодный октябрьский воздух, смешанный с пылью и дымом. Гарри заплакал — громко, надрывно, тем криком, который невозможно спутать ни с чем, криком ребёнка, пережившего то, чего не должен переживать ни один ребёнок. На лбу у него, чуть выше левой брови, расплывался порез в форме молнии. Кровь ещё не запеклась — тонкая алая струйка стекала по виску и капала на одеяльце. А потом наступила тишина. Плотная, как вода на глубине. Сириус Блэк прибыл на мотоцикле раньше всех. Он не знал, что случилось. Не получал сигнала, не ждал нападения именно этой ночью. Но когда вечером его Патронус, посланный к Питеру, вернулся, не найдя адресата, — когда чутьё, отточенное годами войны, ударило в набат, — он сорвался с места, не раздумывая. Гнал мотоцикл на предельной скорости, плевав на магглов, на Министерство, на все предосторожности. Где-то под Дидикотом он почувствовал что случилось непоправимое. Когда он подлетел к Годриковой впадине, дом ещё дымился. Он не сразу узнал его. Второго этажа почти не было — крыша зияла провалом, стены детской вывалились наружу, камни почернели от копоти. Защитные чары, которые они с Джеймсом проверяли столько раз, исчезли без следа, и дом, столько месяцев не существовавший ни для кого, теперь был виден всем — разрушенный, истерзанный, мёртвый. Сириус спрыгнул с мотоцикла, не заглушив мотор. Бросился к дверям — они висели на одной петле, — ворвался внутрь. В прихожей, у подножия лестницы, лежал Джеймс. Лицо его было спокойным, почти безмятежным — только очки съехали набок да руки раскинуты в стороны. Сириус смотрел на него и не мог отвести взгляда. Он видел смерть много раз. Видел, как гибнут друзья, как падают боевые товарищи, как рассыпаются в прах те, с кем он ещё утром делил трапезу. Но это — это было другое. Это был не солдат, павший в бою. Это был Джеймс. Сохатый. Брат не по крови. Человек, с которым он прожил больше, чем с кем бы то ни было. Сириус не заплакал. Плач был роскошью, которую он не мог себе позволить. Вместо слёз в груди у него разверзлась пустота — глубокая, чёрная, с рваными краями, — и он знал, что эта пустота останется с ним навсегда. Он отвернулся. Поднялся по лестнице — ступени крошились под ногами, штукатурка осыпалась, — и вошёл в детскую. Лили лежала на полу у колыбели. Рыжие волосы, которые он столько раз дразнил в школе (и столько раз получал по заслугам), разметались по грязным половицам. Лицо её было обращено к двери, словно она до последнего мгновения смотрела на того, кто её убил. Сириус наклонился, проверил пульс. Ничего. Он знал, что ничего не будет, но должен был убедиться. А потом услышал плач. Гарри сидел в колыбели, вцепившись пальцами в деревянный бортик, и кричал. Кровь на лбу уже начинала подсыхать, но порез оставался открытым, и алые капли падали на одеяльце. Мальчик был жив. Мальчик был жив, и это было чудо, которое Сириус даже не пытался осмыслить. Он поднял Гарри на руки — осторожно, неуклюже, потому что никогда не умел обращаться с младенцами. Мальчик уткнулся мокрым лицом ему в плечо и продолжал кричать — надрывно, хрипло, безутешно. Сириус прижимал его к себе и чувствовал, как крошечное сердце колотится о его грудную клетку. — Тихо, — сказал он, и голос его был чужим даже для него самого. — Тихо. Ты жив. Ты жив, крестник. Боль от потери жгла где-то за грудиной, но он заталкивал её глубже. Сейчас нужно было действовать. Во дворе загрохотал мотоциклетный мотор — ещё один. Сириус напрягся, палочка сама прыгнула в ладонь, но через секунду он узнал звук. Это был не мотоцикл. Это была маггловская машина, каким-то чудом втиснутая в воздушное пространство над Годриковой впадиной. Хагрид. Великан появился в дверном проёме — огромный, заплаканный, с лицом, перекошенным горем. Увидев Сириуса с Гарри на руках, он остановился. — Блэк... — проговорил он, и голос его, всегда такой гулкий, сейчас звучал по-детски растерянно. — Я пришёл... Дамблдор послал... — Знаю, — оборвал его Сириус. — Я забираю его. Он мой крестник. Хагрид заморгал. Слёзы текли по его щекам и терялись в бороде. — Дамблдор велел... отдать мальчика мне. Он сказал, так надо. Сказал, что для Гарри так будет безопаснее. — Безопаснее?! — Сириус сделал шаг вперёд, и Хагрид отступил, хотя был вдвое больше. — Он мой крестник, Хагрид. Джеймс и Лили назвали меня. Я должен... Он осёкся. Посмотрел на разрушенный дом. На оплавленные камни. На двух людей, лежавших внутри, — тех, кого он любил больше всех на свете. И вдруг понял то, что гнал от себя весь этот вечер: он не справится. Не с ребёнком, у которого на лбу кровоточащий шрам. Не с горем, которое захлёстывало его с головой. Не с яростью, которая уже искала выхода и — он знал это — найдёт его, как только он отдаст мальчика. И ещё — Питер. Мысль о Питере сверкнула в его сознании, как лезвие. Хранитель тайны. Единственный, кто мог выдать адрес. Единственный, кто исчез. Единственный, чьё предательство объясняло всё. Сириус медленно, словно против воли, протянул Гарри Хагриду. Мальчик, почувствовав смену рук, заплакал громче, но Хагрид уже прижимал его к своей огромной груди, бормоча что-то успокаивающее. — Возьми мотоцикл, — сказал Сириус. Голос его теперь был спокойным, как у человека, принявшего решение, от которого нет возврата. — Я знаю, у тебя своя машина, но мой быстрее. Довези его. Довези до места, куда велел Дамблдор. Хагрид заколебался. В его маленьких, заплывших от слёз глазах мелькнуло понимание — смутное, но достаточное, чтобы он спросил: — А ты, Блэк? Ты-то куда? Сириус не ответил. Он бросил последний взгляд на коттедж — на то, что осталось от последнего приюта Джеймса и Лили Поттер, — и на мгновение прикрыл глаза. За этими веками пронеслись образы: школьный поезд, первая встреча, матчи по квиддичу, полнолуния в Визжащей хижине, смех Лили на их свадьбе, маленький свёрток на руках у Джеймса — «знакомься, Бродяга, это твой крестник». Всё кончилось. Всё обратилось в пепел и камень. Он повернулся и, не говоря больше ни слова, аппарировал. Хагрид остался стоять во дворе с плачущим младенцем на руках и остывающим мотоциклом у ног. Ночь сгустилась над Годриковой впадиной. Ветер трепал оборванные занавески в разбитых окнах. И где-то вдалеке, в Лондоне, человек по имени Питер Петтигрю уже ощущал, как кольцо поисковых чар сжимается вокруг него, — и знал, что Сириус Блэк не остановится ни перед чем.